Однажды в оккупированной Франции

Ночью Альдо снился дурной сон: он снова был собой, отчаявшимся и двадцатипятилетним, стоящим среди расставленных на плацу двадцати пяти отчаявшихся людей, с затягивающейся петлёй на шее. Казни через повешенье в Штатах проходят просто: ты стоишь на подложенном под ноги деревянным чурбане под уже не греющем тело солнцем до тех пор, пока федеральный палач не выпихнет его у тебя из-под широким, спокойным движением человека, привыкшего к исполнению своей равнодушной работы, а потом — свободной грудью, но передавленной шеей ловишь последнюю щепотку воздуха, который больше тебе никогда не вдохнуть. Вены кажутся бороздами по мере того, как верёвка затягивается туже: дышать ты больше не можешь, но ещё в силах вспоминать — первее всего ты вспоминаешь утро, когда к тебе приходило трое — караульный, священник и палач. Первый из них молчал угрюмой решительностью, второй — поднимал влажные глаза в лицо и кротко убеждал, что на небесах тебя ждёт жизнь получше этой. Третий всегда честнее всех: он говорит сухо и коротко, чеканит слова, как заключённые — шаг перед тем, как подняться на помост — федеральный палач объясняет, что обычно казнь длится не более получаса — получас для таких, как ты; пятнадцать — для худощавого сокамерника чуть постарше тебя, и десять — для того щуплого парнишки, что звал мать целый вечер перед тем, как в камеры принесли ужин. Когда ты спрашиваешь, почему ты больше не слышишь его голоса — тебе отвечают: спит, выдохся, молится — каждое из произнесённых слов запечатывается на губах таким же враньём, как и последняя улыбка висельника. Когда в твоей глотке начинает не хватать воздуха, голова идёт зыбким кругом, как от мстительного запаха перепроданного виски, который ты толкал местным пьяницам, имевшими охоту до хорошей выпивки подешёвке: схожее ощущение ты испытываешь, когда сухим летним вечером забываешь отпереть окна в доме и вдыхаешь грудью и носом — но на виселице такого не случается. Солнце глядит уныло, совсем не освещая задыхающиеся лица: ему больше интересно кропотливо расставленные в округе фигуры надсмотрщиков и пары зевак, каждый из которых ставит цент на то, чья верёвка передавит шею быстрее. Ты помнишь, что оно было ярче, когда обнимало брошенные домишки вашего городка, когда ты приносил вырученные гроши больной матери или играл в салки с младшим братом — но заключённых привозят ровно в полдень, а на казнь отправляют ровно в шесть часов вечера: шесть часов, каждый из которых приближает тебя ближе к могиле. Они спрашивают, будешь ли ты просить последнее слово, будешь ли говорить со священником или обедать перед смертью: следует отвечать тремя словами на все три предложения: «Пошли на хер». Пошёл на хер лживый шериф, пошли на хер федеральные власти всех грёбаных штатов этой страны, — пошёл на хер каждый сраный ублюдок, готовый вздёрнуть человека, как скотину, безо всякого суда и следствия. Ещё утром их было двадцать пять человек — молодые парни, отправленные на казнь властями за то, что каждый из них выживал так, как мог. Ему было двадцать пять, когда сначала их осталось двадцать, потом — четырнадцать или тринадцать — отяжелевшие глаза начинали слипаться, унося в медленный и затяжной сон; он не чувствовал ничего, кроме захлестнувшего душу отчаяния: ничего, кроме отчаянных мыслей о матери и Микки — даже давящей боли в шее. Он не помнил, сколько человек осталось, когда удручённое солнце ушло за облака, сколько минут он не мог нащупать ногами землю, как всегда находил в реке, когда только учился плавать — и когда на плацу появился человек с мягкими глазами и блестящим жетоном федеральных властей на груди — это был не шериф: это он помнил до сих пор, спустя одиннадцать лет — его расставленные руки, будто сошедшие со страниц Библии, голос, отдающий ускользающей жизнью и кричащий: «Амнистия!» Живыми на плац заходили двадцать пять человек — замертво упало двадцать четыре. Замертво упал висельник, оставивший в Гринвиле жену и пятилетнюю дочь, через троих — белобрысый юнец, делившийся с сокамерниками сигаретами, а рядом с ним — веснушчатый патлатый парнишка, который прошлым днём читал ему Библию. Он прижал руку к горящему горлу — и не почувствовал крови. Пыль и земля комьями забивались в глаза и рот, дыхание свистело, вырываясь из глотки тихим шелестом, однако воспоминаниях он до сих пор помнил цвет его глаз, пальцы, бродящие по строчкам заповедей, но только не во сне: превозмогая боль и страх, одурманенный этой болью, он отхаркнул слюну и кровь — и заглянул в суженные глаза молодому мертвецу, чтобы навсегда сохранить в лоскутках памяти их цвет — карий или серый — и проснулся. Некоторое время Альдо лежал с закрытыми глазами, нарочно не шевеля ни руками, ни ногами, и слабо надеясь, что сон, как это обычно бывает после внезапного пробуждения, вернётся к нему снова во время принятия неохотного, но вынужденного решения — вставать или нет, — однако теперь он видел перед собой не виселицу и не человека, замертво упавшего перед ним на песок с затянувшейся петлёй на распухшей шее, а лишь темноту — и больше ничего. Пробивающийся из общей комнаты свет с приходом утра смахнул с него остатки ночных переживаний, и собственный сон вдруг показался Альдо смятым и совсем неразборчивым. Он проспал долгие десять часов, а, может — и все двенадцать, — и должен был бы чувствовать себя отдохнувшим; светлые отблески пробивающегося солнца настырно скользили по сомкнутым векам, но на душе отчего-то было так тяжело и пусто, будто он и вовсе не смыкал глаз всю ночь. От душного воздуха в голове вскоре сделалось ясно, где-то на улице яро копошились люди, и Альдо, неохотно потянувшись, чтобы несколько размять мышцы, с трудом сел, расправив плечи: от непрерывного лежания на лавке, твёрдой, как мешок, нагруженный белой комовой извёсткой, у него болели лопатки, поясница и, кажется, онемели суставы. Вмятое в стену напротив неровным квадратом окно не было зашторено, и в помещении двумя широкими бледными тенями светлели солнечные пятна — от двух поперечных карнизов и до передней, в которой было гораздо холоднее, чем Альдо предположил вчерашним вечером. Наконец-то поднявшись, Альдо рассеянно прошёл по заставленному коридору в общую комнату, слыша, как в такт шагам скрипят половицы. Все спальные мешки пустовали, будто вчерашний вечер так и не уступил место тоскливому рассвету, однако солдатский стол, казалось, сделался ещё грязнее, чем был прошлым вечером. Вчера Альдо заснул сразу, как голова его только коснулась досок, измученный мыслями и скопленной за день усталостью, и не застал лягушатников, возвращающихся со службы; потому сейчас корпус показался ему одиноким и оставленным — французы должны были уйти ещё ранним утром, и только в воздухе стояла плотная, душная стена табака. Он походил ещё немного — рассмотрел оставленные на захламлённом солдатские консервы, и не унятый за два дня голод поселил в душе злость — лягушатники могли потрудиться оставить своего языка, помня, что он не знает французского, — однако знакомая сердцу обстановка быстро рассеяла беспочвенный гнев. «Ланда, — понял Альдо наконец. — Морис доложил о решении генерала подполковнику: поэтому лягушатники не оставили мне переводчика». Напоминание о жалобно хныкающем фрице отрезвили собственные мысли лучше, чем утренний нагоняй холодной водой в войсках: спросонья Альдо совсем позабыл о Ланде и тут же, устыдившись этой своей забывчивости, проморгался ещё раз и принялся искать глазами вокруг. Альдо помнил, что за те прежние пять дней, которые он знавал этого трусоватого фрица, Ланда каждый раз вставал позднее его, привыкший, видимо, к размеренным будням старших офицеров, но сейчас раздражение его изнеженностью превратились в тревогу. Альдо повертел головой и наконец обнаружил фрица на том же месте, где и оставил его вчера: Ланда лежал на животе, укрывшись пальто с головой — и не двигался. «Живой он там вообще?» — обвилось вокруг сердца скребущее чувство волнения, а вслед за ним в душу вернулся вчерашний стыд: Ланда не отличался большой силой духа, а из-за прошлой своей истерики его вполне мог хватить удар. Альдо решил было даже подойти, чтобы проверить Ланде пульс, но здесь фриц вдруг завозился под пальто и, обратившись к кому-то во сне по-немецки — может, снова к своему почившему радисту, — перевернулся на правый бок и повозился ещё немного, пытаясь найти более удобное положение для сна. Спальный мешок, на котором спал фриц кое-как мог бы вместить двоих — однако Ланда, прижавшись худыми коленями к дощатой стене, занимал гораздо меньше места, чем мог бы. «Что он — в самом деле сдохнет от того, что разревелся? — подумал Альдо с досадой, передумав подходить к нему. — Единственный непоправимый удар, который я нанёс ему вчера — удар для его полковнического самолюбия». Альдо не захотел будить Ланду и, удостоверившись только, что тот не сдох за ночь, вышел под осеннее небо. Едва он сошёл с крылечных ступеней, пошатываясь не от выпивки, но спросонья, солнечный свет ударил в глаза, больше не сглаженный стенами солдатской казармы. Французы проснулись гораздо раньше его, оживив часть своей картавой речью: он подоспел прямо к обеду. Солдаты сидели на расстеленных плащах, стояли возле крылец с мисками в руках. Мимо Альдо, переговариваясь, прошёл наряд караульных, жующих хлеб, — и желудок снова с силой скрутило так, будто перетянув его жгутом изнутри — ему ужасно хотелось есть. Альдо постарался припомнить, из какого корпуса вчера выходил лейтенант Бонне — в Штатах лейтенанты, что старшие, что младшие, имели привычку трапезничать вместе со своими сослуживцами из младшего офицерского состава: сержантами и старшинами; иногда к ним подбивались самые смелые из рядовых — те, которые могли обменять зажигалку на пару-тройку крепких сигарет или помочь с нарядами. Старшие офицеры предпочитали не покидать насиженные места в штабах, по обыкновению объединённые общей пепельницей, пачкой новых папирос и ходящими по взводам сплетнями. Альдо миновал два соседних корпуса, завернул и узнал лейтенанта Бонне по широкой спине: француз стоял в окружении троих солдат, размеренно куривших возле пристроенного склада — двое старшин и старший прапорщик, если судить по погонам. — J'ai la moitié des gens dans les travaux de terrassement — pourquoi devraient-ils manger de la soupe avec de la viande plutôt que de la viande avec de la soupe? ¹⁾ — смеялся со своими сослуживцами лейтенант Бонне, слишком увлечённый собственным картавым рассказом, чтобы замечать ещё кого-либо вокруг себя. В правой руке он держал миску с супом, в левой — ложку, и Альдо снова между делом вспомнил, что француз был левшой. — Ce n'est pas un jeu de mots drôle, Maurice, ²⁾ — отвечал лейтенанту Бонне один из старшин, кривя рот. Альдо громко свистнул. Лейтенант Бонне обернулся, узнав затонувший в прочем шуме отзвук голоса по вчерашнему вечеру, и, заулыбавшись, приветственно помахал Альдо рукой. — Я не хотеть вас будить, — объяснил лейтенант Бонне после того, как обменялся с Альдо взаимными рукопожатиями, а потом сказал, широким жестом обведя трёх других французов: — Позвольте представить вам моих сослуживцев: Готье — он вчера обыграть меня в трёх конах из четырёх. — Старший прапорщик, сидящий на нижней ступени крыльца, поднялся, первый из старшин затушил сигарету о перила. — Et [и (фр.)] Вивьен — он тоже не говорить по-английски, но видеть вы его уже не впервые — вы встретиться прошлым утром. После лейтенант Бонне представил Альдо своим сослуживцам уже на французском, и все трое поочерёдно пожали ему руки. Альдо почувствовал лёгкое смущение от того, какое нескрываемое, почти трепетное восхищение выразилось на лицах младшего офицерского состава, когда лейтенант Бонне произнёс его имя, но с первым рукопожатием ответил остальным французам парой исковерканных фраз, которые по памяти лягушатники использовали при обоюдных приветствиях, улыбнулся и обрёл прежнюю уверенность. — А вы не показать моим товарищам своего переводчика? — полюбопытствовал лейтенант Бонне заговорщицким тоном и продолжил, обернувшись к своим сослуживцам: — Вся часть только и говорить о нём. Все хотеть посмотреть на человека, что проложить себе путь из полковников в одураченные простофили. — Мой переводчик дрыхнет без задних ног, — сказал Альдо, снова с неохотой вспомнив плаксивое нацистское нытьё: надо будет тоже принести фрицу чего-нибудь с продовольственного склада — сам Ланда за сегодня точно не поднимется. — Я не захотел его трогать — когда он молчит, от него меньше вони. Лицо лейтенанта Бонне выразило досаду — поначалу. — Если ваш фриц не намереваться вставать к обеду… Вы, наверно, голодны, — спохватился француз наконец, и обрывочные мысли развеяло облегчение. — Пойти со мной, лейтенант — я показать вам кухню. Ему предоставили тот же нехитрый обед, которым потчевали и остальных солдат: французский фасолевый суп, хлеб и пару сухарей, об которые можно было переломать себе все зубы. Если прошлым вечером Ланде удалось перебиться консервами, то он сам не ел около двух суток — и оттого и первое, и второе, и третье, мало чем отличающиеся от военных трапез в родных Штатах, показались Альдо необычайно вкусными. — На передовой дела с поставками на фронт обстоять лучше, чем в тылу — тыл работать на фронт с тех пор, как Monsieur de Gaulle возглавить Сопротивление. — Лейтенант Бонне прожевал свой хлеб. Альдо по жестам понял, что француз попросил сослуживцев обождать возле солдатской казармы, занятый тем, что знакомил его с внутренним обустройством части — и теперь говорил только на английском. Большинство из французов, что понимали американское наречие, явно выучили его недавно и по привычке часто заменяли чины родными словами, и Альдо приходилось переспрашивать, что означает то или иное слово, но вопрос, который задал ему лейтенант Бонне после того, как показал полевую кухню, Альдо разобрал и на его ломаном английском: — А как поживать Андерсен? Он по-прежнему ни с кем не разговаривать? Альдо не сразу догадался, что речь идёт о Ланде. — Андерсен? — не понял Альдо. — Вы фрицу уже и новое погоняло дали? — Да, — согласился лейтенант Бонне и тут же довольно заулыбался, как человек, страшно довольный развязкой собственной шутки и ждущий признания её остроумности от остальных слушающих, и проговорил за своей широкой улыбкой: — Мы с товарищами решить, что «Жидолов» для него теперь слишком солидно. — А почему Андерсен? — Альдо не собирался спорить с последним заключением француза, однако никак не мог соотнести общее между Ландой и датским сказочником, особо любимом Микки — у Ланды и Андерсена не было ничего общего, кроме имени; даже изначальные корни — тоже не те. — Потому что имя одинаковое? — Я не быть в силах удержаться и рассказать своим товарищам о произошедшем на допросе, проводимом monsieur Ришаром. — Отвечал француз просто. Когда лейтенант Бонне улыбался, пышные усы на по-гусарски слепленном лице его шевелились, и француз становился похож на сытого кота. — Мы прийти к выводу, что между вашим фрицем и Гансом Андерсеном есть много похожего — например, их общая тяга к выдумкам. И добавил, ухмыляясь: — Вы сами помнить, какие сказки он нам на допросе рассказывать. Альдо тоже не удержался от слабой, но сердечной улыбки — слова француза несколько подняли ему настроение. После они быстро и ладно разговорились о вчерашней игре в покер — поутру Альдо не хотел трепать о войне, а лейтенант Бонне мог болтать обо всём в равной мере: рассказав о вчерашнем проигрыше, он предложил составить Альдо компанию до возвращения в казарму той уверенной и обаятельной манерой человека, любящего и умеющего хорошо потрещать — самому же французу нужно было забрать сигареты из корпуса. — А вы хотеть коньяка? — оживился лейтенант Бонне, когда они свернули на узкую тропинку, ведущую к продовольственному складу самым коротким из прежних путей. — Прекрасный коньяк! Американцы предпочитать виски, но вы много упускать, не пробуя коньяк, выпущенный Валансом — гордость Франции! Возле вытянутого, недавно достроенного здания, служащего полевой кухней, толпилось целое сборище лягушатников в ожидании порции дневной выпивки. Вытянутый старшина ругался, наливая коньяк в подставленные рюмки, приставленный командир одного из взводов следил, чтобы какой-нибудь из французских умников не подлизнул к заготовленной выпивке дважды. Солдаты подходили к старшине поодиночке или компанией из двух-трёх человек, кто-то опрокидывал стопку сам, кто-то — чокался с сослуживцами, но всё лягушатники, как один, покидали старшину с довольными, повеселевшими лицами. — Полковник Ланда вчера страшно разобиделся на вашего драчливого майора и уже по горло отпоил меня своим нытьём. — Альдо не любил коньяк и к тому же вспомнил, что уже пил вчера. — Сегодня мне придётся выслушать ещё — на поддатую голову я не смогу сообразить, что он вообще от меня хочет. Лейтенант Бонне выразил сожаление о том, что ему всё же следует попробовать превосходный французских коньяк, однако настаивать не стал — Альдо начинал нравиться этот француз, говорливый и охочий до выпивки. Караульные у продовольственного склада талона не попросили у них обоих: лейтенант Бонне объяснил, что подполковник отдал распоряжение пропускать его за пайками без предварительного досмотра сторожевых и повторно приносит извинения за неподобающее поведение старшего офицера. За это время Альдо несколько отошёл от тревожащего сна, и окружающая обстановка показалась ему не такой гнетущей. Они вернулись в корпус получасом спустя той же дорогой, которую ему показали вчера вечером после разговора с генералом — Альдо думал, что за их отсутствие Ланда поднимется на ноги, но он по-прежнему спал, нечасто, но глубоко дыша, успокоив душу несколько — пусть уж отоспится после вчерашнего припадка. — Разбудить его? — полюбопытствовал лейтенант Бонне, кивнув на Ланду мельком. — Вчера Андерсен не изволить ни с кем из нас разговаривать, но я потесниться и отдать ему своё место — мне быть несколько неловко оставлять его у дверей: пока вы говорить с генералом, мне казаться, что он вот-вот расплакаться. — Пущай спит, — бросил Альдо небрежно. Он прошёл за французом внутрь корпуса и уселся на край матраса рядом с Ландой — через два спальных мешка от окна и в самом деле было теплее всего. — Мне его ещё долго терпеть его бестолковое нытьё. Надо будет — подниму. — И, вздрогнув, решил поскорее переменить тему: — От моих людей не слышно ничего? — Ещё нет. — Лейтенант Бонне замялся, и Альдо с тоскливой досадой догадался, что никаких новостей из Виши не приходило. — Как только быть известия от прочих штабов разведки, я немедленно доложить вам. — А как дела обстоят в Нормандии? — Альдо надеялся, что хотя бы эта новость порадует его. — Наши ещё не вытеснили поганую немчуру с вашего побережья? — В наших рядах ходить слухи о том, что наступление должно завершиться победой к середине ноября: немцы терпеть проблемы с поставкой техники. — Француз хохотнул. — На самом деле, вы знать... Может, француз говорил излишне громко — голос у него был басистый, на проглатываемых окончаниях со свистом вырывающийся из широкой груди, — может, Альдо случайно сделал неосторожное движение рукой, но Ланда вдруг беспокойно заёрзал на матрасе и высунул голову из-под ворота пальто, как бы готовясь встать. — Darf ich bitte leiser sein? ³⁾ — обратился к ним Ланда через плечо: спросонья он не понял, с кем разговаривает. — Wie oft muss ich Ihnen noch einmal sagen, dass ich nicht im Amt bin? ⁴⁾ — Процедил Ланда с раздражением, поискал рукой подушку, но, так ничего рядом не обнаружив, неразборчиво сказал ещё что-то и влез обратно. Альдо сделал выразительный знак лейтенанту Бонне, чтобы тот говорил тише: Альдо не знал, как вести себя с Ландой после вчерашнего припадка и хотел оттянуть момент его пробуждения хотя бы до сегодняшнего вечера — к вечеру он хотя бы сможет придумать, как и что говорить. Сейчас же осипший голос Ланды только потревожил в груди несколько унявшийся утром стыд, и Альдо против воли, но с ясностью вспомнил его зарёванное, избитое французом