Утро третьего дня

      Баста разбудило прикосновение к волосам, осторожное, но слишком неловкое, чтобы остаться незамеченным. Он сделал глубокий вдох, повёл плечами, пытаясь устроиться поудобнее, но даже на такое небольшое движение всё тело отозвалось тянущей, тупой болью, разбудившей юношу окончательно. Едва сдержав рвущийся с губ тихий стон, Баст не без труда поднял голову — шея ныла просто ужасно, а глаза немного щипало от недосыпа и холодного дневного света. И всё же, увидев прямо перед собой лицо Квоута, юноша не смог сдержать улыбку.       — Баст…       — С добрым утром, Реши. — Выпрямив затёкшую за ночь спину, Баст, по-кошачьи жмурясь, поводил плечами, затем принялся массировать шею. — Извини, я, кажется, задремал. Как ты себя чувствуешь?       — Неважно, но намного лучше, чем мог бы. —  Квоут как-то странно улыбнулся и внимательно посмотрел на Баста, не спеша поднимать голову от подушки. В утреннем свете его глаза казались ярко-зелёными, но какого-то нового, более холодного оттенка. Какое-то время он молчал, затем заинтересованность на его лице сменилась лёгким беспокойством. — Ты что же, всю ночь здесь провёл?       — Мне так спокойнее. — Не стал отрицать очевидное Баст, поднимаясь на ноги и принимаясь потягиваться. — Я боялся, что тебе может стать хуже или понадобится что-нибудь, а затем, видимо, задремал. — Судя по тому, как ныли мышцы, проспал он как минимум несколько часов: тело было как не родное и, стоило юноше сцепить поднятые над головой руки в замок и прогнуться в спине, как между лопаток что-то довольно громко хрустнуло. — Ведьмины сиськи! Который сейчас час?       — Солнце только взошло. — Усмехнувшись, Квоут бросил взгляд в сторону окна, затем неторопливо, с заметной осторожностью сел. — Небо совсем чистое — до полудня посетителей ждать не стоит, а то и до вечера. Все будут в полях. Так что можешь пойти к себе и поспать ещё часок-другой — я разбужу тебя к завтраку.       Перестав потягиваться, Баст непонимающе взглянул на трактирщика, лишь теперь обнаружив, что тот всё это время не без интереса наблюдал за его импровизированной разминкой. Квоут говорил спокойно и даже мягко, а его внимательный, немного усталый взгляд показался юноше ласковым.       Да, поспать в удобной мягкой постели, а затем как следует позавтракать было бы сейчас очень кстати — Баст чувствовал себя вымотанным и морально, и физически. Но ещё он очень хорошо знал своего наставника, и потому, почти не раздумывая, вскинул руки в категорическом жесте и отрицательно помотал головой.       — Нет, Реши. Трижды нет! Я не собираюсь спать, пока ты трудишься!       Квоут на это лишь усмехнулся.       — Обычно тебя это нисколько не смущает.       — Обычно у тебя не сломаны рёбра. — Мрачно напомнил Баст, старательно пытаясь придать своему лицу как можно более строгое выражение. — Тебе лучше отдохнуть и отлежаться хотя бы пару дней, чтобы хуже не стало. Всё-таки вы, люди, куда более хрупкие существа, чем сами о себе думаете.       Глаза Квоута нехорошо сверкнули, но лишь затем, чтобы сразу же потухнуть. Покосившись в сторону стоявшего возле кровати сундука, трактирщик поджал губы и беспомощно уставился на свои руки, неподвижно лежавшие поверх одеяла. Басту показалось, что солнечный свет померк. Нет, на самом деле ничего такого не было, просто сидевший на кровати человек вдруг опустил голову чуть ниже и ссутулил худые плечи, сразу став старше, невзрачнее и словно ниже ростом. Юноша не видел больше его глаз, но знал, что из ярко-зелёных они вновь стали тёмными и тусклыми, как запылившееся бутылочное стекло.       — Ты прав, Баст. Как и всегда. — Горькая усмешка в выцветшем голосе резанула Баста по сердцу, заставив пожалеть о собственных словах.       Несколько дней, — а то и недель, — вынужденного безделья могли свести на нет все попытки юноши вытащить наставника из этого поганого состояния. Полностью предоставленный самому себе и своим мыслям, Квоут становился мрачен и молчалив настолько, что Баст начал бояться молчания.       — По крайней мере, тебе не стоит пока колоть дрова, таскать воду и мыть полы. — Почувствовав, что пауза начинает опасно затягиваться, примирительно произнёс юноша. — В общем, оставь всю тяжёлую работу мне — уж с этим я прекрасно справлюсь.       Трактирщик коротко, отрывисто кивнул — на мгновение его плечи напряглись, словно он сдерживался, чтобы не сказать какую-нибудь колкость, но затем бессильно опустились. Юноша шумно втянул носом воздух, облизал губы, старательно пытаясь собраться с мыслями. Молчание вновь начало затягиваться — в комнате было совсем тихо, как и во всём трактире. Даже на улице, как назло, ничего не происходило, словно треклятый городишко за ночь успешно вымер.       — Я знаю, почему ты на самом деле проиграл вчера, Реши. И ты сам, наверное, тоже это знаешь. — Слова вырвались сами собой так неожиданно, что в первое мгновение Баст даже не узнал звук собственного голоса. Но что-то менять было уже поздно. Помедлив немного, он приблизился к кровати и сел на самый край, затем осторожно придвинулся поближе к Квоуту. Тот смерил его уставшим, бесцветным взглядом.       — И почему же?       — Потому что ты так решил. Настроил себя на то, что проиграешь, ещё до того, как попытался что-то сделать — потому попытка и провалилась. — Понимая, что отступать некуда, выпалил Баст на одном дыхании. Затем, успокоившись, смог продолжить чуть медленнее. — Разве ты не видишь этого, Реши? Ты так хотел убедить других, что слаб, что ничем не отличаешься от обычного человека, что сам в это поверил.       Качнув головой, Квоут вскинул руку, делая ученику знак замолчать.       — Баст…       — Нет уж, будь добр меня выслушать! — Юноша мгновенно ощетинился, как кот, которого попытались погладить против шерсти. — Я понимаю, как важно для тебя сейчас всё это — спокойствие, размеренная жизнь, безопасность. И я не прошу тебя это бросить и вернуться к тому, что было раньше. Но мне не нравится, очень сильно не нравится то, что ты с собой делаешь. Ты же сам говорил, Реши — наша вера способна менять мир. Если ты можешь связывать предметы силой своей веры, если можешь призывать ветер, почему ты думаешь, что не имеешь власти над собственной жизнью?       Удивление, промелькнувшее во взгляде трактирщика, сменилось задумчивостью, и его глаза заметно потемнели. Хотя, может, дело было лишь в игре света, но Баст, закончив говорить, невольно напрягся и закусил губу. Повисло молчание, такое тяжелое, что, казалось, любой неосторожный звук может увязнуть в нём, как вязнут незадачливые муравьи и мошки в капле смолы. Но, хотя оно давило юноше на нервы, того, что мог сказать наставник, он сейчас боялся куда сильнее.       Наконец, Квоут отвёл взгляд и устало покачал головой.       — Не думаю, что всё это имеет значение. Ты сам говорил, что добром моя история кончиться не может. Она уже, считай, закончена, и всё, что мне остаётся — покорно ждать, когда в ней наконец поставят точку. — Скользнув взглядом по комнате, трактирщик посмотрел на свои руки, всё так же бессильно лежавшие на одеяле. Несколько раз сжал и разжал кулаки, словно проверяя, продолжают ли слушаться пальцы. — Я не хочу врать, что мне неприятна и не нужна твоя забота, Баст. Напротив, ты нужен мне намного сильнее, чем может показаться, и я очень ценю всё то, что ты для меня делаешь и готов сделать. Но в последнее время я всё чаще думаю о том, как сильно ты заблуждаешься на мой счёт.       Квоут смотрел на свои руки. Бледный, с расцвеченным синяками лицом и поникшими плечами, он выглядел ещё более уставшим и старым, чем вечером. Словно это и вправду был избитый, потрёпанный жизнью трактирщик — маленький и слабый человек, не знающий, что делать с собственной жизнью.       Баст с трудом подавил желание хорошенько встряхнуть его за плечи — знал, что это бы не помогло.       — Я боюсь, что рано или поздно ты во мне окончательно разочаруешься. Но ещё больше я боюсь, что тебя может коснуться всё то, что на самом деле должно касаться только меня и никого больше.       Юноша несколько мгновений непонимающе смотрел на наставника, затем упрямо нахмурил брови.       — Снова станешь предлагать мне уйти?       Немного поколебавшись, Квоут всё же кивнул.       — Пока — да. Но если пойму, что для тебя становится слишком опасно, я буду на этом настаивать. Тебе незачем так рисковать.       — Но Реши… — Взгляд юноши сделался растерянным — слова трактирщика не укладывались у него в голове, и потому никак не получалось придумать достойный ответ. Заговорить он смог лишь после того, как недоумение оказалось вытеснено нарастающим возмущением. — Нет, ты не можешь так просто прогнать меня! И я отказываюсь поддаваться твоему унынию! Тебя-то самого от всего этого ещё не тошнит?       Переполняемый эмоциями, Баст вскочил на ноги и раскинул руки, пытаясь очертить это самое «всё». Квоут взглянул на него с напускным безразличием, но глаза его вновь начали темнеть.       — Баст, не вынуждай меня повторять. Если тебя что-то не устраивает, если тебе скучно — я тебя не держу.       — Да я не о том, Реши! Пойми же ты наконец! — В голосе юноши послышались отчаянные нотки. — Меня устраивают и Никде, и трактир. И единственный, кто делает из всего этого трагедию — так это ты. Последние месяцы ты только и делаешь, что работаешь, как заведённый, с таким вот жутким пустым взглядом. Всё намываешь, натираешь, стойку вон скоро до дыр протрёшь, уже так наполировал, что её скоро можно будет использовать вместо зеркала.       Не спуская с ученика пристальный взгляд, трактирщик слегка, — пока ещё слегка, — нахмурил брови.       — Мне нравится, когда вокруг чисто.       — Мне тоже. — Не стал спорить Баст. — Но у нас не чисто, Реши. У нас пугающе чисто. Потому что ты уже не знаешь, чем бы себя таким занять, лишь бы не думать, лишь бы подольше не встречаться с самим собой. Я понимаю, что это всё не просто так, что у тебя есть причины, чтобы так поступать. Но в последнее время это уж слишком далеко зашло. Мне страшно даже думать о том, на что ты способен — на сколько частей ты можешь разделять свой разум и в какие жуткие игры с этими частями играть, какие вещи ты способен делать только одним усилием воли. Только что бы ты ни делал, ты не сможешь спрятаться от Квоута — потому что ты и есть Квоут и будешь им, что бы ни случилось.       При звуке собственного имени трактирщик вздрогнул всем телом, так отчётливо, что Баст успел испугаться, что наговорил лишнего. Впрочем, останавливаться было уже поздно. Поджав губы, он приблизился к кровати и снова сел, а затем, помедлив немного, неуверенно протянул руку и осторожно сжал ладонь наставника. Квоут какое-то время сидел совершенно неподвижно, глядя куда-то внутрь себя, но, прежде, чем нервы Баста окончательно сдали, всё же коротко кивнул и бережно накрыл его ладонь своей.       Вновь воцарилось молчание, но уже отнюдь не такое тяжелое, как прежде. Баст даже позволил себе немного расслабиться, прислушаться к тому, что происходит в трактире и за его стенами. Кажется, начал подниматься ветер — юноша такую погоду не любил, но сейчас ему почему-то сделалось спокойнее.       — Я вчера успел перекинуться парой слов с нашим гостем. — Подумав, всё же решил сознаться Баст. — И он сказал на удивление умную вещь. По правде, вначале она показалась мне очень глупой, но, поразмыслив, я решил, что она всё же очень умная.       — Настолько умная, что поначалу кажется глупой? — Трактирщик совершенно неожиданно усмехнулся, словно слова ученика сильно его позабавили. Баст немного расслабился.       — Да, пожалуй, что так. Он совершенно не верит в то, что судьбу человека можно как-то предопределить, но его умная мысль заключалась в том, что, если страшное всё же неизбежно, то не важно, что мы будем делать. Можно, конечно, ждать и бояться. А можно больше не бояться ничего.       — Что, он прямо так и сказал? — Взгляд зелёных глаз трактирщика был скорее насмешливым, чем недоверчивым.       Баст невольно смутился.       — Ну, не прямо так, но именно так я его понял. — На мгновение он сжал руку наставника чуть сильнее. — Мне страшно за тебя, Реши. По очень многим разным причинам. Но больше всего меня пугает то, что ты опустил руки. Может, если бы ты не отчаивался, то нашёл бы выход.       — Я его уже нашёл, Баст. — Устало ответил трактирщик. — Сидеть тихо и стараться больше никому не причинить вреда — это лучшее, что я могу сделать в сложившейся ситуации.       — Ты мог бы сделать намного больше, если бы перестал себя убеждать в том, что тебе это не под силу. — Упрямо повторил Баст. — Я серьёзно, Реши. Сейчас твои дела плохи в первую очередь потому, что ты сам так решил, и я буду твердить тебе об этом, пока ты наконец это не поймёшь.       — А если не пойму? — Помрачневший было Квоут вновь слегка улыбнулся.       — Буду оттачивать искусство зашивания ран и изготовления мази от синяков. — Баст упрямо поджал губы. — Нет, Реши, даже не надейся меня запугать. Я тебя услышал, но я не уйду. Ни из-за скуки, ни из-за железа, ни из-за опасности, ни даже из-за твоей мрачной физиономии, хотя из-за неё мне временами хочется выть и биться головой о стену.       Вздохнув, трактирщик недоверчиво покачал головой.       — Мы ходим по кругу. Но если уж возвращаться к этой теме, то я не никак не могу понять, что тебя здесь держит.       Вопрос застал юношу врасплох — он вскинулся, во все глаза глядя на наставника и чувствуя, как начинают предательски пылать щёки. Неужели Квоут в самом деле до сих пор ничего не понял? Или, как это часто случалось, хочет, чтобы ученик прямо сознался в том, что им обоим прекрасно известно?       Порой Басту начинало казаться, что наставник понимает природу его чувств лучше него самого, но страх принять желаемое за действительное от этого лишь усиливался, как и страх неверным словом или действием разрушить сложившиеся между ними тёплые, доверительные отношения, во многом куда более близкие, чем отношения учителя и ученика или даже двух старых друзей.       — Реши, мне ответить честно?       — Иначе в этом не будет никакого смысла. — И выражение лица, и взгляд Квоута сделались совершенно непроницаемыми.       Юноше захотелось как-нибудь отшутиться, ответить не ложью, но как-то так, чтобы в итоге не сказать ничего конкретного. Но вместе с тем он понимал, что Квоут либо начнёт добиваться ответа со всеми своими хитростью и упорством, либо начнёт строить предположения о том, почему его не получил, и кто знает, к каким выводам при этом придёт. Так что Басту пришлось признаться себе в том, что отступать уже поздно.       И всё же он продолжал сидеть молча, скользя взглядом по лицу наставника, красивому, несмотря на бледность и синяки, и совершенно не представляя, что именно сказать. Не то, чтобы он не думал об этом — напротив, думал очень много, но теперь все слова, крутившиеся в голове, казались пустыми и бессмысленными.       Квоут слегка подался вперёд, выдавая нетерпение — его взгляд при этом сделался внимательным, даже пристальным, и почему-то немного виноватым. Баст смущённо улыбнулся, понимая, что не может справиться с растущей неловкостью, а затем в памяти внезапно всплыли вчерашние слова Хрониста.       Подвинувшись чуть ближе к Квоуту, Баст поднял руку и лёгким, почти невесомым движением убрал с его лица непослушные рыжие прядки. Замерев на пару мгновений, скользнул по нему взглядом, ненадолго задержавшись на бледных губах, а затем подался навстречу. Не настойчиво, как делал обычно с женщинами, которые только того и ждали, а осторожно и нерешительно, одновременно боясь спугнуть и спрашивая разрешения.       Почувствовав на своём лице чужое горячее дыхание, юноша прикрыл глаза и по-кошачьи ласково потёрся кончиком носа о щёку и нос Квоута, затем легонько коснулся губами его губ, вначале верхней, потом нижней. Трактирщик не отшатнулся и, кажется, даже не напрягся — может, это ещё ничего не значило, но Баст, немного осмелев, поцеловал его в самый уголок рта. Ему хотелось сделать это осторожно, а вышло неловко, но как-то по-мальчишески нежно, словно он никогда раньше ничего подобного не делал.       Квоут не шелохнулся, только, кажется, ненадолго задержал дыхание — сердце юноши в этот момент пропустило удар. Не открывая глаз (если и было что-то, чего Баст сейчас боялся больше всего на свете, так это встретиться взглядом с наставником), он попытался отстраниться, чувствуя нарастающую неловкость. Пожалуй, лучшее, что Баст теперь мог сделать — это молча встать и уйти, а затем не показываться Квоуту на глаза как можно дольше. По крайней мере, это была первая мысль, пришедшая юноше в голову, а ничего другого он придумать не успел.       — Баст, Баст… — Голос Квоута прозвучал совсем тихо, но в нём появились незнакомые ученику низкие бархатные нотки, от которых Баста бросило в жар. Ладонь трактирщика со спокойной уверенностью легла ему на голову чуть пониже затылка, мягко надавила, вынуждая вновь приблизиться.       Ощутив мягкое прикосновение к своим губам, юноша радостно подался навстречу, чувствуя, как дыхание перехватывает от восторга, и податливо приоткрыл рот, позволяя увлечь себя в поцелуй, тягучий и сладкий, как густой мёд. В движениях Квоута не было ни требовательности, ни жадности — его ладонь, слегка взъерошив волосы, опустилась на шею Баста, приятно согревая, но не удерживая и не давя. Было в этом прикосновении что-то успокаивающее и одновременно придающее уверенности. Осмелев, юноша на какое-то время даже перехватил инициативу, игриво прикусив нижнюю губу Квоута и с удовольствием ощутив, как тот улыбается.       Баста тянуло обнять наставника, прижать к себе, делясь с ним своим теплом, но даже это казалось ему лишним: не хотелось нечаянно причинить боль. Возбуждения он не чувствовал, только всё растущую нежность и радость — ему вдруг стало так легко-легко и спокойно, что захотелось смеяться. Не в силах сдержать улыбку, юноша прервал поцелуй, и какое-то время они с Квоутом сидели молча, прижавшись друг к другу лбами и не открывая глаз.       Впервые за долгое время молчание нисколько Баста не тяготило, а воцарившаяся в комнате тишина, нарушаемая лишь шумом усиливающегося ветра, показалась ему спокойной и уютной.       — Реши, что бы ни случилось, я останусь с тобой. — Произнёс он спустя некоторое время, отстраняясь — ладонь Квоута при этом скользнула по его шее и скуле, остановившись на щеке. Улыбнувшись, Баст накрыл её своей.       — Спасибо тебе. — Губы трактирщика влажно блестели, а в выражении пронзительно-зелёных глаз вдруг появилось что-то такое, от чего у юноши по спине побежали мурашки. На мгновение ему показалось, что взгляд Квоута проник внутрь него, так глубоко, насколько даже сам Баст ещё не заглядывал, и угнездился в груди, прочно и уютно. Но затем трактирщик слегка наклонил голову, опустил глаза, и наваждение исчезло.       Юноша почувствовал, как ласково движутся его пальцы, затем ощутил осторожное прикосновение к губам. Трактирщик слегка нахмурил брови, выражение его лица сделалось строгим.       — Ты бы всё-таки занялся собой… У меня настойка есть, горькая ужасно, но помочь должна, если не будешь забывать полоскать.       Невольно коснувшись языком выбитого зуба, юноша поморщился и лишь теперь ощутил во рту привкус крови, к которому, видимо, уже успел привыкнуть.       — Да я разберусь как-нибудь. — Он смущённо опустил взгляд, не видя, но чувствуя, как наставник качает головой. — Не волнуйся за меня. Ничего мне не будет.       — Баст, ты можешь хоть иногда делать так, как я говорю? — Голос звучал крайне укоризненно, но, встретившись с Квоутом взглядом, юноша увидел в его глазах только беспокойство и пока ещё сдержанную нежность. — Когда закончишь, нужно будет принести воды и дров — я немного приведу себя в порядок и займусь завтраком.       Баст улыбнулся.       — Ладно, Реши, как скажешь.       Он уже начал вставать, когда Квоут вдруг подался вперёд и, притянув его к себе, крепко обнял, словно не желая отпускать, а затем коротко поцеловал в слегка приоткрытые от удивления губы.       — Всё, теперь иди. Если наш гость уже проснулся, скажи ему, что я спущусь немного позже.       — Готов поспорить на бутылку бузины, что он ещё вовсю дрыхнет. — Фыркнул Баст, вставая с кровати. Он всё ещё чувствовал себя уставшим и разбитым, так что желание забраться к наставнику под бок и поспать ещё хотя бы немного, с каждой минутой становилось всё сильнее. Чтобы не поддаться ему, юноша поспешил покинуть комнату, напоследок задорно улыбнувшись выпутывающемуся из одеяла Квоуту, показавшемуся вдруг каким-то особенно рыжим.