лицо: за свою злую шутку и за то, что произошло за ней, Альдо до сих пор было неловко. Вчера Альдо надеялся, что это чувство пройдёт за ночь — но оно не проходило. — Что он нам ляпнул? — Впервые за год Альдо пожалел, что не знает немецкого: так бы он смог разобрать, что Ланда там себе бормочет. Альдо отвернулся от Ланды, снова задышавшего спокойно и глубоко, и перевёл взгляд на стоящего перед ним француза — может, лейтенант Бонне немного разбирается в немецком. — Он принять нас за немецких солдат: я думать, что ничего хорошего ваш фриц нам не сказать. — Понизив голос, лейтенант Бонне заговорил медленнее и чётче, а затем поинтересовался, подняв брови: — А сколько всего языков знать Андерсен? Три? — Три? — Альдо едва удержался, чтобы снова не заговорить на повышенных тонах. — Пять, Морис, пять. — Альдо начал по очереди загибать пальцы правой руки. — Английский, итальянский, немецкий, французский; иврит, мать его, иврит. — Ланда ещё не успел похвастать своими познаниями в иврите, но Альдо и не собирался его об этом спрашивать. — Он мне уже все уши этим промандеть успел. — Видимо, в СС Андерсену было совсем нечем себя занять. — Лейтенант Бонне тяжело вздохнул. После француз отодвинул сапоги Ланды ближе к столу, присел на корточки и зашарил рукой под левым краем матраса — между ним и стеной в досках зияла небольшая расщелина. Лейтенант Бонне порылся ещё немного и вытащил нычку — небольшой свёрток, завёрнутый в посеревший от пыли платок: сигареты. Лейтенант Бонне на глаз осмотрел сохранность упаковки, подал Альдо одну пачку, другую засунул себе в карман кителя. «Сигареты, — спохватился Альдо наконец. И подумал, вдохнув полной грудью воздух, от передней и до посветлевших окон, выходящих во двор, страшно провонявший табаком: — Ланда на сносях же». — Морис, — позвал Альдо француза, когда лейтенант Бонне поднялся на ноги, недовольно кряхтя и отряхивая колени. И продолжил, обведя корпус рукой: — Вы же здесь всем заправляете? Лейтенант Бонне насторожился, но кивнул, соглашаясь. Альдо дал себе время собраться с силами и заговорил быстрее, чем француз смог бы распознать неловкость на его лице и глупую ложь в словах: — Вы можете попросить своих людей курить на улице, а? — попросил Альдо француза как можно спокойнее, хотя в речи его можно было угадать смущение. — Если вас не затруднит, Морис. Я с шестнадцати лет облюбовал американский нюхательный табак, и от сигаретного дыма у меня страшно раскалывается голова. — Извинить меня, — лейтенант Бонне смутился, усы его опустились вниз, и Альдо с облегчением понял, что француз ему поверил. — Я оповестить своих людей курить на улице. Почему вы раньше мне не сказать? «Потому что у курильщика с двадцатилетнем стажем не будет болеть голова от какого-то сраного французского табака», — подумал Альдо, но оставил ответ при себе. Вчера он отпаивал Ланду водкой — от четверти бутылки с ним не должно было случиться ничего дурного, но молоденький фриц Ланды ему бы за это всё равно спасибо не сказал. Когда лейтенант Бонне распрощался с Альдо до вечера и оставил корпус, Альдо задумался и от нечего делать воссоздал в памяти июньскую ночь на окраине Парижа, чтобы более ясно вспомнить того несчастного радиста; Альдо увидел его сидящим за мигающим пультом управления рации и живо переглядывающегося с Ландой — невысокого, с жидкими светлыми волосами и узенькими, влажными голубыми глазами, на вид простого, глуповатого — вместе с Ландой они определённо не смотрелись. Радист Ланды — Герман: Альдо зачем-то запомнил, что его звали Германом, однако по имени называть не хотел из принципа, — терялся на фоне своего полковника: в мыслях Альдо сравнил неудавшуюся физиономию адъютанта с холёным лицом Ланды, с его своевольным подбородком и узкими надменными губами — что Ланда нашёл в нём такого? Альдо не смог удержаться от дурной идеи и представил, как молоденький фриц, пыхтя и стараясь, трудится между бёдрами пискливо постанывающего Ланды, и от души просмеялся про себя, подумав, что Ланда, кончая, мог бы томно повизгивать имя своего радиста поочерёдно на всех пяти выученных языках. Это на некоторое время развеяло чувства, от которых Альдо никак не мог избавиться во французском корпусе, и Альдо, продолжая посмеиваться, вернулся в залитую солнцем часть. Однако радость его продлилось недолго: остаток дня прошёл в мучительном непонимании, куда податься и деть сегодняшний вечер — Альдо не знал, чем занять себя, и бездумно бродил по части. Солдаты сменяли друг друга на карауле, гремели, сторожевые от скуки брякали ружьями и выкидывали военный артикул при появлении старших по званию. Глядя на шастающих вокруг него французов — кого-то попарно, кого-то по отдельности, — Альдо как никогда остро ощущал тоску, но старался не думать об этом — мысли о собственных сослуживцах были ему тяжелы. Почти все из лягушатников были задействованы в земляных работах: видно, от вышестоящего руководства было дано распоряжение основательно готовиться к обороне. Альдо старался не мешать и солдатской службе и держаться корпуса лейтенанта Бонне, чтобы не раздражать лягушатников. Возле низкой пристройки к амбару Альдо нашёл бочку с водой, из которой солдаты брали воду по утрам для умывания и, зачерпывая воду глубокими горстями, обмыл себе голову, лицо и руки. Холодная вода несколько оживила его, широкой рукой смахнула утреннее оцепенение, однако ещё не зажившие после нападения краутов на первую французскую часть того нерасторопного капитана костяшки засаднили, и Альдо снова против воли вспомнил о Ланде — щека у него, верно, болит ещё больше: тот коренастый майор постарался на славу. Спустя около получаса на глаза Альдо попался секретарь подполковника Клеморна; куда-то спешащий с ворохом полевой документации у груди и в прежней своей мятой, сдвинутый на бок пилотке, он обменялся с Альдо взаимными приветственными кивками. С каким-то мрачным предвкушением Альдо вдруг захотел наткнуться на майора Леграна и спросить у старшего по званию лично, что он вчера сказал ему на допросе, но Альдо заставил себя быстро отбросить эти мысли: они страшно злили его. Альдо вернулся в корпус к пяти часам вечера, когда на небе проявился первый намёк на сумерки, а осенний ветер крутил пыль на протоптанной солдатскими сапогами главной дороге: к осени погода стремительно портилась, и незаметно для глаза прежде пестрящие зеленью деревья пожелтели. Несмотря на промозглый сезон, на ночь дверь в корпус не запиралась, чтобы солдат, надумавший вдруг встать глухой ночью, не шумел, и в передней было холодно, а в помещении — одиноко и пусто: Альдо не хотелось этого признавать, но без бойкой, жизнерадостной болтовни Ланды в окружении незнакомых слов и людей он чувствовал скуку. Несколько постояв в дверях, Альдо мрачно подумал, что, скажи он Ланде правду сразу — бывший полковник СС без зазрений совести расцеловал бы ему руки и даже словом не упомянул о том, что Альдо грозил клеймить его, едва вытащив из петли. Сегодняшний день бы прошёл спокойно, после вчерашней исступлённой злости Альдо не был бы раздражающе слаб, устал, и как будто бы утомлён; наступил такой же тихий и спокойный вечер, он смог бы выпить с французами и возвратиться в корпус, зная, что и без того запуганный фриц по пробуждению не будет шугаться его, теперь, ожидая, по всей видимости, побоев. Он смог бы лечь на вещмешок, не отлежав на лавке спину — и поиграть с Ландой в его дурацкие слова. Альдо прошёл в двери мимо скамьи, на которой ему придётся коротать ночь, рассеянно побродил по комнате, наткнулся на вчерашнюю бутылку водки — он запомнил её по оборванной красноватой этикетке, и несколько развеянный вечером и временем стыд хлынул в голову, ворохом пережитого освежил воспоминания. Густо пропитанный тяжёлым табаком воздух скользнул в горло и защипал в носу, Альдо закрыл глаза и открыл их снова — он не знал, что делать с этим проклятым чувством и как поскорее избавиться от него. В основном помещении было гораздо теплее, чем в передней, и Альдо сел на свободный вещмешок у той же стены, у которой лежал Ланда: даже к вечеру он так и не проснулся, и, свернувшийся в тугой клубок под расстеленным за место одеялом пальто, напоминал мертвеца — особенно головой. Среди матового, неживого света в угрюмой полутьме солдатского корпуса не было ни разговорчивого лейтенанта Бонне, ни другого солдата, понимающего по-английски, и вечер, скованный тоской и слепым ожиданием действий французской разведки, застоялся от тупого, унылого ощущения виноватой жалости, схожего с ощущением, которое испытывают люди в момент, когда случившиеся уже нельзя повернуть вспять. Альдо не хотел думать о произошедшем после разговора с генералом, однако, возвратившись в обезлюдевший корпус, не мог отделаться от желания, чтобы последние часы, проведённые вчерашним вечером до отбоя оказались нелепой, мучительной выдумкой — такой же, как и утренней лихорадочный сон, — рядом с Ландой, съёжившегося на своём матрасе так, будто даже во сне боясь, что его снова будут бить, в Альдо подло вцепилась проснувшаяся совесть: он привык убивать нацистов, а не доводить их до истерик. Альдо не нуждался в лишних напоминаниях, кем был и кого представлял из себя человек, к которому он проявил столь неоправданное милосердие: валяйся Ланда у него в ногах и в слезах вымаливай прощение по доброй воле — мог бы наплакать вокруг себя целую реку — не помогло бы. Однако Альдо по-прежнему не давала покоя своя мрачная, злая решительность, с которой он пугал Ланду расправой и с которой намекнул вдобавок, что утром на него влезет каждый солдат в части. Альдо опять вспомнил его дикий, растерянный взгляд: «Но документы… Документы! — обращённые к нему руки дрожали мелкой дрожью, дрожала с тихом стуком выдающаяся челюсть. — Как у вас хватило совести на такое?!» Альдо пригладил взъерошенные из-за воды волосы рукой и с жгучим чувством подумал, что с документами, пожалуй, вышло хуже всего: Ланда, при всей своей подлости, ведь и в самом деле даже предположить не мог, что он может решиться на такую гнусность. «Я не думал, что он будет реветь в три ручья», — сказал Альдо себе с усталостью в душе и мыслях, однако сейчас это оправдание прозвучало пусто: Альдо до мельчайших подробностей вспомнил своё злорадство, когда грозил Ланде расстрелом в ответ на его плаксивую беспомощность, и поразился, откуда подобное ликование над чужим унижением вообще взялось в нём — он сам решил смилостивиться над этим лживым трусом и щенком, которого ему заделал тот неказистый расстрелянный радист — зачем надо было так низко пугать военнопленного, запуганного и умоляющего о пощаде пару часами ранее? Укрась он его нацистский лобешник свастикой или расстреляй — по крайней мере, отчасти был бы честен с самим собой. «Пойди извинись перед ним ещё, — процедил Альдо, в который раз разозлённый собственным неравнодушием. — Можешь в таком случае тоже расплакаться — на радостях». Эта злость наконец-то охладила перемешанные чувства, Альдо откинул голову, прислонившись к стене затылком, сложил руки на груди и попытался заснуть. Из лёгкой полудрёмы Альдо вынули голоса лягушатников — двое часовых, приставленных на караул, по разрешению начальства вернулись в корпус, чтобы забрать добавочные патроны или переменить оружие. Альдо ещё в дверях жестом показал французам, чтобы они не отдавали ему честь — они были не его подчинёнными и уж тем более не стояли на вечернем построении — достаточно было и кивков. В его присутствии к Ланде никто из французов лезть не осмелился, но первый лягушатник несильно пихнул своего сослуживца под руку, когда приметил Ланду; французы обменялись между собой заговорщицкими взглядами, в которых явственно читалось злорадство. «Надо было ещё сказать Морису, чтобы его квакальщики не вздумали шпынять фрица», — понял Альдо с запоздалым пониманием: он не хотел, чтобы французы решили подражать своему местному кичливому майору — пускай собираются вместе с Леграном и ловят себе своего. Альдо лениво приоткрыл один глаз и стал следить за тем, чтобы лягушатники не вздумали тронуть тушёнку — он мотался за ней на продовольственный склад не для них. Солдаты беседовали между собой, но вели себя негромко до тех пор, пока их разговор не разнял шум: один француз уронил на пол свою каску, но, решив не поднимать её, прохихикался со своим сослуживцем, нашёл на столе початый графин и налил себе воды. От этого внезапного громкого звука Ланда ожил под пальто снова — спал фриц, по всей видимости, очень плохо: произошедшее сильно потрясло его. — S'il te plaît, je peux baisser le ton? ⁵⁾ — упавшим голосом — даже ещё более жалким, чем вчерашним вечером, — попросил Ланда французов, на этот раз поняв, что говорит не со своими погаными подчинёнными из СС: Ланда даже оторвал голову от плоского матраса и жалобно посмотрел на солдат из-под поднятых светлой дугой бровей. Альдо он ещё не заметил или просто не хотел обращать внимание из принципа. — Va te faire foutre, fasicte, ⁶⁾ — тем временем презрительно бросил Ланде первый лягушатник, не оборачиваясь. Второй, разом взбодрившийся от желания выплеснуть свою неприязнь — о Ланде, верно, ещё до занявшегося утра в части не слышал только глухой, — развернулся на пятках и тоже хотел уже что-то добавить от себя, но тут Альдо поднял на французов глаза, показывая, что он всё слышит, и обратился к обоим умникам: — У вас двоих что, на всю сраную часть работы нет? — осадил Альдо французов раздражённо. Квакальщики с потрохами сдались фрицам за месяц и двенадцать дней — что за наглую манеру они взяли лезть к военнопленному, под чьим командованием они без движений лежали с начала тридцать девятого? — Совсем охамели хернёй посреди службы маяться? Живо понадевали свои каски — и убрались на хер отсюда. Французы не поняли ни слова из того, что Альдо сказал им, но суть уловили по постановке голоса и, быстро выдав испуганное «Excusez-moi, Monsieur» [Простите, месье (фр.)], поспешили исчезнуть из корпуса быстрее, чем им в спины бы упёрлась ругань много крепче прошлой. Альдо проводил лягушатников тяжёлым взглядом и сел прямо — разозлившись, теперь он точно не заснёт. «„Va te faire foutre”» по-французски означает „иди на хер”», — наконец-то догадался Альдо с проснувшимся гневом и снова с досадой вспомнил майора Леграна — в мыслях Альдо уже с чувством преисполненного долга пожелал майору того же — и на французском, и на английском. Справа от Альдо Ланда меж тем беспокойно зашевелился, перевернулся на спину и, полежав без движений какое-то время, глубокого вздохнул и — открыл широко глаза. Альдо подумал, что, каждый раз просыпаясь, Ланда жалеет о том, что не умер во время полузабытья — тихо и без боли. — Который час? — спросил Ланда только. Пару мгновений бодрствования возвратили ему память — о вчерашнем. — Без пятнадцати минут семь, — усмехнувшись, ответил Альдо, поглядев на наручные часы, вырученные им у Герольда после нацисткой кинопремьеры. — Особого смысла вставать уже не было. Ничего не отвечая, Ланда поджал под себя ноги и сел на матрасе, быстро надев на лицо то самое своё недовольное выражение, с которым обычно выслушивал солдатскую ругань, однако раздражение фрица вдруг показалось Альдо совершенно бессмысленным и таким усталым, будто полковник не спал, а, надрываясь на своём немецком, продолжал истерить всю ночь. Физиономия у Ланды была заспанная, светлые волосы растрепались и сдвинулись к вискам. Синяки у тех же висков и у переносицы налились мрачным синеватым оттенком, словно прошлым вечером Ланда намеренно измазался в чернилах, голубые глаза смотрели вперёд поникши и уныло. Поводив взглядом по французскому корпусу и окончательно удостоверившись, что вымученно прожитые шесть дней снова не оказались выдумкой, Ланда поднёс руку к лицу, чтобы вернуть кровь в смятые сном щёки, и тут же отдёрнул кисть болезненным жестом: под пальцами полковника цвела уродливо расплывшаяся, во всю щёку, яркая ссадина. За ночь она успела несколько поджить и затянуться отчасти, теперь темнея на лице не алым, а бурым пятном, и Альдо между делом вспомнил, что вчера Ланда также жаловался и на боли в животе. Альдо мельком скосил глаза на спальный мешок под фрицем — нету ли на нём крови?.. Но к облегчению Альдо крови не было, и едкое беспокойство несколько улеглось в груди. Между ними в душащей пустоте французского корпуса воцарилось молчание: первым Ланда заговаривать больше не собирался, затаив, видимо, страшную обиду за вчерашнюю мерзкую шутку и даже не глядел на Альдо — во всех его движениях и позе, даже в том, как Ланда держал голову — боязливо и сильно вжав в плечи, Альдо нутром чувствовал враждебность. Альдо мог бы оставить Ланду переживать все огорчения в молчаливом одиночестве, но, ощутив уже знакомый укол совести, помедлил и спросил у него: — Как живот? Ланда вдруг заметно помрачнел, исподлобья присматриваясь к Альдо чужими глазами и, очевидно, мстительно припоминая произошедшее. — Болит, — прошипел в ответ Ланда со злым упрямством, от которого Альдо тут же сделалось не по себе. — Болит ничуть не меньше, чем вчера. — Ланда вскинул голову — жёлтоватый свет залил ему избитое лицо, — и бросил сквозь зубы ядовито: — Лейтенант, а к чему вы вообще спрашиваете меня о моём самочувствии? Это изменение в голосе и манере поведения Ланды так сильно поразили Альдо, что на некоторое время он словно снова ощутил себя стоящим в дверях солдатского корпуса и равнодушно насмехающимся над плачущим, трясущимся перед ним от страха фрицем — прошлый груз неозвученной собственной вины внезапно расцвёл и ощерился мрачными красками, и Альдо не сразу смог собраться с мыслями. — Надо мне — потому и спрашиваю. — И, не найдя под этим пристальным взглядом душевных сил для того, чтобы начать цепляться к Ланде за его ядовитый тон, Альдо помолчал и сдержанно спросил, кивнув тому на пузо: — Сильно болит? — У вас когда-нибудь были ножевые ранения в живот, лейтенант? — Ланда поёрзал на матрасе и, поводив ладонью по поясу, тяжело откинулся назад — наверное, из-за боли ему было тяжело сидеть прямо. — Я знаю, что сравнение излишне гиперболизировано, но я не имею ни малейшего понятия, как объяснить вам иначе. — Может, тебя к фельдшеру сводить? — предложил Альдо в прежнем угрюмом замешательстве. — Вы с ума сошли? — От этих слов светлые брови Ланды немедленно разошлись к вискам, голос дрогнул. — Фельдшер — француз. Когда он осмотрит меня и поймёт, что я жду ребёнка, то немедленно доложит об этом вышестоящему руководству, как бы вы не требовали скрыть все подробности моего положения — солдатский долг вынудит фельдшера сделать это. Вы понимаете, что в таком случае будет со мной, лейтенант? Альдо грешным делом вспомнил, что собирался отвести Ланду к фельдшеру сразу по прибытии в Виши — тогда Альдо не особо задумывался о последствиях. — Фельдшер вчера пичкал меня снотворным. — Признался Альдо нехотя. Собственная растерянность перед Ландой казалась Альдо постыдной — фриц здесь был военнопленным, а не он, но Альдо заставил себя говорить спокойно — его грубость только напугает Ланду ещё больше: — Тебе поможет снотворное? — Лейтенант, я непомерно высоко ценю вашу заботу, но такое беспокойство обо мне излишне, — продолжал гнуть своё Ланда так же упрямо, как и вчера. — Право, мне очень неловко вас о чём-то просить — вы ничем мне не обязаны. Я вполне могу попросить у фельдшера всё, что мне необходимо, сам и не тревожить вас. — Никуда один ты не попрёшься — будешь здесь на жопе ровно сидеть. — Отрезал Альдо. — Мне больше заняться нахрен нечем — только лягушатников от тебя по части гонять. Я в последний раз спрашиваю, Ланда: поможет тебе снотворное или нет? — И прибавил, по-прежнему смотря фрицу в лицо: — Я принесу тебе. — Вы знаете, беременным лучше избегать как болеутоляющих, так любых седативных препаратов — это может отрицательно сказаться на развитии плода. — Ланда тоже не отпустил чужого взгляда, но говорил негромко: голос у него сильно осип — ещё бы, столько верещать. — Однако, пока я не вижу других вых... Ланда вдруг заслонил рот рукой и зашёлся в сухом надрывающемся кашле — после вчерашних воплей у него совсем пересохло горло. Альдо встал, порылся на столе среди французских манаток и принёс ему воды. — Извините, я ещё не полностью оправился от произошедшего, — пальцы Ланды скользнули Альдо по руке сорванным прикосновением, когда фриц принял гранёный стакан с улыбкой и слабым кивком в знак благодарности. — Пожалуйста, принесите мне снотворного, если вас, лейтенант, моя скромная просьба не затруднит. — Потом, сделав два глубоких глотка и прополоскав водой рот, Ланда прокашлялся и сказал: — Если у вас с собой найдётся что-то из письменных принадлежностей, я мог бы написать… — Ланда, а ты фронт часом со своей бывшей работой в штабе не перепутал? — Избалованность Ланды мигом вывела Альдо из себя. — Ты куда, по-твоему, со мной напросился — на передовую или на детский утренник? Здесь жрать посреди зимы простым солдатам бывает нечего — какие ещё бумажки и ручки нахер ты захотел? С первым услышанным словом брани Ланда поблёк лицом, угрюмо потупился и незанятой левой рукой быстро закрыл живот. Альдо вспомнил тот же самый его жест, с которым Ланда умолял посмотреть документы прежде, чем он успел бы клеймить его так же, как и остальную нацистскую погань, и замолчал. А потом коротко бросил, пропустив сжатый тесной комнатушкой воздух сквозь зубы: — Давай учи, что говорить надо: я на слух запомню. Ланда в подозрительном ожидании поглядел на Альдо исподлобья — будет продолжать ругаться или нет, — но, убедившись, что на него больше не повысят голос, чуть осмелел и начал говорить уже по-французски: — Чтобы попросить у фельдшера лекарство, вам нужно будет сказать: «Pourriez-vous me donner le medicament…» — Так, а ну придержи коней. — Тут же передумал Альдо. — Медленней. И по буквам. Ланда, оборвав речь, устало поднял на Альдо глаза — на этот раз его молчание было красноречивее слов. — Хорошо, давайте попробуем по-другому, — Ланда вздохнул тяжело и со вкусом, отставил стакан к стене рядом с собой. В его словах не было высокомерия, присущего всем зазнайкам — только страшная усталость. — Снотворное по-французски будет «sédatif»; подобным образом можно также сказать и об успокоительном, но это сейчас не играет большой роли… Пожалуйста, повторите за мной, чтобы лучше запомнить. Альдо повторил. Ланда научил его, что «пожалуйста» по-французски «s'il vous plaît» — это было самое короткое и простое из того, что фриц пытался объяснить, — попросил повторить ещё — три слова по отдельности и всю фразу целиком. По недовольной физиономии Ланды было видно, что ему не понравилось услышанное ни в первый, ни в последний раз, но, удручённо придя к выводу, что ничего лучше так и не добьётся, Ланда похвалил старания Альдо с тёплой улыбкой и попросил не торопиться с лекарством. В мерцающем свете керосиновой лампы и засохшая ссадина на бледной щеке Ланды, и его улыбка имели зловещий вид. — Там тушёнка есть. — Сказал Альдо, остановившись в дверях прежде, чем уйти к фельдшеру — проспав обед и ужин, Ланда, наверное, сильно хотел есть. В ответ Ланда снова просиял улыбкой, но Альдо в неё не поверил: он только надеялся, что по его возвращению спальный матрас не будет заляпан нацистской кровью. Фельдшера Альдо нашёл без помощи старшего лейтенанта Бонне: Альдо помнил, что штаб местного костоправа находится через пять домов от отдела политуправления части, занятого подполковником Клеморном. В помещении, оборудованном под полевой медпункт, было сильно натоплено, у левой стены стояла кушетка, у правой — столик с зондом, склянками и медный таз с бинтами; в воздухе плотно слышался запах лекарств. Фельдшер, обработавший Альдо бедро вчерашним вечером — высокий человек с желтоватой кожей и сухим жилистым лицом, — перевязывал руку одному кривящемуся от боли солдату, по всей видимости, недавно вернувшемуся из разведки, до локтя засучив рукава полевой формы и с ободрительной улыбкой беседующем с раненым на своём наречии. Альдо, оперившись о притолоку, дождался, пока француз закончит с перевязкой, заметит его, и выдал фельдшеру два выученных слова, а потом добавил «bonjour» — уже от себя. Фельдшер некоторое время с интересом оценивал сказанное, а потом, устало поднявшись, принёс Альдо вчерашнее снотворное и, получив благодарное «merci», в котором было не больше французского, чем во всей прошлой фразе, сдержанно кивнул Альдо в ответ и склонился над рукомойником. Когда Альдо ушёл от фельдшера, небо уже совсем почернело, но французов в корпусе не прибавилось — солдатская служба оканчивалась почти в полночь, а сторожевые несли караул всю ночь даже несмотря на то, что часть располагалась на достаточном расстоянии у линии фронта. Ланда с места не поднимался и всё также сидел, прислонившись спиной к стене и, морщась, нервно гладил живот поверх расстёгнутого эсесовского мундира. Альдо заметил, что за время его отсутствия Ланда успел оприходовать оставленную ему тушёнку. «Притворяется, что ноги сейчас от боли откинет — есть же аппетит», — решил он было, однако чувство презрения и неприязни и к этому человеку по-прежнему путала жалость, и Альдо укорил себя за собственную мысль, когда Ланда повернул светлую голову на звук чужих шагов с прежней своей мягкой улыбкой, так и не убирая руки с живота: «Если у него случится выкидыш, ты будешь тому единственной причиной». — Заглатывай, — Альдо подошёл к Ланде и протянул ему таблетки. — Через пятнадцать минут должно сморить как миленького. Когда Ланда подставил раскрытую ладонь, чтобы взять своё снотворное, на лицо его снова легла гримаса боли. Ланда тут же подавил это выражение и, поблагодарив за лекарство и за принесённую воду — Альдо уже делалось тошно от его вежливости, — посмотрел на Альдо снизу-вверх с тёплой улыбкой. — Я прощу прощения за мою прошлую резкость в общении с вами — из-за переживаний я совсем запамятовал, на какой поступок вы пошли ради меня и на каком положении я нахожусь теперь. — Альдо не знал, что говорить ещё, и Ланда успел перехватить инициативу. Его пальто Ланде было велико, поэтому на ночь фриц расстелил его обеими полами вдоль матраса, снял наконец свои сапоги и теперь укрывал нижним краем босые ноги. — Теперь, когда со всеми формальностями покончено, лейтенант, я хочу от всей души поблагодарить вас за спасение моей жизни! — Вдруг неожиданно торжественно объявил Ланда мгновением после. — Позвольте мне выразить мою глубокую признательность вам: если бы не ваше милосердие… — А ну хватит языком попусту молоть, — одёрнул Альдо его. — Я не хочу выслушивать твои лживые подлизывания. Лучше оставь их для моего генерала, у которого ты требовал скромный особнячок где-то на Нантакете — вчера старина Джозеф как раз просил передать тебе свои приветствия: от него — и от всего Отдела специальных операций УСС, которых твоя наглая нацистская харя поставила на ноги в три часа ночи. Можешь кстати начинать готовиться заранее — они все охереть как злы на тебя. — Почему же вы считаете мои слова ложью, лейтенант? — Несмотря на недолгое молчание, понадобившееся Ланде для того, чтобы отойти от услышанного, лицо фрица вскоре приняло доброе, безобидное выражение. Оно, кроткое и почти застенчивое, совсем не вязалось с его прошлой злостью. — Я говорю с вами от чистого сердца. Подобная скромность делает честь вашему мужеству, тем не менее, я считаю своим долгом оповестить вас о моих сердечных чувствах — признаюсь, лейтенант, вы поставили меня весьма в затруднительное положение: я даже не могу предположить, как мне благодарить вас... Разве же я могу думать иначе? Это было бы… — Ланда даже фыркнул для убедительности, делая руками выразительные жесты. — Это было бы просто зверским неуважением по отношению к вам и вашему благородному поступку. — Иди сбегай расскажи о своей благодарности своим собратьям по СС, французам де Голля — кому угодно, но не мне, — огрызнулся Альдо: однотонные стены, приевшаяся обстановка, однообразная улыбка этого человека душили его. — Свинцом в череп ты меня бы поблагодарил, попади я к тебе в руки раньше. Обычно весёлое лицо Ланды помрачнело, уголки узких губ медленно поползли вниз, и улыбка полковника увяла, как отцветшие цветы увядают осенью. Альдо поразмыслил, стоит ли ещё что-то добавить — он всё ещё не мог перестать думать о том, что по его вине фриц может распрощаться со своим детёнышем, и рука Ланды, положенная поверх белой форменной рубашки, вселяла в Альдо тягостные предчувствия. Альдо больше не знал, как вести себя с ним и сказал, находясь вне себя от неловкости: — Слушай, если у тебя так и не отойдёт живот, я могу сказать местному санитару, что… — Лейтенант, вы не возражаете, если мы переговорим после? — вдруг оборвал Альдо фриц, плавно поведя в воздухе рукой. И пояснил мягко: — Успокоительное подействовало. Я очень плохо спал этой ночью из-за болей и хотел бы отдохнуть ещё. «Разговаривать ты со мной не хочешь», — подумал Альдо с досадой. Ланда спокойно пожелал Альдо доброй ночи и залез под пальто, больше не изволив обратиться к нему ни словом, ни жестом. Альдо постоял ещё немного, но быстро бросил это дело: он мог продолжать глумиться над фрицем в своё удовольствие, мог запугать ещё сильнее, но как заставить Ланду говорить с собой в прежней дружелюбной манере — не знал. Французы вернулись за час до полуночи, когда подошёл конец вечерней службе. Всего спальных мешков, не считая того матраса, на котором местился Ланда, было двадцать два, и среди них не хватало трёх человек: тех лягушатников, чья очередь сегодня выбила нести ночную вахту — с довольным чувством Альдо понял, что двое из них были сегодняшними умниками. Солдаты поснимали обмундирование, положив оружие на расстоянии вытянутой руки, и лейтенант Бонне разогнал всех по местам. Солдаты посновали по корпусу ещё немного, второпях метнулись на крыльцо, чтобы опробовать сигарету и улеглись. Альдо долго лежал, слушая остановившуюся жизнь во французской части, уперев глаза в потолок: к вечеру все переживания и волнения заострились, и мысль о том, что прошлый сон может вернуться, вселяла в Альдо дурные предчувствия. В помещении сзади раздался шорох, негромкий и изрядно сглаженный грудой тесно наваленных вместе тел. «Французы ворочаются», — равнодушно решил Альдо, не зная, куда лучше девать собственную руку, чтобы не упираться локтем в пестрящий занозами зазор между досок, но здесь звук повторился вновь, уже ближе и чётче, и на какое-то время привлёк к себе внимание уставшего за день рассудка. Кто-то поднялся со своего спального мешка — скорее всего, один из лягушатников, чтобы умыться или попить воды. Ночью во всех корпусах было приказано гасить лампы, и оттого на стенах расползались длинные мрачные тени, лежавшие между спящими французами тёмным домотканым одеялом. Проснувшийся же посреди ночи лягушатник ступал удивительно осторожно, ставя ногу в тесное свободное пространство между прочими вещмешками, чтобы не потревожить сон сослуживцев и, всё также обойдя последнего солдата, скользнул в двери тихо и проворно, будто деревенская мышь. До передней донёсся цокот каблуков, и Альдо понял, что это был никакой не француз: знакомая худощавая фигура отразилась на стене плоским силуэтом и тут же пропала снова. Альдо притворился, что спит — он быстро смог узнать осторожную походку Ланды и даже смог рассмотреть его светлую голову, тут же взявшуюся осматриваться вокруг — не проснулся ли кто из солдат? Ланда некоторое время постоял в проходе, с любопытством заглянул в соседний коридор, служивший для французов подсобным помещением, и, постукивая каблуками, двинулся дальше. Когда Ланда задержался на пару мгновений возле скамьи в переднюю, Альдо второпях закрыл глаза, и Ланда, убедившись, что никто не будет ему препятствовать, мягким выверенным шагом юркнул на крыльцо. «Слинять втихаря решил?» — пришло в голову первее прочих мыслей, однако Альдо быстро понял, что подобное решение никак не подходило такому умному человеку: бежать было некуда — и не к кому. Входная дверь, подпирающаяся щеколдой изнутри, оставалась незапертой и эту ночь, и Альдо, стараясь не шуметь, приподнялся на лопатках — под голову Альдо подкладывал сумку вместо подушки, и теперь она сослужила ему добрую службу. Ланда уселся на широкую полу пальто, уперев светлый затылок о дверной косяк, и так долго сидел, устремив глаза на посыпанное мелкими крапинками звёзд ночное небо. Альдо следил за фрицем краем глаза — ему было интересно, что Ланда будет делать дальше. Но Ланда только неподвижно сидел под лужами фонарного света; а потом, по-прежнему не двигаясь, вдруг тихо и тяжело вздохнул и склонил голову, прижав колени к узкой груди — Альдо не видел его лица, но представил, как узкие, но приятно сложенные его губы кривятся, когда Ланда пробует тронуть избитую французом щёку. Не было похоже, что Ланда проснулся посреди ночи просто так: фриц, похоже, выжидал намеренно, когда в корпусе станет тихо и никто не обратит на него внимания. «Боится он со мной теперь разговаривать, — озвучил Альдо про себя и мрачно добавил, сунув сумку под руку — так хотя бы можно было перевернуться на бок: — Ну и пускай боится». С высоты своего чистокровного арийского ума Ланда считал его человеком второго сорта, а теперь присмирел и даже глаза на жида поднимать страшится. Не этого ли он и хотел? В сгустившимся сумраке ночи неожиданно и для Ланды, и для него самого, вдруг зазвенел вой — истошно надрываясь, где-то за углом соседнего дома лаяла собака. Ланда мигом насторожился, будто услышал противно взвизгивающий звон взводного колокола, созывающего солдат к утренней службе, заозирался по сторонам, поспешно слез с крыльца и, подобрав под себя полу пальто, шмыгнул под правые перила. Он не собирался сбегать: Ланда вернулся в корпус пару минутами спустя — видимо, отходил по малой нужде. Прошёл мимо Альдо прежней своей вороватой походкой, нырнул в дверной проём напротив — и за ночь больше не поднимался. Новый день не принёс ни щадящих душу радостей, ни новостей. Альдо снова встал поздно: на этот раз его разбудил не кошмар, а свистящий голос старшего прапорщика, велящего сменять караул на своём картавом наречии — следом за его громким, требовательным криком на улице забренчали ружья, резво подхваченные солдатскими руками, затоптали французские сапоги. За ночь, вымотанный беспокойным сном и душевной усталостью, Альдо успел позабыть, что к занявшемуся полудню занятая им скамья не превратилась в пуховую перину, но неохотное пробуждение напомнило и вчерашнее дурное расположение духа, и тупую боль — на утро спину и нижнюю часть шеи ломило ещё больше, чем прошлым днём. Альдо с час помотался по части, наведался на продовольственный склад и возвратился обратно по окончании солдатского полдника, однако тогда Ланда всё также лежал, свернувшись под его пальто возле низкого покосившегося карниза, и притворялся, что спит. Может, Ланда в самом деле был сильно вымотан произошедшим после допроса и не находил в себе душевных сил подняться, может, просто не хотел заговаривать с ним лишний раз, хороня в себе страшную обиду, но, помня, что Ланда оживился посреди ночи, когда в корпусе за место некрасивой французской речи поселилась тишина, Альдо некоторое время постоял в дверях корпуса и понаблюдал за фрицем: ему было любопытно — встанет он или нет, если не услышит чужих шагов, — но, так ничего и не дождавшись, бросил это бесполезное занятие, решив, что здесь в Ланде говорит его обычная гнилая трусость: поднимись фриц не глухой ночью, а во время службы — немедленно бы натолкнулся на молчаливые проклятия и насмешки французов — а французов Ланда боялся. «Пусть радуется, что не бьют хотя бы», — думал Альдо, подтыкая косяк двери сапогом прежде, чем выйти, однако чувство скользкого, томительного ожидания никак не хотело покидать голову: Альдо уже предвкушал с неохотой, что скажет своим людям, когда лягушатники наконец-то свяжутся с соседними частями и передадут его сослуживцам распоряжения миновать Шарру, добравшись до части у притока Шаранты — и скажет ли. К сместившему с востока солнце сумеркам Альдо был готов лезть на стену от скуки: забредя в уже виденные закоулки части, он хотел бы встретить кого-нибудь из уже знакомого младшего офицерского состава или переброситься парой слов с лейтенантом Бонне, чтобы скоротать часы до отбоя, не предрекающие за собой ничего, кроме уныния и слезливого нацистского нытья, но сегодня вместо дородного француза его самого нашёл секретарь подполковника и с кислой миной доложил, что никаких новых извещений от разведки по-прежнему не приходило. Секретарь передал извинения от подполковника лично и предложил скоротать время в штабе вместе со старшими офицерами, но Альдо отказался снова — предложение было не более, чем вежливой формальностью, и старшие лягушатники вздохнули бы с облегчением, не застав его в штабе. Альдо пошатался той стороне части, что прилегала к пашне возле просёлочной дороги, несколько заинтересовался учебным солдатским плацем, на котором расставляли патрули за место казарм, но, остановившись у полевого медпункта костоправа, снова подумал о Ланде и помрачнел ещё больше. Выслушивать тоскливые нацистские жалобы представлялось Альдо таким же скучным занятием, как и разговаривать с избалованными старшими офицерами, но время медленно клонилось к закату, и в тусклое душевное состояние добавились и собранные за день сомнения: теперь в корпус должны вернуться французы, раздражённые и усталые после изматывающей службы: в его отсутствие никто из французов Ланду терпеть не станет, и фриц раскиснет ещё больше. У фрица может снова разболеться живот, фрица могут начать шпынять самые наглые и несдержанные из солдат, завидев его разбитую щёку; Альдо не хотел думать, что может случиться, пока он неприкаянно шляется по части. Альдо помнил, что сам взвалил на себя эту ответственность, но мучительней осознания этой ответственности было досадное ощущение, будто бы это он заделал Ланде ребёнка, а вовсе не его хилый радист. С тяжёлым чувством предстоящего трусливого вранья, лживой вежливой уступчивости и с полсотни отрепетированных улыбок Альдо молчаливо распрощался с вечерней частью, огляделся вокруг и принялся выискивать самый короткий путь назад. Пока в корпусе никого не было, Ланда немного осмелел и даже вылез из своего обжитого угла, чтобы осмотреться в казарме, не рискуя напороться на издёвки и косые взгляды лягушатников: Ланда сидел к Альдо спиной, свободнее обустроившись на притащенном из соседнего корпуса вещмешке, и за несмолкающим уличным гвалтом не расслышал его шагов. Ланда уже успел расчистить небольшой край стола, придвинул собственный матрас ближе к низкому подоконнику, чтобы не соприкасаться во сне с головой с соседним солдатским тюфяком и, усевшись на вещмешок, скрестив под собой ноги за обе щёки уплетая французскую булку с сахаром, которую Альдо принёс ему с солдатского полдника — Ланда с началом солдатской службы не совал носу из корпуса, второй день давясь консервами, но сам бы — сам его бы ни о чём ни попросил. Альдо встал в дверях, раздумывая, стоит ли вообще заговаривать с ним — проще было развернуться и уйти. И всё же решил спросить, хотя уже заранее предполагал, каков будет ответ: — Ты когда-нибудь участвовал в партизанских операциях? Ланда остановился жевать, удивлённо, как будто не узнав голос обратившегося к нему человека, обернулся, дёрнувшись, уставился на Альдо и нервно сглотнул. — Простите, я не сразу заметил вас, лейтенант, — сказал наконец Ланда, второпях стряхнув крошки на пол. По его сонным голубым глазам Альдо понял, что Ланда встал совсем недавно. — Вы, верно, ушли ранним утром вместе с солдатским взводом, и я не думал, что вы вернётесь до объявления отбоя. Добрый вечер. — Добрый, полковник, добрый, — сказал Альдо, усмехнувшись: испуг Ланды позабавил его. Альдо даже передумал спрашивать, понравилась ли ему ночная прогулка. — Да ты не торопись жевать — я не отбираю. Ланда неловко заулыбался, но при нём всё же доедать не стал. В долгожданном одиночестве французского корпуса фриц, очевидно, чувствовал себя гораздо спокойнее: Ланда аккуратно сложил свой мундир на застеленный спальный матрас и теперь сидел перед ним в белой форменной рубашке, но, когда Альдо прошёл через переднюю, быстро потянулся к изголовью, влез обратно в рукава и принялся спешно застёгивать сюртук на верхние пуговицы. Эсесовский мундир его смялся и уже не был таким красивым: подкладки на плечах, чтобы делать их шире, осели, на месте вырванных погон чернели прорехи, больше обрамлённые не дубовыми листьями и полковническими погонами, но серыми нитками. Один вид нацистских шмоток прежде вызывал в Альдо небывалую злобу, однако сейчас и этот его вычурный мундир, кажущийся смешным рядом с удобными манатками простых солдат, эти потускневшие пуговицы и грязный, посеревший от воды накрахмаленный воротник показались жалкими и нелепыми настолько, что он совершенно не ощутил прежнего раздражения. — Ну так участвовал или нет? — повторил Альдо через некоторое время, поняв, что ответа так и не дождётся. Ланда выдержал непроизвольно длинную паузу, очевидно, пытаясь понять, в каком расположении духа пребывает Альдо теперь, а потом осторожно начал: — Как вы уже правильно предположили, моя работа в СС существенной частью представляла собой проведение… обысков по распоряжению вышестоящего командования, расследований, не несущих за собой необходимости присутствия на передовой и прочих тонкостей партийной организации Третьего Рейха. — Альдо не стал тратить сил и цепляться к сказанному — пусть себе врёт, если так хочется: эсесовская форма красноречиво молчала за него. — Однако, увольте, лейтенант — я имею отнюдь немалые представления о военной службе и прекрасно представляю, в чём заключается суть исполнения партизанских поручений. — Ганс, всё, что ты мне сейчас выдал, не звучит как: «Лежал в грязи с винтовкой наперевес и не жрал двое суток». — Альдо отстранился от стены и подсел к Ланде на матрас. — Твоё великолепное умение находить бухущих в хлам французов в подсобке и красиво ходить в эсесовском плаще даже и близко не стоит с одним грёбаным днём, проведённым на передовой, в окопе, заваленном трупами, по уши в крови и дерьме; я готов подписаться под каждым сказанным словом. Проводились в твоём гадюшнике схожие вылазки, военные обучения, когда ты был каким-нибудь младшим прапорщиком и сапоги старшине роты чистил? Ланда посмотрел на Альдо пристыженными глазами, слегка прикусил нижнюю губу и нехотя признался: — Если вы имеете в виду конкретно участие в военных действиях на самой линии фронта, то мне не приходилось напрямую в подобном участвовать. — Час от часу не легче. — С каждым новым признанием Ланды Альдо познавал всё новые степени разочарования. — Ты хотя бы на военных учениях у себя в Германии был когда-нибудь? — Полюбопытствовал Альдо вскоре и продолжал спрашивать ещё — у Альдо никак не могло уложиться в голове, как этот хилый, трусливый человек сделался полковником всего к сорока годам: — Или всю свою поганую военную службу ты просиживал штаны в штабе и втихаря на партийцев крысятничал? — Лейтенант, вы правы: с тридцать пятого года я занимался исключительно штабной работой, но имею все необходимые навыки, требуемые от любого военного, дослужившегося до моего ранга. — Ланде, похоже, очень не нравилась собственная бесполезность. — Если вы распорядитесь выдать мне оружие, я избавлю вас от возложенного обязательства беспокоиться о сохранности моей жизни. — И уточнил, проницательно вглядываясь в лицо Альдо умными глазами человека, мягко подчёркивающего вескость сказанного: — Я могу полагать, что я уже не в первый раз доказал вам свою лояльность. — Ганс, слово «пистолет» и фраза «пошёл на хер» для тебя теперь означают одно и то же: ещё раз хоть словом об этом обмолвишься — прямой дорогой поедешь куковать во французскую агитпропаганду, если ты по-хорошему не понимаешь, — Альдо закатил глаза под потолок, будто ожидая ответа от разом углубившейся тишины: зачем он взял на себя такую ответственность? — Наивысший предел моего доверия к тебе — тупой перочинный нож, который ты получишь, чтобы картошку чистить, если будешь себя плохо вести. Это толкнуло Альдо к нужной мысли, и он продолжил: — А, да, кстати, чуть не забыл: о плохом поведении. Когда лягушатники наконец разберутся с разведкой, мне придётся объяснять своим людям, почему ты — ты — до сих пор живой, здоровый, ходишь прямо и почему я не попрактиковал на твоём нацистском лобешнике свои навыки рисования. Ты понимаешь, какие чудеса красноречия мне придётся проявить, чтобы Донни не размозжил твою сраную арийскую черепушку на месте? Ему следовало бы обмолвиться, хотя бы про себя — если Донни ещё жив, — но Ланда успел быстро и с завидным согласием кивнуть прежде, чем эта мысль смогла добраться и ожесточённо впиться в сердце. — Полковник, я к чему это веду: когда здесь объявятся мои люди, которых ты вылавливал с прошлой осени, ты сидишь тихо-мирно в своём углу и радуешься, что он у тебя есть. Ни к кому не лезешь, не вылезаешь, пока тебя не позовут. Не выпендриваешься. — Это Альдо отметил особенно. — Я не собираюсь морить тебя голодом или превращать в местного нацика для битья, которого можно шпынять в своё удовольствие, но на большее не рассчитывай: я не буду ставить твои бестолковые нужды поверх отрядной дисциплины. И добавил, зная, что для такого гордого и умного человека, как Ланда, подобные слова будут унизительными: — Мне глубоко плевать, сколько языков и непонятных слов ты ещё знаешь, Ганс. Мне просто тебя, никому в сраку не сдавшемуся и с детёнышем твоего хилого радиста в пузе, жалко стало. Сказанное резкой полосой прочертило раздражение поверх его показной сердечности, будто бы от оскорбления. Ланда сильно скуксился, но ответил только молчанием, чтобы придать себе больше важности. — А как ты стал полковником тогда? — Альдо откинулся назад, не желая сильно натруждать отлёжанную за ночь спину. — Я о том, что такая трусливая штабная крыса, как ты, ни разу не казала носу на фронт и даже не умеет как следует махать руками. Как ты смог забраться так высоко, если обычно любишь быть снизу? Верхняя губа Ланду снова мелко и нервно дёрнулась: ему хорошо удалось его поддеть. — Лейтенант, я не буду отвечать на этот вопрос — вы меня изобьёте, — зло отказал Ланда мгновением после. — Ганс, я не буду тебя бить, — сказал Альдо и добавил снисходительно: — Я не бью женщин. Голубые глаза Ланды сделались холодны и злы — но внутри, где ему не приходилось скрывать истинные чувства за фальшивой улыбкой, был ещё злее. — Вы пытаетесь унизить меня, назвав женщиной? — ядовито процедил Ланда, почти не отлепляя озлобившегося языка от нёба. — Лейтенант, вы приравниваете женщин к людям второго сорта? — Я люблю женщин гораздо больше твоего, — передразнил Альдо. — Ты будешь в этом со мной спорить? — Не в первый раз отождествляя проявленные мною чувства с сугубо женскими чертами, вы выставляете себя отнюдь не в благоприятном свете даже с точки зрения истории Соединённых Штатов. — Лживая улыбка окончательно пропала с гадливо кривящихся губ. — Темнокожих, в таком случае, вы тоже недолюбливаете? — А ты ещё имеешь наглость мне здесь права качать? — Альдо наклонился к Ланде ближе. — Где была твоя хвалёная арийская храбрость, когда ты за моей спиной от французов прятался? «Обидься на меня ещё», — подумал Альдо вдруг с досадой. А Ланда ведь обидится — обидится ещё сильнее. — Я не буду больше дразнить тебя бабой, Ланда. — Альдо представил, как он оскорбится со своего нового прозвища, которым его окрестили французы, но решил пока не подливать масло в огонь. — Ты доволен? Ланда плотно поджал губы в знак наивысшего презрения к его подачке, но ничего и не сказал и на этот раз. — Так как ты попал в свой гадюшник? — повторил Альдо, придвинувшись обратно к стене. — Я просто год спустя задумался, что же такого должно быть у человека с головой, чтобы он по доброй воле хотел изваляться в провизженных с трибуны Гитлера помоях. Для этого надо иметь особую кровь, или как это работает, а? — Я попал во внутреннюю структуру СС по партийным спискам. — Процедил Ланда в ответ так сухо, как только мог. — И смею предположить, что вы, в свою очередь, прокладывали пусть военной карьеры от звания рядового и, получая дальнейшие повышения от начальства, дослужились до лейтенанта к тридцать девятому году — эти вырезки о вашей биографии я помню из досье. Я же был удостоен военного чина по обучении и на вступительном партийном съезде НСДАП предпочёл работу в штабе непосредственной службе в войсках. На лице Альдо проявилось не больше понимания, чем при вчерашних объяснениях французских слов. Ланда подержал недоброе молчание ещё немного, а потом принялся с неохотой объяснять: — В дивизии СС солдат отбирают по строгим критериям отбора: отдельное предпочтение отдаётся юношам, схожими с вами по комплекции и силе; прочих новобранцев отправляют либо в запасные войска, либо на замену кадров в иные структуры по всей территории Германии. Перед тем, как дослужиться до старшего офицерского состава по прямому прохождению службы в СС, требуется много лет усердной подготовки. Вы ведь отнюдь не глупый человек, лейтенант Рейн — вряд ли вам потребуются мои подробные объяснения насчёт того, почему я не рассматривал построение военной карьеры, схожей с вашей — не располагая незаурядными физическими данными от природы, я мог рассчитывать исключительно на свои умственные способности. Если говорить кратко, лейтенант, я обучался в военной академии в Берлине с семнадцати лет после окончания гимназии, но ни на какие высокие должности не претендовал. Я пробовался на должность унтер-офицера ещё до прихода Гитлера к власти, а после… после получения партбилета меня перенаправили. — И с каким чином ты выполз из своего гнилого рассадника фашизма, а? — Спросил его Альдо заинтересованным голосом. Он подумал было, что, скорее всего — лейтенантом, но пока не был уверен точно. — Я получил чин старшего лейтенанта по выпуску, — уточнил Ланда меж тем мягко. — И окончил с отличием. — Ага, — сказал Альдо только. — Обходными путями, значит. Я понял. И следом перешёл к основной проблеме: — Когда у тебя начнёт расти пузо? Мимические морщинки у глаз Ланды разгладились, рот чуть приоткрылся — всего на какое-то мгновение, — его колебания уже были готовы перейти в слова, но так и осталось несказанными. Ланда помолчал ещё немного — из-за смятения, не от злости, а затем попробовал заискивающе — и очень неловко, — улыбнуться. — Лейтенант, — вымолвил Ланда было — и прикусил язык. Также Ланда смотрел на него и вчера, трепетно накрывая положенную поверх мундира чужую руку: Альдо прекрасно помнил этот зашуганный вид труса, уже запутавшегося в собственном вранье. Альдо с плохим, но очевидным предчувствием ждал, что сейчас Ланда боязливо сознается в ещё одном трёпе — и догадался. — Лейтенант, вы сейчас снова начнёте оскорблять и кричать на меня, однако в связи с последними событиями я вынужден сообщить вам, что жду ребёнка не с июня, — произнёс Ланда тихо, — а с середины августа. Альдо тяжело помолчал с мгновение, закрыл глаза и поднял их на Ланду снова. Потом выразительным жестом положил руки на колени так, чтобы Ланда видел, что он не собирается устраивать ему взбучку, и спросил: — Ты мне опять наврал? Ланда вцепился ему в лицо испуганным взглядом, а потом заговорил быстро, едва сдерживая волнение: — Мне очень жаль, что вы оказались введены в заблуждение моими словами, но я никак не мог предположить, что положение американских сил в Нормандии сложится гораздо хуже, чем в самом начале высадки, и вы не сможете переправить меня в Вашингтон. Право, лейтенант, ведь мне… мне было очень неловко вам о таком рассказывать. Прежде я видел вас лишь единожды — и ни мне, ни вам не требуется быть хорошим детективом, чтобы ошибиться в нашем отношении друг к другу. Кроме того, в тот день с вами также были ваши люди… Днём ранее мне пришлось умолять французского капитана не компрометировать мои документы и лишить жизни вместе с остальными военнопленными. После же вы сразу угрожали изуродовать меня. — Ланда подавился ворохом собственных слов. — Я был вынужден спасть не столько свою жизнь, сколько жизнь нашего с Германом ребёнка, прошу, поймите же: у меня просто не было другого выбора. — Вот только не надо ныть. — В душе у Альдо немедленно появилось то самое раздражающее ощущение, которое он испытывал перед этим человеком, когда Ланда смотрел на него глазами затравленной собаки — только бы трусливый фриц не разревелся снова. — Мне и в прошлый раз хватило. — Мы с Германом долго планировали детей, но ввиду действия параграфа 175 не могли даже раскрыть наши отношения, — продолжал Ланда, тщательно выискивая изменения на его лице. Альдо нарочно состроил безразличное выражение. — После падения Третьего Рейха мы собирались навсегда оставить военную карьеру и провести остаток дней в покое на уединённом Нантакете. С открытием Западного фронта ситуация внутри партии НСДАП приобрела шаткое положение: нам докладывали, что Союзники готовят ряд диверсий и покушений, однако спланированная Великобританией и Соединёнными штатами операция представлялась слишком рискованной, и никак нельзя было быть полностью уверенными в её положительном исходе... — Ближе к делу. — Ланда был страстным любителем трепать о том, о чём его не спрашивают, а имя «Герман» уже начало изрядно подбешивать его. Ланда нервно покусал губы, скосив глаза в пол и пребывая в таком небывалом замешательстве, которое Альдо видел в этом самоуверенном и наглом человеке впервые, а потом попросил с такой трепетной доверительностью, словно говорил с Альдо, как с человеком, которому раскрывал душу по своему желанию: — Лейтенант, если вас хотя бы немного заботят мои чувства, я прошу вас — не смейтесь. «Не заботят», — уже готовился ответить Альдо с издёвкой, но вместо этого сказал с неохотой: — Я не буду смеяться над тобой и над твоим дохлым Ромео — давай уже оправдывайся быстрей. Я жду развязки этой душещипательной истории о большой и чистой нацистской любви с нетерпением. — Германа расстреляли у меня на глазах за неделю до того, как Рейнхард Гейдрих решил отомстить мне столь гнусным образом. — Ланда запнулся, будто язык показался ему неповоротливым настолько, чтобы как прежде ладно ворочать им в собственной глотке. — Вы не хуже меня знаете, к каким зверствам могут подвергаться военнопленные и политзаключенные, приговорённые к расстрелу и не имеющие никакого шанса на помилование. Однако если сам Гитлер хотел видеть мою показательную казнь в Берлине, то Герману сохраняли жизнь исключительно ввиду возможности его воздействия на меня — Герман ведь был всего лишь радистом… Посвящать в замыслы по свержению власти Рейха лишних людей было опасно, но высшее партийное начальство требовало назвать имена: при моём отказе сотрудничать Германа бы немедленно расстреляли. После череды допросов и избиений меня и Германа поместили в основное здание городской тюрьмы Парижа — одна из характерных психологических манипуляций, не более, — но в нашем положении уже и без того не было никакой надежды. И мы… Ланда остановился говорить, посмотрел на Альдо мельком — засмеётся или нет. Донни бы уже с громким хохотом полил Ланду дерьмом с головы до ног, но Альдо не засмеялся — только высоко поднял брови над заинтересованными глазами и упёр подбородок о ладонь — в этом он отказать себе не мог. Ланда помялся в словах, ожидая, что дальше Альдо начнёт расспрашивать первым, но Альдо молчал, желая приструнить тем самым его гордость, и Ланда был вынужден тоскливо говорить сам: — Лейтенант, вы можете в который раз беспочвенно разозлиться на меня, но я опущу остальные подробности: мне очень тяжело вспоминать о смерти любимого мною человека. Это случилось в предпоследних числах августа — тогда вы, верно, пережидали повторное формирование дивизии Шарлемань — а меня, едва я понял, что нахожусь в положении, уже выдали французам для обмена военнопленных. — Как ты понял, что залетел от своего радиста? — всё же спросил Альдо его. Нездорово побледневшее лицо Ланды снова потеряло всю свою выразительную живость, а потом вдруг приняло крайне растерянное и жалкое выражение, схожее с тем, что обычно должно вызывать в людях сочувствие. — Лейтенант, разве вы не… — Как? — повторил Альдо твёрдо. С минуту Ланда сидел, недоумённо моргая, и неожиданно для себя в его чертах Альдо прочитал нечто новое и, как будто — задетое за живое. Прошло несколько недолгих, но тянущихся друг за другом тягостной вереницей мгновений, прежде чем голос Ланды — неуверенный и тихий, — прорезался в корпусе вновь. — Регулы не пришли, — признался Ланда, спрятав глаза. Губы его униженно подёрнулись, будто сцеплённые поволокой. — Должны были прийти в двадцатых числах августа и на днях в сентябре — но их нет. — Регулы? — не сразу догадался Альдо. Подумал о правильном значении произнесённого в голове и снова поднял брови — на этот раз удивлённо. — Ты, значит, тоже кровоточишь раз в месяц? — Лейтенант, прошу вас, избавьте меня от необходимости объяснять вам все тонкости строения мужчин, обладающих фертильностью как обыденно мужского, так и женского полов! — взмолился вдруг Ланда почти с отчаянием. — Вы можете спросить о всех подробностях подобного чрезвычайно редкого биологического строения у французского фельдшера, попросив лейтенанта Бонне о помощи — если вы мне не верите. Альдо решил не лезть с подобными вопросами к французам и подумал, что на всякий случай спросит у Омара. — Это моя первая беременность, — выговаривался ему Ланда меж тем, разнервничавшись донельзя. — Вы не придадите никакого значения моим словам, но, надеюсь, сможете понять, какой личной трагедией может обернуться невозможность вступить в законное супружество и стать родителями только из-за глупых консервативных предрассудков для людей, любящих друг друга всем сердцем. Мы с Германом начали отношения с конца сорок первого года и на протяжении долгих трёх лет очень хотели детей, и я, при всём искреннем стремлении жить вдали от войны, не мог покинуть военную службу. А теперь Герман умер, так и не увидев нашего долгожданного первенца, которого я рискую потерять из-за постоянного стресса. — И почти что всхлипнул жалобным, дрожащим голосом: — Вы сами были свидетелем того, как мне становится дурно, когда я нервничаю. — Одно враньё охерительней другого просто, — процедил Альдо сухо, когда Ланда резко оборвал нытьё и сел молча, теперь боясь говорить. — Что вы расскажете мне в следующий раз, полковник? Про то, что ты понёс не от своего радиста, а от Гиммлера там какого-нибудь? Хотя нет, я зря спросил, пожалуй — если через пару деньков выяснится, что это действительно так, я только сдуру испортил себе первое впечатление. Ожидая ругательства или удара — Ланда уже научился распознавать изменения в его голосе, — Ланда согнул шею, но, так ничего и не дождавшись, немного осмелел и осторожно поднял голову. — Спасибо, что не подняли на меня руку, — пробормотал Ланда вынужденно — и не убирая ладони с живота. Альдо тяжело вздохнул и, не расслышав за этим вздохом собранной за новый бесполезный день усталости, поманил Ланду к себе рукой широким движением. — На меня посмотри. Ланда поднял взгляд, но с места не сдвинулся. Альдо быстро потерял терпение и подсел к нему ближе сам. — Если бы я хотел тебя избить, никакое большое брюхо тебя бы не защитило. — Ланда хотел было отстраниться, вздрогнув, но Альдо удержал его за плечо. — Понимаешь, Ганс, я не покривлю душой, если скажу, что не считаю нужным бить такого задрипанного трусливого дохляка, как ты — от вместительной ли арийской черепушки или же от нехватки мозгов понавесившего на себя все свои надроченные в СС медали, — твои истеричные вопли не принесли бы мне и доли того вшивого удовольствия, которое испытывает твоя наяривающая на светлый лик старины Адольфа братия. Ляпни вот ты мне всерьёз об одной такой херне — я не стал бы с тобой возиться. Украсил бы твою нацистскую моську свастикой и отправил вылавливать французам лягушек — но трогать бы лишний раз не стал. — Альдо ненастойчиво, сбоку, постарался заглянуть ему в лицо, чтобы соприкоснуться взглядом — сам Ланда не собирался на него смотреть: — Или ты можешь дать мне сдачи, Ганс? Ничего не отвечая, Ланда повёл острым носом и слабо покачал головой. — В некоторых случаях от стресса развитие плода может проходить медленнее, чем это бы происходило в привычных жизненных условиях, — проговорил Ланда вынужденно и негромко, когда Альдо убрал руку. — Я не уверен, что, учитывая все обстоятельства и мой тип фигуры, о выраженных признаках беременности можно будет говорить даже на двадцать четвёртой неделе. Моё положение не потревожит вас до пятого месяца. — Ганс, я в цифрах не разбираюсь. — Альдо поднялся. — Это значит «скоро» или нет? — Нет, — ответил Ланда быстро и, угрюмо глядя в угол, пару раз моргнул. — Не скоро. — Потом дёрнул напряжённо суженными книзу губами и спросил, беспокойно обхватив пальцами левое запястье: — Лейтенант, вы будете поручать мне исполнение солдатских обязанностей наравне с вашими людьми? — Посмотрим по твоему самочувствию — я не люблю наперёд заглядывать. — Отмахнулся Альдо от него: он был сильно раздражён на себя за то, что вообще начал этот разговор — только снова и зря испортил себе настроение. — Пока ты достаточно резво скачешь. — Потом посмотрел на трепетно разложенное на коленях Ланды пальто, укрывающее его колени и нижнюю часть живота ещё раз, и спросил: — Болит живот ещё? — Уже нет, — ответил Ланда и поблагодарил его поспешно: — Спасибо, что принесли успокоительное. Его слова вселили в Альдо некоторое подобие облегчения, но это долгожданное чувство оказалось слишком мимолётным, чтобы скрасить непонятное сочувствие, заронившееся в глубине души: Ланда всё также сидел, съёжившись и подобрав под себя ноги, и отчего-то Альдо стало неприятно жаль этого человека: что-то трогательное было в словах о детёныше радиста, когда голос Ланды делался особенно волнителен и силён. Сразу Альдо вспомнил его синяки на запястьях, виденные им под манжетами формы тремя днями ранее, бледную руку, положенную поверх измятой форменной рубашки; и не сразу — что снова жалеет нациста. Альдо, раздражившись сильнее, решил выкурить пару сигарет прежде, чем попробовать задремать, но не успел надолго удержать у себя в голове эту мысль — осторожные слова Ланды вскоре упёрлись ему в спину: — Я хотел бы уточнить у вас ещё кое-какую деталь, лейтенант. — Валяй, — согласился Альдо небрежно, доставая из кармана пачку французских сигарет: больше настроение Ланда ему всё равно испортить не сможет. — Только валяй быстрей, а: я хочу курить. Недолго, с пару мгновений, Ланда переводил уплотнившееся тревогой дыхание, собираясь, по всей видимости, с нужными мыслями, а потом заговорил, нервно облизнув языком пересохшие губы: — Лейтенант Рейн, в вашем отряде… Все из ваших людей осведомлены о моём положении? — Если Донни с Ютивичем по дороге в Виши не заблудились среди французских болот — то, выходит, знают и остальные. — Альдо не захотел врать ему. Донни немедленно бы растрепал о такой новости Герольду и Саймону, но тогда, помимо Донни, с ним был Ютивич, а если о чём-то знает Ютивич — об этом знают все. Ланда хмуро держал у переносицы светлые брови, ничего не отвечая, но задетую гордость можно было прочитать на его избавленном от высокомерия лице. Альдо поразмыслил и решил несколько его успокоить: — Дальше моего отряда это не пойдёт. Я своих людей хорошо знаю: никто из них не станет трепать, что тебя вылюбил радист, которого ты собирался тащить на сраный Нантакет вместе со всеми ярмарочными орденами. — Я не имею ни малейших сомнений в том, что ваши люди не станут распускать обо мне мерзкие сплетни. — Ланда сложил руки в замок. — Однако я хотел бы спросить вас о другом. — Ланда нахмурился в молчании, в котором слышался оттенок раздражения, а потом сказал, понизив голос до сдержанного, ядовитого шипения: — Вы можете гарантировать мне мою безопасность? Из голубых глаз Ланды с этими злыми словами, казалось, выкатился весь свет. В голове у Альдо сверкнула острая, поражающая своей низостью догадка. — Ты, мать твою, подумал, что на тебя из моих людей силой влезть кто может? — осведомился Альдо у Ланды всё ещё недоверчиво. Взгляд Ланды, устремлённый прямо промеж его переносицы, ничуть не поменялся: фриц смотрел твёрдо и испытывающее, будто была у Ланды какая-то страшная, внутренняя сила, от которой он черпал эту свою невероятную уверенность, — и Альдо с опалившем чувства гневом понял, что мысли его оказались правдивы. Ланда меж тем выдержал выразительную паузу и заговорил со злом, ровно и чётко расставляя голосом слова: — Ваши люди снимают скальпы с убитых, ваш старший сержант зверски расправляется с немецкими солдатами, отказывающим в содействии вашим операциям, а вы сами, лейтенант, вырезаете сдавшимся свастики на лицах. — Подбородок Ланды дрогнул. — Что вы ещё прикажете мне о вас думать? — Я к тебе хоть раз интерес, как к мужику, которого завалить можно, проявлял? — Альдо наклонился ближе к Ланде, чтобы заглянуть этому человеку в лицо. — За жопу мацнул, может, посмотрел как-то не так? Ланда глубокого взгляда не спрятал и продолжал — подчёркнуто вежливо и любезно: — Мне хотелось бы заранее отметить, что я ни в коем случае не стремлюсь задеть вас, лейтенант Рейн, и прошу и вас с пониманием отнестись к моей точке зрения. — Ланда приложил правую руку к груди, словно желая этим жестом уверить Альдо, что он говорит от чистого сердца. В тусклом свете керосиновой лампы на запястье левой Альдо разглядел у полковника маленькую родинку. — Я безмерно признателен вам за спасение моей жизни и не устану благодарить вас за проявленное милосердие, однако позавчера вы, лейтенант, прекрасно зная, что я жду ребёнка, довели меня до нервного срыва исключительно ввиду того, что решение пощадить человека, занимающего пост штандартенфюрера СС, противоречило вашим принципам. И я не могу знать, как вы или ваши люди ещё захотите отомстить мне, — вырвалось у Ланды с вызовом. — Пиздец, — поделился мыслями Альдо. Альдо ещё давно заметил, что Ланда относится к его обычной грубости с брезгливой снисходительностью человека поразительно культурного и в отличие от Альдо прекрасно разбирающегося, в каких случаях будет правильно говорить «одеть», а в каких — «надеть», а к матерной ругани испытывает чванство и в речи совсем не использует: для офицера — хоть для старшего, хоть для простого старшины войск, — такая изысканность в поведении представлялась Альдо необычной и каждый раз вызывала неохотное удивление живым умом фрица. Сам Ланда всегда говорил каким-то особенным, красноречивым ладом, которого Альдо ни разу не слышал от прочих военнослужащих в Штатах; слушая Ланду — невольно хотелось вслушаться в любую его беззаботную болтовню и, даже не особо вдумываясь в слова, заслушаться ею же. Как Ланда, бойко и ладно, не говорил даже генерал Донован — а генерала Донована Альдо считал необычайно образованным человеком. Ланда переварил услышанное в угрюмом молчании, ничего не сказав, но нерв на его щеке мелко дрогнул, потянув за собой краешек правой губы вверх. Ланда помолчал и выразил своё недовольство и на этот раз: — Лейтенант, у вас же весьма богатый словарный запас для того, чтобы формулировать свои мысли более пристойным образом. — Улыбнулся Ланда мягко очерченным ртом, но не глазами. — Зачем же вы ругаетесь? — Нет, полковник, это как раз-таки полный пиздец. — Альдо привык, что крауты за глаза называли его и помешанной американской скотиной, и жидовской свиньёй, но насильником нацист его кликал впервые. — Мне не дано выражать мысли так же по-арийски правильно и красиво, как вы, штандартенфюрер, поэтому могу повторить только ещё раз на языке, доступном для всех недолюдей, в том числе и евреев: пиздец. Больше Альдо ничего не добавил и поднялся — после обвинений в действах, которые даже Донни не пришли бы в голову, Альдо хотелось курить и подышать свежим воздухом. Голос Ланды нагнал его в дверях. — У меня не было намерений отнестись к вашим чувствам с неуважением, — напомнил Ланда холодно, повернув к Альдо голову. — Я всего лишь выразил вам мои опасения. — Знаешь, Ганс, чтобы прийти к такому охерительному умозаключению, надо действительно быть либо шибко умным, либо таким же тупым, как тот премьер из командования Томми, которому пришло в голову задобрить старину Адольфа, подложив под него Польшу. — Для пущей убедительности Альдо постучал себя по голове. — На этом мой богатый словарный запас кончился — можешь думать обо мне, что хочешь. Когда Альдо нервничал, он курил вдвое чаще, а с Ландой ему придётся выкуривать по пачке за раз: слова Ланды сильно зацепили его гордость, снова красноречиво напомнив, с каким человеком он разговаривает. — Вы — курить?.. — окликнул его Ланда, когда Альдо оставалось пара шагов до передней. Голос его перебивался с уличным шумом совсем несмело, но фриц упорно пытался сохранять хладнокровие. — Нацистов насиловать, — съязвил Альдо, не оборачиваясь: сейчас он был не в силах на него смотреть. Но спустя всего мгновение опрометчиво дал волю своему гневу и, встав в дверях, едко начал: — У нас это знаешь, национальное развлечение: французы — жрут лягушек, англичане — гоняют ногой мяч по воскресениям, а мы, американские евреи, пойманных фрицев трахаем. Ты что, в досье наших не читал? Ланда хотел было ответить что-то, но, так ничего и не сказав, захлопнул рот, разобидевшись, видимо, ещё больше. Альдо и краем мысли не коснулся вещи, которая занимала тревоги фрица всё это время, и подозрения Ланды небывало оскорбили его. В голове бродили мрачные мысли; французская сигарета, сбросившая подтлевающий пепел от порывистого движения руки, проскользнула меж костяшек и больно обожгла пальцы. — Я сегодня не досмотрел преинтереснейший сон про то, как нагибал кого-то из твоего начальства — уже не помню кого, хоть убей — но для нас разницы особой нет. — Сказал Ланде Альдо с порога: на улице сделалось холодно, меж домов гулял осенний ветер под руку с темнотой. — Если хочешь жрать, говори сейчас. Ланда, усевшись в усталой позе, обратил на Альдо взгляд, пропитанный затаённым холодом, но даже этот его недовольный прищур и поблекшая улыбка не смогли унять вспыхнувшую злость от услышанного. — Лейтенант, — позвал, однако, Ланда его негромко, когда увидел, что Альдо намеревается уходить. И вдруг продолжил, облекая предложение в спокойное и разумное выражение участия к его положению: — Вы можете лечь рядом со мной — после двух дней сна в передней у вас, верно, болит спина. — Ну уж нет, — отказался Альдо тут же — он не хотел просто так забывать сказанное. — Полковник, подумайте о собственной безопасности. Почём вам знать, что придёт в мою жидовскую голову посреди ночи? — Ваше право. — Ланда совершенно безучастно поднял брови и пожал плечами, а потом вдруг не удержался и добавил ехидным голоском, который никак не вязался со всем прошлым его показным равнодушием: — Кстати, в ваши сорок с хвостиком твёрдые поверхности очень полезны для костей. — Мне тридцать шесть, — огрызнулся Альдо зло. — О, так мы с вами, выходит, почти одногодки! — Голубые глаза Ланды вдруг хитро сощурились и выразили неподдельный интерес. — А когда вы родились? Вернее, я хотел бы узнать, в каком конкретном дне и месяце — вы младше меня на четыре года, а, значит, родились в восьмом году. А родной штат, вы говорили… Теннесси!.. Да, верно: Теннесси. — Альдо против воли удивился, что он до сих пор помнит, а Ланда продолжал меж тем допытываться довольно и нараспев — будто бы ему действительно было до него дело: — Прошу, лейтенант Рейн, удовлетворите же моё любопытство — про меня вы ведь всё уже и так знаете! — На хер иди. — На этот раз Альдо не смог придумать ничего оригинальней. На миг оживившаяся физиономия Ланды потускнела. — Что ж, в таком случае мне остаётся лишь надеяться, лейтенант, что вам будет удобно. — Ланда насмешливо хмыкнул, покосившись Альдо за спину и, положив голову на матрас, сказал: — Доброй ночи. Альдо в раздражении постоял в дверях ещё некоторое время, посмотрел, сколько места остаётся на матрасе, занятого фрицем, от нервов снова перетёр шрам. Бросил назад такой же короткий, резкий взгляд, как тот, что принадлежал Ланде, вспомнил ноющую спину и, сцепив зубы — прошёл в основное помещение. — Ещё не передумал двигаться, а? — у Альдо был большой выбор, как спросить Ланду более ехидно и язвительно, однако отчего-то Альдо не хотел больше говорить Ланде гадости — гнев оставил его так же внезапно, как и появился, и на душе было несколько неладно от того, что он опять начал пререкаться с ним. Ланда заворочался на матрасе, из-под синего ворота пальто снова показалась его светлая голова. — Ложитесь, лейтенант, не стойте. — Ланда дал Альдо на вещмешке больше места. — Вам вернуть пальто? — Оставь себе, — отказался Альдо. Ланда снова пожелал Альдо доброй ночи и, накрывшись пальто с головой, лёг на правый бок — лицом к стене. Он затих довольно быстро: дыхание его сделалось ровным и спокойным, плечи расслабились, как и пальцы, зажимающие край пальто у живота, а вот Альдо долго не мог заснуть. Ланда не храпел во сне, как Саймон, и не бормотал по-польски, как Ютивич, представляя, что принимает участие в освободительных боях под Варшавой. Альдо постарался воссоздать в воображении громкий, раскатистый голос Донни, спокойный голос Омара и Герольда, вечно проигрывающего Майклу в карты, но единственное, что он мог в красках вспомнить за сегодня — однообразный, серый день, неторопливо согнанный ещё одной тихой, тоскливой ночью. Отчего-то Альдо поглядел на худые плечи Ланды ещё раз перед тем, как отвернуться от него на правый бок так, чтобы свет от лампы не разил в глаза — и через полтора часа наконец-то смог задремать. Сон показался крепким и быстротечным, однако поднялся он поздно: проснулся сам, не разбуженный голосами лягушатников или ноющей болью в спине, но гораздо позже, чем хотел бы — за прошлый день он так назлился, что проспал и французский обед, и повторную смену караула. На улице стояла обманчивая осенняя духота, ветер вмывал внутрь короткие солдатские оклики. Альдо поднялся на лопатках, поглядел в приоткрытое окно — было уже преддверие вечера. На этот раз Ланда проснулся раньше его: он сидел у дальней стены на придвинутом стуле и пробегался глазами по французским газетёнкам, сложенными на одном из прикроватных ящиков ровной стопкой; с первого взгляда Альдо понял, почему он не стал читать возле окна на свету: на столе громоздилась немытая посуда, валялись крошки хлеба; пара вырезок из-под газет, используемых вместо скатерти, не лежали на местах — может, среди них Ланда отыскивал ту, где на страницах млела улыбкой его прошлая фотография. Ланда, заслышав в тишине новый звук, насторожился, поднял на него взгляд — и тут же просиял лицом. — А, лейтенант вы уже поднялись!.. — выдохнул Ланда полной грудью, заговорив незлобным бодрым голосом. Мелкие синяки возле его глаз и на подбородке от широкой улыбки казались более заметными. — Вернее, уже добрый вечер: за прошлый день вы очень устали, и я никак не мог позволить себе потревожить вас... Как вам спалось? Либо фрицу не хватало пустого трёпа, либо он снова пытался юлить — Альдо не стал разбирать, чего он хочет от него на этот раз и, ничего не отвечая и несколько шатаясь на ногах спросонья, отыскал на столе графин с водой и налил себе воды промочить горло. Ланда внимательно следил за ним поверх строк газетных вырезок. — Не захаживал сюда никто? — спросил Альдо, когда прополоскал водой рот. Вода уняла жажду, першащую после долгого нездорового сна, но все мысли занимало раздражение, готовящееся вот-вот облачиться в озлобленность. — Местный старший лейтенант, секретарь подполковника, другой лягушатник там? — К моему глубокому сожалению, пока вы отдыхали, никого не было. — Отвечал Ланда участливо, но — испытывающе — вглядываясь ему в лицо. — Если бы кто-нибудь из старшего офицерского состава части доложил мне о нынешнем положении дел французской разведки, я бы непременно передал вам. — Охереть, — Альдо удержался от того, чтобы со злости не опрокинуть стакан об стол, но злость эта быстро развязала ему язык, он громко и матерно выругался. После вытер лицо полой рубашки и направился к дверям. — Лейтенант, вы собираетесь пойти к подполковнику?.. — высунувшись из-за угла, осторожно поинтересовался у него Ланда любопытными глазами. — Не твоего ума дело, — огрызнулся Альдо, не оборачиваясь. — Ты давай сиди шерсти свои газеты — может, вычитаешь, что ещё пару твоих дружков расстреляли всем на счастье. Если вычитаешь — мне скажи. По чину не полагалось являться к главнокомандующему части без предварительного оповещения старшего по званию, однако Альдо хотелось что-то сделать сейчас же. За три дня, проведённые в части, Альдо уже запомнил расположение французских домов: сзади и направо разместился костоправ, а налево, за пять корпусов, отдел политуправления части. Около него и плаца солдат играл в ляпки с сослуживцем, а другой, стоя рядом с ним, подначивал обоих и хохотал в голос — их веселье снова глухим ударом прошлось по сердцу. Альдо собирался было подняться по ступеням, но знакомый французский голос вдруг одёрнул его со спины: — Если вы ищите подполковника, то его нет в штабе, monsieur [месье (фр.)]. Альдо повернул голову — увидел он не подполковника, а его долговязого секретаря, тоже присутствующего на допросе и уже виденного им прошлым днём: его звали Луи, кажется. Погоны выдавали в нём капрала — на шевронах — две красные полосы, тёмные волосы буйно выбивались из-под сдвинутой на бок пилотки с трёхцветной нашивкой французского флага. Секретарь стоял в трёх шагах от переносной загороды, держа в руках папку с документацией и активно работая челюстями — щёки его — красные, голос — запыхавшийся с продолжительного бега: верно, он и составлял компанию сослуживцам, но Альдо не успел рассмотреть лиц. — Сэр, а не мсье, — исправил Альдо лягушатника, отойдя от дверей. — Тоже английский недавно выучил? — Monsieur Клеморн дал распоряжение большей части состава учить английский, — секретарь пожал плечами. — Раньше мы перебивались с английскими шпионами — а они тяжело воспринимают нашу речь. — А где он сам? — спросил Альдо, разглядывая секретаря прищуренными глазами: он жевал жвачку и выглядел измотанным архивной работой. — Мне надо переброситься с вашим подполковником парой слов. — Так le major [майор (фр.)] же уехал, — секретарь перегнал жвачку за другую сторону рта и лениво свёл глаза под тяжёлое темнеющее небо, которое, казалось, с окончанием осени стало опускаться всё ниже. — Ещё как полтретьего вечера. Monsieur Клеморн уехал его провожать — не абы кто, а старший офицер же ведь, mo… сэр. «Папочке жаловаться уехал», — подумал Альдо и усмехнулся, отведя взгляд от секретаря, чтобы он не заметил слабой радости, вызванной этой новостью. Ланда, должно быть, обрадуется, а вот генерал — отнюдь. — А старший лейтенант ваш где? — Альдо хотел к тому же назвать имена двух других знакомых ему старшин, но быстро вспомнил, что они не говорят по-английски. — С ними же процессию составил? — Младшие унтер-офицеры ушли на земляные работы: южнее отсюда телефонные кабели прокладывают. Сегодня ещё один отряд должен отправиться на разведку — так что premier lieutenant [старший лейтенант (фр.)] Бонне должен вернуться раньше. — Секретарь потянул носом спёртый предвечерней духотой воздух, а потом цокнул языком: — Передать Морису, что вы его искали? — Скажи лучше, когда подполковник сопроводит майора. — Альдо вытянул из пачки три сигареты и протянул их секретарю. Светло-ореховые глаза француза засветились радостью, он закивал с усердием, в промежутках между кивками и быстрыми пальцами доставая спички из кармана, а Альдо сказал на прощание: — И передай лейтенанту Бонне пару добрых от меня за сигареты. Ланда, недовольно наморщив лоб, всё ещё пил воду в том же углу, в который оттащил стул, бегая глазами от одной страницы к другой. Пальто, которое на утро он оставил на вещмешке, к его возвращению накинул на плечи, шарф аккуратно повесил на спинку. От звука шагов Ланда встрепенулся, быстро поглядел в переднюю из-за угла, отложил газету на подоконник и уже собирался вставать, но Альдо остановил его движением руки. — Что ты не растолкал меня, если продрал глаза раньше моего? — Спросил он у Ланды с порога. — Я хер знает, как тащить сюда эти французские плошки с харчами — скорее лягушатники сами сожрут всё по дороге. — Лейтенант, я бы не назвал ваше предложение хорошей идеей, — Ланда покачал головой, спрятав руки под мундир, чтобы не показывать своего волнения — Альдо помнил, как неприятно заносчиво, высокомерно Ланда разговаривал с ним в первый день, с какой живостью пытался подмазаться в последующие — теперь фриц боялся его едва ли не больше, чем всех вместе взятых лягушатников, но сейчас этот его испуг отчего-то не трогал сердце. Светлые волосы со сна у него всегда были растрёпаны, скулы стали проступать острее — от усталости из-за пережитого страха, а не от голода, — но Альдо вдруг ощутил себя неприятно виноватым за то, что вместе с ним проспал обед. — Никто из французских солдат не будет рад моему появлению — сейчас у них выдаются очень трудные дни в связи со службой и подготовкой сопротивления, и я не хотел бы… — У лягушатников снабжение будет получше нашего — от одного ужина с них не убудет. — Альдо снова вспомнил майора и проговорил так, будто его простые слова могли бы сравниться с офицерскими погонами: — Если кто-то будет лезть к моему переводчику — будет нуждаться в переводчике сам. — Я очень признателен вам за подобные проявления заботы, однако я слишком вымотан, чтобы выходить на улицу в таком состоянии: помимо всего прочего, не забывайте о моём внешнем виде… — Отказал Ланда без неприязни, но лицо его по-прежнему оставалась окостеневшим. — Вы и так очень много делаете для меня, лейтенант, а ввиду очень малого срока мне вполне достаточно тех консервов, которые вы приносите мне. И сильнее смягчил голос, однако теперь Альдо понял, что Ланда хочет избавиться от его внимания поскорее: — Лейтенант, я правда не голоден. В голове снова с неохотой вспыхнула мысль, что, не запугай он его до припадка двумя днями ранее, Ланда, быть может, с перепугу бы и вылез на солдатский ужин — однако всё же вскоре мысль эта унялась несколько: Ланда казался уже более приободрившимся, чем на утро после допроса — ссадина на его щеке покрылась бурой коркой, глаза успокоились и даже оживились отчасти; а если бы он сильно хотел есть — попросил бы. Альдо немного походил по корпусу и лёг на вещмешок у окна — на единственный, на который не успело засветить солнце, — упёр спину в покатую постель, а глаза — в потолок. Поднявшись после полудня, он чувствовал себя усталым от раздававшихся на улице солдатских окликов; унылое чувство подталкивало прислушаться к голосам и найти в них что-то знакомое, но только вызывало тоскливые воспоминания. Он думал попробовать задремать, убаюканный далёкой французской речью и ветром, бьющим в стёкла. Кончался сентябрь; с неба смотрели остатки осеннего солнца, но всё равно было тепло: когда вступят в силу последние месяцы зимы, будет гораздо холоднее — придётся шляться по рытвинам вперемешку с землёй — Альдо постарался представить французскую зиму, верно, проходящую быстро, нехолодную и влажную, с сильным, промозглым снегом, но предположения эти казались такими же далёкими, как и завершение войны. Ланда меж тем посидел ещё с минуты две и, убедившись, что он так и не собирается никуда уходить, пригладил растрепавшиеся волосы и косо посмотрел на стол, который сделался ещё грязнее за эти два дня. — Was für ein widerlicher Schweinestall... ⁷⁾ — пробормотал Ланда тихо, полагая, очевидно, что Альдо не услышит — или не поймёт его. Альдо приоткрыл один глаз. — Чего? — Последнее сказанное слово ударило под рёбра тупой злобой. — Если вздумал поумничать, плохое словцо на этот раз подобрал — я его и так от ваших уже знаю. — Альдо поднял голову и спросил с вызовом: — Объяснить тебе, что оно значит? — Я всего лишь сказал, что здесь очень грязно. — Ланда нашёл в себе силы ответить сдержанно, но тень досады всё же легла на его лицо. — Лейтенант, я понимаю, о чём вы подумали, однако оскорбить вас — последнее, чего бы я мог хотеть: «Schweinestall» по-немецки — свинарник. «Schwein» — это свинья. И попросил вкрадчиво, поднявшись со стула и сделав несколько шагов к окну: — Я могу попросить вас снять сапоги? Альдо снял сапоги, поворочался на вещмешке и закрыл глаза снова — проснувшаяся тоска обнимала его, и цапаться с Ландой ему хотелось в той же мере, как мотаться по незнакомой части. Есть не хотелось, боль в ноге унялась, но, привыкший просыпаться с первыми лучами рассвета, он не мог сидеть сложа руки столько дней, не зная — добрались ли Донни и Ютивич до Виши живыми, а товарищеские разговоры французов за окном обостряло скопившееся в душе одиночество. Альдо откинул голову обратно на свёрнутые в одну скатку два одеяла, пытаясь отвязаться от навязчивого беспокойства, но цокот каблуков вдруг насторожил его. — Что тебе неймётся-то всё? — После уже резкий и неожиданный звук выбил его из полудрёмы: Ланда успел пересечь комнату, влез за заставленный солдатскими манатками угол, в который Альдо прежде не заглядывал — за время своих ночных вылазок Ланда успел осмотреться в корпусе гораздо лучше его, — вытащил из отведённого под подсобное помещение небольшой погреб один из тех мешков, в которые сельские лягушатники обычно под осень валят картошку, и теперь недовольно отряхивая и его, и руки от пыли. «На вещмешок расстелить решил?» — не сообразил Альдо сразу, но вскоре дошёл до нужной мысли и сам: — Ты убраться что ли вздумал? — Лейтенант, вы не считаете нужным оповещать меня о решениях французского командования, но, насколько я могу предположить, нам придётся провести ещё немало времени в части союзных войск. — Голубые глаза Ланды резанули вокруг с сухостью и пренебрежением. — Не знаю как вам, а мне будет изрядно неприятно находиться в подобной обстановке ещё несколько дней — большего беспорядка мне сложно представить. — Два дня дрых здесь без задних ног — никакой свинарник тебя не волновал. — Альдо неохотно пересчитал зазоры на потолке. — Французы за это тебе всё равно спасибо не скажут — можешь особо-то и не стараться. Ланда огляделся вокруг и сказал едким тоном, выдающего в нём человека упрямого и крайне брезгливого: — Когда мы проводили первую ночь с любезного позволения подполковника, в корпусе также было ужасно накурено. Я не представляю, как французское руководство позволяет своим солдатам в такой степени нарушать военную дисциплину, но, думаю, ваши сослуживцы и вы, в том числе, согласитесь со мной, что такое развязное поведение солдат союзной армии должно пресекаться со стороны их почтенного начальства. — С твоим приходом курить перестали — как знали ведь, — ответил Альдо — и неожиданно для себя не сдержал смешка. Ланда чуть не выронил мешка из рук, будто ткань показалась ему горячей, и он боялся к ней прикоснуться. — Так это вы попросили солдат не курить в корпусе?.. — догадался наконец Ланда настороженно. На этот раз он никак не смог скрыть своего удивления и замолчал — как будто ожидая последующей насмешки. — Пока ты спал, де Голль лично приезжал вставить лягушатникам за то, что они без спросу воняют своим дерьмовым табаком в армейском помещении. — Альдо поёрзал на вещмешке ещё немного, желая поскорее избавиться от этих объяснений. — Я только передал французам твою жалобу — с благодарностями тебе… — Лейтенант, это… это очень благородно с вашей стороны, — подсказал ему вдруг Ланда, и отчего-то Альдо замолчал под его участливым взглядом. Ланда постоял неподвижно с мгновение, а потом положил ладонь на живот. — Я помню, что вы не хотите принимать от меня никаких тёплых слов, но я, напротив, не имею морального права не выразить вам благодарность за ваш поступок. И добавил с добросердечной улыбкой: — Не любой солдат повёл бы себя так же, как вы. Альдо долго соображал над остроумным ответом, но так ничего и не ответил: отчего-то им овладело странное колеблющееся чувство — Альдо не собирался принимать благодарности от нациста, но та признательность, с которой Ланда говорил с ним, смутила его, наполнив грудь странным откликом. Альдо сложил руки на груди, закрыл глаза, вслушиваясь в окружающие звуки, но через некоторое время раскрыл глаза снова. — Тебе подсобить, может? — спросил Альдо у Ланды лениво. Он не собирался мешать Ланде возиться с французскими бутылками из-под дешёвой выпивки — пусть себе делает, что вздумается, однако последнее, на что Альдо хотел бы смотреть — на то, как пузатый фриц собирает грязные манатки за самих лягушатников. — Нет нужды, — отказал Ланда со своей привычной мягкой вежливостью — не видь Альдо его прошлой озлобленности и слёз, мог бы всерьёз решить, что этот человек и в самом деле способен только на вежливость. — Знаете, я всегда предпочитаю порядок в повседневной жизни, хотя именно в солдатском быту среди многих военнослужащих подобное считается чем-то излишним — однако мне поможет успокоить нервы. Потом Ланда всё же снова сфальшивил и улыбнулся, мотнув в сторону Альдо светловолосой головой: — Однако вы очень помогли бы не только мне, но и французским солдатам, забери вы оставшиеся вещи из корпуса — в связи с моим положением мне противопоказано поднимать тяжести. Когда Ланда получил кивок в ответ, бледные губы его растянулись вновь; но, несмотря на показную добродушность, Альдо подметил в том, как фриц вёл и держал себя, холодность и затаённую враждебность; лицо его — вытянутое, скуластое, необычно вытянутое, с круто выдающимся подбородком, было напряжено, а нужного слова не находилось. Ланда подтащил мешок к стулу и принялся собирать туда винные бутылки. — Зер гуд, — брякнул Альдо бездумно, однако Ланда услышал его — у фрица был небывало острый слух. По его вздрогнувшим и снова замершим над столом рукам сделалось очевидно, что Ланда горит желанием промолчать, уже наученный всеобщей неприязнью, однако теперь всё же не удержался и, бросив расставлять на столе грязные бутылки, выдал Альдо через плечо сдержанно, но с ощутим раздражением в голосе: — Лейтенант, я отдаю должное вашим стараниям: вы хотели сказать «прекрасно» по-немецки, но, разговаривай вы не со мной, а, скажем, с коренным берлинцем — уж премного извините меня за грубость, — но мой земляк не понял бы ни слова из того, что вы имеете в виду: у вас ужасный американский акцент. — Меня на фронт послали, чтобы этим твоим землякам жизни не давать, а не чтобы с ними без акцента трепаться о баварских сосисках с пивом. — Бросил Альдо, подложив сумку под голову. — Было бы мне хоть малейшее дело до копания в дерьме — я бы составил вашим компанию, слушая блевотню Гитлера на трибуне. Глаза Ланды, и так до этих слов смотревшие на Альдо с раздражением, обозлились сильнее и задето сузились. — Когда вы повторяли за мной загаданные слова, я отметил у вас вполне приемлемое для американца произношение. — И махнул рукой, отвернувшись: — Хотите говорить неправильно — говорите неправильно. — А как правильно? — спросил Альдо у него вдруг от нечего делать. Прежде Ланда стоял к нему спиной, разбирая заваленный французскими манатками стол, чтобы потом дать выставить хлам на улицу, но тут вдруг оправился, повернулся к Альдо лицом и, мельком проверив пуговицы на манжетах, заговорил прытко и со вкусом — этому фрицу уж больно нравилось кого-то чему-то учить: — В первую очередь, немецкий язык требует усиленной артикуляции на согласных: американцы и англичане порой проглатывают согласные звуки ввиду языковых особенностей, однако такого произношения в немецком нет — таким образом вы просто коверкаете слова. — Ланда живо отжестикулировал перед собой рукой, будто показывая, как говорят англичане и американцы. — Вы говорите: «зер» по привычке, но буквы «р» в немецком языке произносятся весьма картаво, практически, как во французском — хотя во французском некоторые из согласных всегда мягкие — как в том же известном слове lait [молоко (фр.)], если говорить о примерах... А если «р» стоит в конце слова в немецком, то произносится как «эа» — и не имеет собственного звучания. — Зэа гуд, так говорится по-вашему? — предположил Альдо, прищурившись. — Ваше многоуважаемое командование никогда бы не направило вас в шпионы, но вы уже близки, — Ланда вдруг хихикнул. — Вам нужно сделать акцент на последнем звуке — «т», а не «д», и разбавить чистый американский «у» примесью «ю» — они очень схожи по звучанию, поэтому не должны вызвать у вас больших затруднений. — И, засмотревшись в окно на пару секунд, добавил, криво приподняв уголок узкого рта: — Вы никогда не были в Германии до войны и, сомневаюсь, что захотите задержаться даже в дивной Франции после её долгожданного окончания, однако, может, вас заинтересует забавная мелочь касательно того, что многие немцы переняли у французов дурную привычку картавить согласные; по-французски этот приём называется «грассировать» — и, если вы спросите моё мнение на этот счёт, — сущий кошмар для ушей. Снова обратившись на улицу и, видимо, разглядывая снующих за окном лягушатников, Ланда помолчал с мгновение и добавил с лёгкой усмешкой, чуть морща нос: — И если когда-нибудь вы услышите проглатываемое окончание — примерно такое, как у старшего лейтенанта, но не английское — знайте, что любой из ваших сослуживцев заговорил бы на немецком лучше. — Грассировать? — переспросил Альдо и хмыкнул тихо. — Это как харкать, что ли? — Грассировать — это вовсе не… — Начал было Ланда недовольно, но, не увидев и толики понимания, что означает «грассировать» и что раздражает его самого в дурных французах — облизнул губы и сказал быстро: — Впрочем, да. После Ланда сказал уже сам, как правильно будет «прекрасно» по-немецки, расставив мелодичным голосом твёрдые звуки — и осторожно поинтересовался, не хочет ли Альдо повторить за ним. За цветущим осенней желтизной и уходящей летней зеленью окном бегло проходила своя жизнь, французы шастали от одного корпуса к другому — бестолково точить лясы с Ландой представлялось единственным занятием, поэтому Альдо неохотно согласился в надежде, что пустая нацистская болтовня избавит его от тревожных мыслей. — Уже лучше, — одобрил Ланда где-то после четвёртой попытки и отметил мягко: — Вы быстро учитесь. Неожиданно для самого себя Альдо обнаружил, что странно тронут его похвалой, но всё же сказал колко: — Я не буду учить ваш свербящий изо всех щелей немецкий, начни на нём разговаривать хоть пол земного шара. — Помилуйте, лейтенант, я не принуждаю вас ни в коем случае: ведь теперь я стою не выше любого рядового в вашем отряде — разве в моих правах что-либо советовать вам? — Ланда посмотрел на него, как недовольный гувернёр, вынужденный повторять дважды, но Альдо видел, что он едва сдерживает хихиканье. До сих пор раздражённое выражение его вдруг несколько повеселело, рот расслабился. Ланда думал было замолчать, остановившись на полуслове, однако глаза его блеснули той знакомой радостной живостью, когда ему выпадала удача бестолково потрепаться — и, уперевшись о стол ладонями, продолжил воодушевлённо: — При всём уважении к вам, лейтенант, но ваша неприязнь к моему родному языку вызвана из-за ряда глупых предрассудков и личной антипатии к пропагандируемой идеологией партией НСДАП, выражающейся в недовольством всем немецким. — Отметил Ланда с лёгкой горечью и, покачав головой, сказал мечтательно: — Немецкий — очень красивый язык. Незнающий легко запутается в многочисленных немецких тональностях, поскольку в Берлине с ним будут объясняться на берлинском наречии, в Дрездене — на саксонском, во Франкфурте — на гессенском; если бы вы побывали хотя бы в одном из этих городов, вы непременно переменили своё мнение, поверьте моему слову. На немецком говорил и публиковал Иоганн Гёте, писали свои сказки братья Гримм… Я помню, было также одно прелюбопытное выражение… — Ланда щёлкнул пальцами в воздухе, пытаясь вспомнить, а потом сказал, сминая ловким языком грубые слова: — Englisch — die Sprache der Barden, Französisch-die Sprache der Liebe, Deutsch-die Sprache der Befehle. В прямом переводе означает: «Английский — язык бардов, французский — язык любви, немецкий — язык приказов». Оригинальное высказывание, однако тоже отчасти предубеждённое, на мой взгляд. — Красиво, — признался Альдо честно. — Кто сказал? — Я несколько переврал Ломоносова, — отмахнулся Ланда в рассеянном притворстве. Он развернулся вполоборота и наконец взялся собирать свои бутылки, но пальцы его двигались куда медленнее, чем оживлённая болтовня. — В оригинале звучит много красивее. Гитлер опрометчиво называет всех славян расой, лишённой творческих способностей, особенно выделяя среди них восточных, но я не согласен с ним ни в этом умозаключении относительно расовой нетерпимости, ни в остальных: сам бы я не хотел читать русскую литературу в переводах, но, признаться, даже при моём богатом опыте с языковыми тонкостями я нахожу её сложной. А вы, лейтенант? — спросил вдруг Ланда, обернувшись. — Вы какие книги читаете? — Я? — Поначалу Альдо и вовсе решил, что вопрос адресован не ему, однако больше никаких лейтенантов с ними не было. — Ты поиздеваться тут надо мной вздумал или уже поди растерял навыки отменного сыщика? — Почему я должен над вами смеяться? — нахмурился Ланда, положив голову на бок и окинув Альдо спрашивающим, пытливым взглядом — словно и в самом деле искренне удивляясь. — В самом деле, лейтенант, вы меня обижаете — разве я могу с неуважением относиться к вам, помня о вашем благородстве? — Последний раз я открывал книгу, когда мой брат пошёл в старшую школу. — Альдо не любил врать и решил вдобавок, что во вранье нет никакого смысла — Ланда мог догадаться и так. И едко отметил следом: — И это был его заданный список литературы на лето. Добавил он намеренно, с чёткой уверенностью в том, что на этот раз Ланда никак не сможет укрыть своего высокомерия — но Ланда не засмеялся — лицо его неожиданно засияло интересом, приветливой улыбкой. — У вас есть младший брат? — искренне удивился Ланда, сложив руки у пояса. Губы у Ланды были узкие, но привычная широкая улыбка почти всегда доходила до глаз и всегда — выходила обаятельной. — Я не знал. — Ты и не мог знать, — сказал Альдо, ухмыльнувшись. — Я ещё в УСС сказал, чтобы о семье не слова. — Да, я помню, — расплылся Ланда уже в тёплой улыбке, похожей на ту, которой обычно сияют актрисы на страницах глянцевых журналов, а затем спросил с любопытством: — А как зовут вашего младшего брата? Альдо хотел одёрнуть его, однако Ланда говорил с такой сердечностью, непритворной заинтересованностью его персоной, что Альдо было неловко не ответить — в любом случае, Ланда спрашивал его всего лишь имя. — Майкл, — ответил Альдо наконец, чуть помедлив. — В этом году исполнится восемнадцать. — Я очень рад за вас, — говорил Ланда всё веселее. — Мне не довелось провести детство с братьями или сёстрами — в семье я был единственным ребёнком и могу только представить, какое же выпало вам счастье!.. «Притворяется, — решил Альдо несколько раздражённо. — Как будто ему действительно есть дело». — Если уж мы заговорили о книгах… — Ланда меж тем продолжал трещать без умолку, разговаривая так радушно и беспечно, будто был не военнопленным, а вновь трепал об учебниках истории в Париже в орденах и погонах. — Исходя из ваших предпочтений, мне думается, что вам бы определённо понравились сочинения Ремарка, в частности его «На Западном фронте без перемен» — очень известное и талантливое произведение: вы наверняка о нём наслышаны даже из школьной программы вашего брата. — И озорно вскинул брови: — И Эрих Мария Ремарк, между прочим, тоже был немцем, но, тем не менее, являясь беспощадным противником войны и не придерживаясь взглядов радикального тоталитаризма. — Но ты ведь не немец, — заметил Альдо, передвинувшись ближе к краю спального мешка: ему всё ещё хотелось дремать, но, несмотря на легкомысленность и бессмысленность обсуждаемых Ландой тем, болтать он умел и умел действительно хорошо. — Не коренной, я имею в виду. Не в Берлине родился — это уж точно. Ланда остановился протирать столешницу: брови его дрогнули, он нахмурился, но быстро взял себя в руки. — Простите, лейтенант, но от чего вы решили, что я родился не в Берлине? — полюбопытствовал Ланда с нескрываемым лукавством, щурящиеся глаза обратились к нему вместе с вопросом выразительно и умно. Альдо поглядел на Ланду ещё раз, думая — ошибается или нет, но вскоре любопытство разобрало и его. — У тебя акцент. — Сказал Альдо наконец, приподняв голову и даже не задумываясь над тем, что слова его достигнут цели. — У меня акцент? — окончательно возмутился Ланда, но быстро опомнился, посерьёзнев, и заговорил уже спокойнее: — Не поймите мои слова превратно, лейтенант, но вы никогда не жили ни в самом Берлине, ни в других городах Германии, чтобы иметь удобоваримые представления об исконных немецких акцентах. — Мне не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что ты не с самых пелёнок за Гитлером бегал. — Альдо сдвинулся вправо, чтобы солнце не било ему в глаза. — Такую болтовню я уже не в первый раз слышу. — И как вы полагаете, откуда я? — елейно полюбопытствовал Ланда у него спустя мгновение. Альдо снова вспомнил трёп Ланды с лягушатниками, его манеру говорить быстро, но — не проглатывая слова, умение делать немецкое наречие — мягким, почти приятному слуху. И сказал, больше не сомневаясь: — Австрия. Вокруг глаз Ланды пропали мимические морщинки, до сих пор спокойное лицо сделалось недовольным. — Вас об этом УСС осведомило, — протянул Ланда даже как-то раздосадовано. — Вы не сами догадались. — Сам, полковник, сам, — произнёс Альдо, повеселев и голосом тоже. — Викки вот тоже был австрийцем — а твоего сонного трёпа я уже по горло наслушался. Что ты, что Викки — гласные одинаково тянете. — Верно, — умильная улыбка Ланды скисла сильнее, когда Альдо напомнил ему имя. — К сожалению, мне уже не припомнить, откуда был родом ваш капрал — он скончался от рук офицера из гестапо незадолго до исполнения операции «КИНО» и мне думается, что вам будет весьма неприятно вспоминать о смерти сослуживца... Выражаю вам мои искренние соболезнования. Сам я родился в Вене. — Произнёс Ланда уже живче. — Чудесный город, право — нигде в Европе вы больше не сыщете таких опер и кофеен: помнится, я часто коротал вечера на парадной Рингштрассе, на которой многие из них изначально были включены в проект — и даже по прошествии стольких лет я никак не могу отказать себе в этой маленькой слабости. Высыпав в мешок груду засохших окурков, Ланда поинтересовался у Альдо беспечно: — Лейтенант, вы любите кофе? — Полная срань этот твой кофе, — отозвался Альдо и тоже засмотрелся в окно. Краем глаза он приметил, что Ланда уже успел расчисть уже половину стола. — На вкус, прямо как и на цвет — блевать от него тянет. — Вы не пили венский кофе. — Отчасти даже резко внушил ему Ланда: когда он злился, упрямо выдающийся подбородок его напрягался, напряжённо задевая краешек рта. — Я не был на своей малой родине с начала войны и испытываю нерасторжимую привязанность к её культуре — впрочем, в этом вы можете меня понять. — Не был, потому что в двадцатом пошёл в СС, — закончил Альдо за него с ухмылкой. — Лейтенант, я вступил в ряды партии не в двадцатом, а в тридцатом году, — исправил его Ланда вдруг. Говорил он не торопясь, внятно, на одном дыхании, но скулы на щеках выдвинулись от того, что челюсть сжалась сильнее: — У подполковника плохое зрение, он перепутал цифры — на момент двадцатого года мне было всего лишь шестнадцать лет; и, кроме того, мне было неловко прерывать месье Клермона: это было бы неосмотрительно во время проведения допроса и моего положения, в котором я на тот момент находился… А где учились вы? — поспешно переменил тему Ланда. — Вы сами же родились в восьмом году, верно?.. Альдо сковырнул со стены занозу и пересчитал в уме: служил пятнадцать, а не двадцать два — тогда Ланда, верно, и получил своего старшего лейтенанта. Его изрядно позабавило, с какой язвой фриц скопил озлобленность на француза и слабо улыбнулся, подумав, как лягушатник, сам того не подозревая, оскорбил его хрупкое достоинство. А потом, подперев голову о локоть, сказал, лениво и как бы неохотно подняв взгляд: — Если ты говоришь о колледже, то я не поступал в него. — В самом деле не учились? — вопросительно поднял брови Ланда над изумлёнными голубыми глазами, а потом извинился, не менее спешно: — Простите мне мою бестактность, лейтенант. Ланда быстро сунул бутылку из-под коньяка в мешок, но, пока он поворачивал голову, сочтя последний свой вопрос излишне щепетильным, Альдо увидел, как поджались его губы, быстро тронутые кончиком языка. — Ты когда-нибудь слыхал о Великой американской депрессии, а? — спросил Альдо у него всё же. В груди неприятно закололо, отзываясь на прошлые воспоминания, но сердцу вдруг сделалось любопытно, сможет ли фриц выдать ему сочувствующую физиономию и на этот раз — ну не может же человек так изощрённо врать. — Разумеется, лейтенант — мне известно о подобном историческом периоде в истории вашей страны, — отвечал Ланда с недовольной сухостью, будто всерьёз обиженный его подозрением. — Вы рассказывали мне, что были вынуждены прокармливать семью из-за неоправданного безразличия федеральных властей, но я… — Ну так если твои скопленные деньги — единственное, на что можно прожить ещё один месяц, — последнее о чём ты думаешь — о том, как бы состроить умника в какой-нибудь шарашкиной конторе. — День был тёплым и светлым, но воспоминания снова вернули себе свой мрачный цвет, и произносимые слова приобрели горький вкус. — О таких деталях этого исторического периода тебе известно или догадался сам? — Какая чудовищная несправедливость, — тихо и с неожиданной жалостью посетовал Ланда, внимательно выслушав его. В мягких чертах его выразилось непритворное переживание сказанным, лицо тронула сочувственная гримаса, располагающая к себе, совершенно искренняя, без притворства. Ланда немного процокал языком, приговаривая: «Как жаль, как жаль», поджал губы и спросил осторожно: — А ваш брат? — Что «мой брат»? — Думалось неохотно, мешало возросшее беспокойство тоскливого ожидания, но Ланда, должно быть, был очень рад тому, что с ним наконец-то взялись болтать. — Договаривай, раз начал. — Я хотел поинтересоваться, как обстоят дела у вашего брата, однако решил, что спрашивать вас о таком будет очень бестактно с моей стороны. — Ланда покачал головой. — Извините, я… — Учится в колледже на костоправа, — Альдо не дал ему договорить: Ланда пытался казаться тактичным, но, пожалуй, больше болтовни ему нравилось задавать вопросы. — Выучится — будет поумнее тебя. Ланда оценил даже такую несмешную шутку, но, не встретив ответного желания продолжать разговор, снова занялся солдатским бардаком. На улице ветер сделался тише, солнце опустилось ниже, а голоса французов несколько утихли. Альдо лениво поглядел в наливающееся тёплотой окно, на разбираемый стол, подумал: «Надо мне с ним вообще разговаривать?» — И подал голос снова: — Как ты нас спалил? — Вы о чём, лейтенант? — спросил Ланда, стряхнув со столешницы крошки равнодушным движением, но повеселевший голос выдал его. — Да кому ты здесь мандеть пытаешься — ты прекрасно понял, о чём я. — Теперь Альдо окончательно расхотелось спать: если ему придётся терпеть фрица до взятия Нормандии — эта прошлая мысль не даст ему покоя. — Кто тебе на нас донёс? Твои дружки из СС помогли или всё-таки своими мозгами догадался, а? Ланда всё-таки повернул голову — на губах расплывалась улыбка, глаза блестели ехидным голубым блеском. — Если вы о той неурядице в кинотеатре, то виной всему отнюдь не вы и не ваши подставные макаронники, хотя — уж не обессудьте, но с уровнем итальянского вашего старшего сержанта Доновитца вы стали бы безоговорочными звёздами того вечера, отобрав все лавры у киноленты Геббельса. — И вдруг снова захихикал, для мнимого приличия закрывая рот рукой. — Вы весьма спешно покидали таверну, в которой случилась злополучная перестрелка — и упустили одну существенную... но очень важную мелочь. — Как? — переспросил Альдо упрямо. — Ты же не просто так подрулил к нам тогда. Солнечный свет лёг на его оживившееся лицо и, не будь на нём синяков, Альдо не заметил бы разницы с прошлыми июньскими кривляньями. На щеках Ланды проступил лёгкий румянец, а выражении не было ни злобы, ни страха — только добродушная и немного озорная улыбка, которая очень молодила его. — Вас выдала туфелька очаровательной фройляйн фон Хаммерсмарк, — наконец проговорил Ланда певучим голосом. — Вы, наверное, совсем запамятовали об этом предмете гардероба, который она обронила в назначенном местом встречи с офицером. Вы нашли себе дурного британского шпиона — а я нашёл вас. — А что стало с самой Бриджит? — спросил Альдо, стараясь припомнить все мелочи. — Что ты там трендел про «Она уже своё получила»? Или как там было — у тебя рот с два часа не закрывался — я нихера не понял. Ехидная улыбка Ланды вдруг рассохлась. — Вероятнее всего, вашу дорогую спутницу расстреляли так же, как и Германа. — Прежде весёлое лицо Ланды обратилось в мрачное. — Я помню, что довольно сухо отзывался об её дальнейшей судьбе во время нашей первой встречи, однако никак не мог допустить скоропостижной смерти от рук гестапо: мы с фройляйн Хаммерсмарк были знакомы ещё задолго до несуразной истории с альпинизмом — замечательная актриса! Ланда опустил разом погрустневший взгляд в пол и, не смотря на него, добавил тихо: — Жаль, что так рано умерла. Ланда снова поджал губы — будто снова вернулся мыслями во вчерашний вечер, рассказывая про своего радиста. Альдо понимал, что лучше Ланду о таком не спрашивать, однако вскоре его всё же разобрал интерес: — А как спалился ты? — И, не дав Ланде заговорить первым, протянул, вспоминая: — Ты обрисовал такой прекрасный план. Что могло его так похерить? — Лейтенант, если я захочу, чтобы меня обсмеяли снова, я обращусь к подполковнику Клеморну, — отказал Ланда мягко, но голубые глаза по-прежнему оставались холодны: лягушатнику хорошо удалось его задеть. — Я тебе про колледж рассказал? — В этом Альдо намеревался настаивать. Он приподнялся на лопатках и стал допытывать замолчавшего фрица дальше: — Рассказал. Колись. Я не буду смеяться. — Лейтенант... — Ланда улыбнулся недовольно — и так ничего и не ответил. В душе Альдо заговорила явственная досада, он расположил голову обратно на походную сумку и махнул рукой: «Ну и не надо» мол. В молчании прошло около двух минут — прежде, чем Ланда взялся говорить вновь. — Ложа Гитлера и рейхсминистра пропаганды располагалась на верхних ярусах кинотеатра, — сдался фриц наконец. Он подумал, верно, что, если скажет правду — отвяжется от него в дальнейшем, но говорил неохотно, будто из него выуживали каждое слово. — Взрывчатка ваших людей была привязана к икрам — предполагаю, что они собирались подложить её под кресла Геринга или Бормана — но сомневаюсь, что вы хотели разбираться в этих именах, ведь вашей непосредственной целью был сам Гитлер. Очевидно, что в ложу к фюреру пропускали исключительно высокопоставленных членов партии — я, находясь на тот момент в их числе, любезно позаимствовал взрывчатку с вашей ноги и — удайся мне проделать то же самое… — И почему не рвануло? — произнёс Альдо вместо него. — Ты ведь хотел облегчить нам всем работёнку. — Геббельс вышел во время середины сеанса, — ответил Ланда сухо. Разговаривая с ним, Ланда по привычке держал спину прямо, но эти слова как будто одновременно согнули ему и спину, и шею. — Нахера ему приспичило выходить? — Переспросил Альдо, подумав, что он хочет просто увильнуть от ответа. Но вдруг неосознанным движением поднял брови и догадался с прозорливым чувством: — Он отлить вышел что ли? Ланда, сильнее сжав челюсть, ответил только недобрым молчанием, но посмотрел на него задето и снова повернулся спиной — очевидно, ждал смеха. Однако Альдо не засмеялся — хотя хохот так и разбирал его. — Я не буду ни с кем об этом судачить — тебя судьба и так наказала. — Альдо взглянул на его кривящиеся губы, посеревшее от досады лицо и решил, что от вдвойне ходящих сплетен фриц раскиснет ещё больше. — Вы очень великодушны, — отметил Ланда меж тем вынужденно, а потом торопливо сказал, указав на пол: — Вы не могли бы поднять те две бутылки, что закатились под подоконник? Если вам не сложно — мне сейчас лучше лишний раз не нагибаться. Он вернулся около десяти минут спустя, найдя наконец, куда девать хлам — Ланда, отряхивая руки, пристально рассматривал полностью расчищенный от попользованный манаток стол, стоя в трёх шагах от него — за это лягушатники ему спасибо и в самом деле не скажут, но фриц хотя бы нашёл, чем занять себя. — Вы ведь навещали французское командование части сегодня? — спросил Ланда медленно и тихо, когда Альдо отчего-то остановился, снова осматривая стол, помня, как огрызались на него сегодня и добавил тут же: — Простите мне моё любопытство, но, зная, как ваши сослуживцы отнесутся к вашему решению о сохранении моей жизни, мне весьма неспокойно оставаться в неведении. «А ты встретиться так хочешь?» — подумал Альдо с усмешкой, но, удержав мысли в голове, сказал только: — От лягушатников нихера ещё не известно. Сегодня от них я уже всё равно ничего не добьюсь, но если они не расшевелят свою сраную разведку к завтрашнему утру — получат нагоняй от наших штатских. Помолчал немного, раздумывая — говорить или нет, — и всё же сказал, в упор вглядываясь Ланде в лицо: — Зато для тебя есть хорошая новость, которую в газетах своих ты уж точно не прочитаешь. — Альдо помедлил и сказал наконец: — Майор уехал. С сегодняшнего дня нет в части — начинай дышать свободнее. — Уехал?.. — Ланда растерянно хлопнул глазами. Лицо его побледнело, Ланда нервно расстегнул пуговицы на манжете, потеребил и снова застегнул их. — Лейтенант, но если майор Легран уехал, он непременно… — Пускай доносит на меня кому хочет — генерал уже дал распоряжение на тебя в переводчики. — Отозвался Альдо. — Старина Донован свяжется с командующим лягушатников — ихней де Голль уж точно не станет цапаться с нашими, открывшими второй фронт. Сам же знаешь, как это работает — служил-то больше моего. Ланда забегал глазами по углам, побледневший и выбитый из колеи, и сказал, так и не решившийся поверить: — Лейтенант, я всего лишь беспокоюсь по поводу… — Я покушение на Гитлера совершил — уж не побоюсь одной французской жабы в погонах. — Отрезал Альдо уверенно, сцепив зубы с мрачным чувством. — Надо будет — поцапаюсь с квакальщиками ещё раз. Его уверенность вселила краску в омертвевшие черты фрица, он поколебался немного и уселся на вещмешок. — Вы пойдёте в штаб подполковника завтрашним утром? — спросил Ланда, косо посматривая на приоткрытую дверь в переднюю. Сидел он напряжённо, будто опасаясь, что и в эту французскую часть за ним заявится отряд эсэсовских ищеек, попробовал потереть щёку, но, так и не коснувшись её, быстро убрал руку. — Я поделился сигаретами с местным секретарём, понимающим по-английски — когда подполковник распрощается с майором, он должен проболтаться мне об этом. — Ланда всё ещё неотрывно и мрачно смотрел на улицу, и Альдо спросил неловко, тяготимый его поникшим видом: — Тебя поднимать к полудню, а? — Если позволите, лейтенант, я бы хотел провести завтрашнее утро и остаток вечера в корпусе: уже близится отбой. — Отказался Ланда снова и добавил резонно, однако Альдо догадался, что причина была в другом: — Завтра вам первее всего предстоит переговорить с подполковником — не тревожитесь обо мне. Вечер кончился быстро и скучно: Ланда, изрядно придавленный новостью об отъезде французского майора, залёг обратно на вещмешок, больше не имея настроения разговаривать. Вскоре в корпус возвратились и другие французы: из прежнего состава казармы ещё один отряд уходил на разведку, и спальных мешков пустовало уже шесть. Альдо оставил пальто Ланде: болтливый фриц молчал вне обыкновения, бросив только возвратившемуся лейтенанту Бонне пару сухих приветственных фраз. Голос у Ланды окреп, на лице затвердело прежнее сдержанное спокойствие, с которым он держался среди перешёптывающихся французов, но Альдо становилось жалко этого человека, когда он дёргался и загнанно косился на смеющихся о своём лягушатников — Альдо уже привык к этому чувству и не пытался прогнать его: жалко и жалко — чёрт с этим. — Если подполковник Клермон не примет вас завтрашним утром, вам следует сразу обратиться в радиоштаб, но прежде всего не забудьте получить распоряжение от командования части, — успел, однако, напомнить ему Ланда перед тем, как отвернуться обратно к стене. Стоя напротив горящей керосиновой лампы, Альдо видел его умные голубые глаза, освещённые тёплым приглушённым светом. — Намекните ему, что генерал Донован может наградить старший офицерский состав за своевременное сотрудничество. Также спросите у подполковника, сколько частей расположено вокруг Мулена, имена заведующих ими офицеров — и доложите генералу. И не ругайтесь, лейтенант — об этом я прошу вас отдельно: я понимаю, что вы рассержены, но руководство части не пойдёт вам навстречу, если вы не будете соблюдать правила военной субординации. Альдо попросил лейтенанта Бонне поднять его к началу полудня, когда солнце уже было в зените и припекало не хуже, чем прошлым днём. Альдо распрощался с французом, тоскливо поглядевшего на высокое небо и посетовавшего, что к началу октября, верно, будут грозы. Полдень и в самом деле был тёплым, светлым, но ничто не радовал; короткие тени, покачиваясь, плыли по кустам и мрачнели на стенах ближайших корпусов. Так прошло около получаса, пока он, полежав в казарме ещё немного, вышел на улицу, чтобы скрасить тоскливое ожидание. Ланда ещё спал, не переменив вещмешка, лягушатники вышли на перекур. Альдо тоже курил, изредка поглядывая вокруг отоспавшимися глазами и желая оттянуть момент предстоящего разговора: секретарь доложил ему, что подполковник будет ждать его к третьему часу вечера — к этому времени на крыльцо скользнули ещё трое квакальщиков, обменявшиеся с ним приветственными кивками и завёдшие свою картавую речь. Альдо доставал вторую, когда справа от него, за углом, раздалась крепкая ругань. — Ты можешь со мной вякать нормально, а не херотень картавую молоть под себе под нос? — В частях солдатская ругань была обычным делом — Альдо не собирался обращать на неё внимания, щёлкая кремнием зажигалки перед собственным носом, но тут понял вдруг, одеревенев: эти слова он разбирал без перевода. Альдо прислушался. — Ты просто пугаешь его — это обычный рядовой, он не понимает по-нашему. Пойдём покурим и найдём французского офицера или хотя бы капрала — жара же стоит жуткая. — Альдо не видел лица ругающихся и плохо слышал разговор, но внезапное яркое подозрение, заставившее его мигом опомниться и бросить поджигать сигарету, заронилось в сердце, вынув из рассудка полудрёму, как не сделал бы не один вопящая сирена, оповещающая о готовящейся воздушной бомбёжке: эта речь совсем не была похожа на английскую — сухую и за ярд разящую высокомерным чванством. Да и откуда на юге Франции взяться англичанам?.. — Я просто хочу узнать, сука, сколько ещё переть до этой обосранной части. — Смотреть широко мешали подпорки крыльца, Альдо сошёл вниз на одну ступень, потом на другую — сердце ноюще ёкнуло и ударило ещё раз, когда он увидел черноволосую, как уголь голову: говорившие стояли дальше мимо него к ограде — Альдо не видел лиц,но вдруг почувствовал, что ноги дрогнули, отяжелели, точно проштопанные к ступеням, когда он снова различил голос. — Здесь есть хотя бы один педик, который понимает по-английски? — Донни, ты… — Недовольно произнёс второй американский голос чужое имя, но при этом — не называя своего — однако дослушивать его не пришлось — теперь Альдо узнал обоих. И наконец-то не услышал имя. Донни, мать его, Доновитц! — Донни! — крикнул Альдо во весь голос, согнав с крыльца других французских солдат, вышедших перекурить под козырёк солдатского корпуса. Сигарета неловко провернулась в пальцах и потухла под придавившим её мыском сапога, но в тот момент недокуренная сигарета была последним, что могло бы занимать даже отголоски мыслей. — Донни, охереть не встать, когда ты только успел выучить французский? Черноволосый солдат обернулся на звук его голоса, медленно и недоверчиво — кажется, не поняв, чудится ему или нет, — но Альдо, быстро сойдя со ступеней, удостоверился в услышанном не только в воображении, но и наяву — он мог ошибиться в произношении итальянского или французского, но голос Донни — раскатистый и громкий, громче всех солдат, которых он когда-либо знавал в войсках — не перепутал никогда. Воробьи шибко перепрыгивали с кустов зверобоя на листья клёнов, а они с Донни стояли и бессловесно смотрели друг на друга, точно как старые знакомые из гражданских, что впервые встретились после долгой, трудной сердцу разлуки, — Донни, раскрасневшийся после ссоры французским мальчишкой, оголтелый с холода, без осенней куртки, и он — растрёпанный после беспокойного дневного сна, тоже без верхней одежды, в помятой рубашке с засученными рукавами. Оба они постояли так ещё с минуту, не до конца понимая, обманывают ли их теперь чувства или зрение — и спустя мгновение кинулись друг другу навстречу. Альдо не помнил, кто из них, широко раскинув руки, заключил кого в объятия первым — в другой раз они в шутку поспорили бы об этом, — однако сейчас не смогли выкрикнуть ничего, кроме грязной, но понятной для обоих восторженной ругани — и обнялись так крепко, будто виделись незадолго до смерти на передовой. — Бляха муха, сэр! — воскликнул Донни и засмеялся, дыша сорвано и тяжело, когда они были вынуждены отстраниться на некоторое время и глотнуть больше воздуха — иначе бы они переломали друг другу рёбра. Донни матерился, когда был весел и матерился вдвое хуже, когда был зол; однако теперь его привычная чувствам и памяти ругань вдохнула в Альдо новые силы — американский английский, родной и приятный на слух. Донни не стал утруждаться договаривать с ошалевшим от неожиданности французским рядовым, и они обнялись ещё раз, троекратно, по ранее заведённому ещё до войны обычаю. — Когда вы нагрели тех тупомордых фрицев, отыметь их всех в сраку, мы и не сомневались, что вы выберетесь из той залупы живым! Рядом с Донни стоял Герольд, усталый, страшно счастливый, в измятой после дороги гражданской форме, но с форменной трёхцветной нашивкой французского флага на плече — выданной лягушатникам в Виши, не иначе; Герольд не знал, будет ли позволено опустить уважительное обращение к старшим по званию этот раз — и потому, не зная, что сказать и как правильно повести себя, просто стоял и широко улыбался. — Герольд, какого хера ты там стоишь, как истукан? — Герольд хотел было что-то сказать, отделавшись наконец от минутного наваждения, но Альдо накрыл порывисто накрыл плечо Герольда своей ладонью и тоже засмеялся: сейчас ему не было дела ни до каких сраных формальностей. — Или просто не рад меня видеть, а? Альдо ободряюще хлопнул Герольда по спине и побратался с ним так, как всегда здоровался с солдатами в войсках Штатов, близкими ему по манерам и скрою характера, однако теперь этот жест выразил несравненно больше, чем просто дружеское приветствие. Вытянутая промеж обоих пологих скул улыбка Герольда, высокого и ладного на лицо, сделалась ещё шире, а солдатская выправка — свободнее. Альдо был равнодушен с первого часа скучного дня, полузадохнувшийся среди чужих товарищеских разговоров, однако теперь выпрямился, поднял голову — усталость его сняло как рукой, и, с жадностью вдохнув холодный французский воздух, который вдруг показался необычайно свежим и родным, он хотел расспросить Донни и Герольда о многом, но в первую очередь — об остальных: о том, жив ли Ютивич, где пропадают Майкл, Саймон и Омар, которых отчего-то он не видел рядом; что случилось после той проклятой ночи в Шарру, — всё из того, что произошло за эту неделю и могло бы произойти за год размеренной мирной жизни, но не за семь утомительных дней на войне; восторженные чувства говорили в нём, крепко охватившие душу, будто с подпития от пары бутылок виски, однако Альдо кое-как смог обличить ликование в слова. — Кто ещё есть из наших? — спросил Альдо, вертя головой по сторонам, преисполненный искренней радостью и неописуемым душевным воодушевлением; громким, непонятным для французского слуха произношением и жестами они привлекали внимание проходящих солдат, но теперь их развязное поведение волновало только лягушатников, а ни самого Альдо, ни Герольда и уж точно — ни Донни. Сердце его билось сильно, подталкиваемое стучащей в висках и груди крови, и Альдо потребовалось с пару-тройку мгновений, чтобы перевести дух и спросить у Донни и Герольда, не помня себя от нетерпения: — Все добрели до этого хилого оплота выражения французского несогласия с доброй властью фрицев? Где растерялся весь младших состав нашего отряда штатских? — Все здесь, сэр, — отвечал Герольд, умудрившись вставить слово поперёк ободрённой ругани. — Саймон, Омар, Ма... — Да ещё бы их здесь не было — всем же составом пердолили в эту засранную лягушатниками часть. Ютивич! — зычный голос Донни разнёсся меж домов громогласной военной колоннадой. — Тащи свою тощую пшекскую задницу и всех остальных сюда — пока ты катал свой шпак, я нашёл нашего лейтенанта! Ютивич сидел на заборе за углом соседнего дома, стоило только заглянуть Донни за спину — поэтому Альдо не заметил его раньше. Ютивич, болтая в воздухе ногами и, точа лясы с Майклом, жевал табак; оклик Донни мигом вышиб из него и табак, и пустую болтовню. Ютивич сплюнул курево на землю, поднял внимательные глаза наверх — и спрыгнул с забора так же резво, как если бы стоящий позади Саймон дал ему под курдюк. — Сэр! — когда Ютивич наскочил на них, сбив ногами пыль, его радостное «сэр», прозвучало ещё с полдесятка раз, подхваченное разномастным американским смехом. Французский рядовой, которому выпала неудача попасть под горячую руку Донни, постоял возле забора ещё с минуту и малодушно улизнул к своим. Ютивич был растрёпан, красен, в неряшливо накинутом на плечи тёмном сюртуке, но энергичности, с которой он затряс Альдо за руку, позавидовал бы любой долговязый верзила из «Рэд сокс». Руки Ютивича задрожали крупной дрожью, когда он поблагодарил Бога — на польском, не на английском, поэтому Альдо не смог разобрать всех слов, — косо обернулся назад, не в силах обуздать лихорадочное волнение и крикнул: — Я говорил вам, что жив; говорил же! Возглас Ютивича потонул в солдатском гомоне французских солдат, и тогда из него выпали ещё три голоса: теперь Альдо наконец-то увидел лицо Омара, Саймона и Энди — поочерёдно окликнутые обоими сержантами, они насторожились, неспешный разговор их прервался, а потом вдруг полился снова, отчётливей, громче, а его собственное сердце возликовало, наполненное простой, бесхитростной радостью: «Добрались! Живы!» Альдо позабыл прошлое раздражение старшим составом французских офицеров, затаённую боль в ноге и теле; собранную за неделю тревоги показались ему совсем ничтожными и малозначимыми, когда его встретили семеро солдат, наперебой перебивая и подталкивая друг друга локтями — и когда впервые за всё время оккупации унылая французская часть ожила целой грудой разномастных американских голосов. — Где вас всех только нахер носило? — Шум знакомых выкриков, крепкие слова и пряный запах американского табачного дыма чувствовались Альдо родными, запомнившиеся на целые годы, и он, запрокинув голову, хлопнул Донни по плечу широким движением и зашёлся добрым смехом: в звучащем гвалте и суматохе Альдо не мог отчётливо слышать ни одного слова, но видел разгорячённые лица с блестящими глазами. Альдо перевёл взгляд со стоящего рядом с ним Донни на Герольда на Саймона, с Саймона — на остальных и заговорил громко, перекрывая своим голосом — семеро горланистых глоток: — Никто ещё не надумал улизнуть в свой насиженный штат, пока я здесь по-французски лобызался с французской разведкой три сраных дня? — Как бы нет, сэр! — бойко оттараторил Энди и следом весело побранившись ко всеобщему удовольствию — порой простая ругань может быть красноречивей любой подготовленной речи. — Не прострелить мне больше ни одной фрицевской головёшки, если я хотя бы на одну минуту задумался бросить это дело! Они бросились спорить и перебраниваться меж собой, кто в его отсутствие трусил, кто — оставался смел, но без ожесточения, то и дело в торопливой, но душевной речи проскальзывало задиристое словцо. После Энди и Саймона с Альдо обнялся Майкл — всё ещё суровый и хмурый, он пробормотал с десяток приветственных, неразборчивых фраз, шедших — в иной раз из него с трудом можно было выдавить и двух слов. Омар смутился и пожал Альдо руку последним, пропустив остальных вперёд. Им было, что рассказать друг другу, было, чем поделиться, но за несмолкающим гвалтом Альдо, казалось, не мог расслышать и собственных мыслей. Трижды пришлось повторить: «Ну, угомонитесь, парни!» прежде чем их общее взбудораженное беспокойство несколько улеглось вокруг него, а Энди вдруг порывисто раскинул руки и звонко воскликнул, поглядев поверх остальных голов со всей высоты своих двух ярдов роста: — Чтоб мне на месте провалиться, но как же мы все знатно присели, когда уже здесь на месте решили, что французы могли снова налажать со своей разведкой! — Назови мне хотя бы один раз, когда лягушатники бы не лажали с разведкой, и я не дам тебе по зубам, когда ты вздумаешь воровать мои сигареты, — всё же ухмыльнулся Майкл, смотря, впрочем, не только на Энди. Энди, кудрявый и невысокий, засмеялся низким гнусноватым смехом и утёр прилипшие к густо покрытому испариной лбу волосы, чтобы перевести дух. Вместо него тут же заговорил Саймон, быстро и сбивчиво: — Сэр, нам подыскали одного французского языка в Виши, как только была дана команда проваливать от лягушатников на юг, но этот пустослов довёл нас только до начала прошлой лужи — до сюда он нас не довёл. — Это была Шаранта, — торжественно исправил его Ютивич. — Река называется Шарантой. Если говорить точнее, один из её буйных притоков на юге — я по картам смотрел. На него немедленно заругались, что любая Шаранта или с десяток её притоков — никакой разницы нет. Ютивич скоро стушевался, косо поглядел на свои сапоги, прикусив язык, и наконец дал Саймону договорить: — Дальше тот юнец всунул нам карты и сделал ноги — то ли приказ от начальства, то ли ему захотелось обратно под юбку к своей мамаше — были бы французские бабы чутка посимпатичнее, я бы так и решил. — Если бы Донни не распугал всех французов по дороге, можно было бы обойтись и безо всякого французского языка. — Лицо Герольда, раскрасневшееся и охваченное волнением, мелькнуло рядом с плечами Омара и Саймона, вытянутого и жилистого. — Сэр, когда Ютивич и Донни доложили нам о нацисткой облаве, в которую вы угодили из-за того французского ушлёпка, мы уж было подумали, что... — Один американец стоит десяти фрицев, а лейтенант Рейн — и того больше, — вторил Герольду Саймон, шутливо пихнув его под руку — его слова были самым разборчивым из того, что Альдо мог услышать. — Не дожидайся бы распоряжений квакальщиков, не пришлось бы таскаться за их разведкой два лишних дня. — Фельдшер в Виши подлатал Смитти руку, — не согласился с ними обоими Омар, покачав головой. — Если бы не помощь французского Красного креста, так скоро в другую союзную часть мы бы не поспели. Альдо не видел Ютивича с того самого дня, как они разминулись возле части тогдашнего капитана, но за эту неделю Ютивич ничуть не поменялся: невысокий и сухощавый, он стоял рядом со смущённо улыбающимся Омаром; одутловатое овальное лицо горело румянцем, широко расставленные серые глаза с интересом перебирались то на одну стайку солдат, то на другую, выражая искреннее любопытство человека, впервые оказавшегося в окружении незнакомых людей, имеющих свою собственную, давно налаженную жизнь. Только его правое плечо было перевязано двумя слоями бинтов; из-под нижнего края повязок виднелась запёкшаяся кровь. Альдо помедлил с мгновение и спросил, внимательно поглядев на бинты и на кровь: — Младший сержант, подстрелили где? — Фрицы задели, сэр, — Ютивич неряшливо повёл раненым плечом, но улыбка его от того грустнее не сделалась. — После лягушатников меня подшил Саймон, а Донни надавал тем фрицам по самое не хочу так, что до концы войны отбил у них желание гнать ничего не подозревающих людей в подвал посреди ночи. — Мёртвой нацисткой мрази уже не потребуются манеры в безымянной могиле, — недобро ухмыльнулся Майкл, и выражение лица его сделалось неприятным. Ютивич уже намеревался что-то ответить, но первее него завёл свою речь Энди, умудрившись в одиночку переговорить и перекричать их всех: — К чёрту уже фрицев! — А после обратился только к Альдо, восторженно вскричав: — Сэр, как же вы сумели обойти всех этих ссущихся под себя говнюков и разминуться с нами, а не с лягушатниками? — Дайте лейтенанту выдохнуть, — укорил вдруг их Омар мягко. Энди невольно остановился говорить, слегка оробев, а Альдо улыбнулся и посмотрел на Омара с благодарностью. — Лейтенант Рейн должен сначала переговорить не с нами, а со старшими офицерами части. Подождите с расспросами — имейте же совесть. — Омар прав, — Донни звучно хлопнул Омара по плечу уверенным, широким движением. — Так у нас разговор не пойдёт. — А потом вдруг закричал, взяв очевидное намерение перепугать всех французов в части: — Есть здесь что пожрать для порядочных американцев? И выпить — что покрепче, а не эту вашу конскую ссанину! Саймон и Герольд встретили эти слова хохотом, Энди задорно свистнул в такт крику. Альдо жестом распорядился им всем притихнуть, и его размеренный голос снова покрыл шум: — Первым делом нужно спросить у местного подполковника, изволит ли французское начальство поделиться с нами скромным штабом или придётся якшаться с квакальщиками. — Теперь также следовало переговорить и с генералом Донованом, однако пока Альдо не хотел об этом думать. — Ещё хер знает, что он скажет. И, все ещё ведомый прошлой молчаливо одобренной всеми в душе идеей, поднял брови, подмигнув Донни блестящими от радости глазами и спросил, обернувшись к остальным вполоборота: — Так французский коньяк или водка, парни? — Лучше водка, — быстро предложил Ютивич. — По старой примете о встречах — надо выпить водки! — Когда ты последний раз нажрался водки, ты обблевал мне все сапоги, — глухо пробурчал Майкл себе под нос. — Я потом их вместо обеда чистил — в следующий раз уж говори по-английски, сколько тебе наливать. — Любой шот слюбится с сигаретой, — примирительно бросил Герольд, встав между них обоих. — Покурим и решим, чем можно отпраздновать встречу, сэр!.. Энди, ты чего будешь — водку или коньяк? Пока все доставали сигареты, Ютивич продолжал настаивать на водке; спустя пару красочных увещеваний с ним наконец нехотя согласился Майкл, совсем не любивший французскую выпивку. Саймон и Энди подняли руки за коньяк; Омар в спор ввязываться не стал и сказал только, что будет пить то, что выберут остальные. Дав прикурить Саймону и сделав первую глубокую затяжку, Альдо некоторое время поглядел на дымовые узоры, сначала прорезающиеся, а после витиевато тлеющие в осеннем воздухе, а потом спросил и у Донни: — Ты что думаешь, старший сержант? Следовало бы заподозрить неладное сразу: когда только голос Донни резко потерялся в общем шуме — Альдо с трудом мог припомнить случай, когда во время общих шутливых распрей и обсуждений выпивки Донни бы молчал, мрачный и угрюмый до затаённой озлобленности, будто перед очередной стычкой с фрицами. Однако теперь, по-прежнему ничего ему не отвечая, Донни стоял на месте, неподвижно уперев мрачный чёрный взгляд на низкую лестницу солдатского корпуса — куда-то Альдо за спину, куда прежде никто не смотрел. А всего спустя мгновение вдруг рявкнул с такой небывалой злобой, что кровь с его лица обагрила щёки ярким румянцем, а губы, наоборот, побледнели мелом, точно у мёртвого краута с прошибленной головой: — Он что, сука, ещё не сдох? Если случается в дружеских встречах едкое словцо или брошенная занудным умником фраза, способная превратить товарищеский разговор в склоку — во время застолий на такую светлую голову немедленно валится вдвое больше склочных фраз и слов, — однако теперь умников было восьмеро: промолчал один — крикнул другой. Все они и в самом деле говорили очень громко: голоса их разносились в округе разноречием шума и ругательств, распугивая французов, как младшего, так и старшего офицерского состава — и были не в силах не добраться для поразительно острого слуха Ланды. Когда Альдо только приметил черноволосую голову Донни, когда только ликование от встречи заполонило разум, все мысли о фрице, оставленном им отсыпаться на насиженном месте во время его коротких перекуров, вылетели из головы, — но Ланда — при всём своё любопытстве Ланда не мог не выйти посмотреть, откуда в части взялось американское наречие, которого прежде он не слышал — и, влекомый этим своим любопытством, впервые за три дня вылез на улицу. Он стоял на ступенях, уже знакомым отчаявшимся жестом зажимая воротник пальто вместе с шарфом у шеи — достаточно далеко, чтобы кинуться прочь, за ненадёжные французские двери, если кто-то вздумает взяться за пистолет, но недостаточно, чтобы скрыть предательски метнувшуюся в пятки трусливую душу. Ланда стоял в его тёмно-синем пальто, застёгнутом на все пуговицы так же, как и на своём эсэсовском мундире — пожалуй, единственная привычка, что спасла его от расправы, едва Донни разглядел за место курящих лягушатников на крыльце человека, обещавшего избавить французскую землю от людей родной им крови, — и смотрел за спину Альдо неподвижно, ничуть не шевелясь. При ровном дневном свете лицо Ланды выглядело ещё более изнеможённым, чем прошлыми днями в солдатском корпусе, запёкшаяся ссадина рдела левее носа некрасивым, расплывшимся пятном — будто кто-то зубами вгрызся и в кровь расцарапал его щёку. Когда Донни оскалился в страшной злобе на фрица, которого давно желал видеть гниющим мертвецом, остальные, тоже умерив речь, обратили на крыльцо головы, не понимая, чем вызвана такая внезапная ярость, однако человек, с целый год видевший их имена и лица на страницах нацистской документации, но волей судьбы никогда бы не осмелившийся взглянуть никому в глаза без погон, узнал всех сразу: на одно мгновение узкий рот Ланды приоткрылся, в голубых глазах вспыхнула страшная искра осознания, по побледневшему лицу пробежала нервная дрожь. Ланда бестолково вглядывался во все лица и не мог вглядеться ни в одно. С трудом сдерживая подступивший к горлу вздох с чувством, будто сердце его выворотили из груди, Альдо обернулся и посмотрел на Ланду так тяжело, как не смотрел ни на его навешенные медали в самом сердце Парижа, ни в части лягушатников мальчишки Леграна — и со свирепой досадой подумал, прикрыв глаза: «Мать твою, ну нахера ты только вылез». Ему не потребовалось много времени, чтобы представить Ланду покойником с размозженной головой: повинуясь отчаянному выкрику рассудка, Альдо встал боком, заслонив дорогу к дверям корпуса от Донни и от остальных, держащих прозвище Ланды только на слуху — на тот случай, если кто-нибудь, как мозговитый французский рядовой, подкарауливший их на пути в занятую войсками часть, также начитался немецкого ширпотреба и в отличие от лейтенанта Бонне точно знает, какого из себя настоящего роста Жидолов. Если пистолеты и обрезы, что лягушатников, что долбанные вальтеры немчуры, в отряде ходили по рукам от одного счастливчика к другому, то Донни расстался со своей битой лишь единожды — когда отдал её Герольду перед тем, как смотаться с ними за французской документацией — и теперь все чувства были написаны у него на лице так же, как и собранные автографы на приставленной к забору рукоятке, которую он прежде заслонял спиной. Альдо намеревался остановить Донни, едва только мышцы на его руках напряглись, а мрачная уверенность затвердела в глазах, но ни он, ни Донни больше не успели сказать и слова — вместо всех остальных вдруг заговорил Ютивич — младший сержант, не рядовой, но что прошлая французская речь, что проницательная нынешняя — родная — зазвучала в ушах Альдо гадким немецким языком: — Здра-асьте, — во внезапно наступившей тишине беспечно поздоровался с Ландой Ютивич. — Ты знаешь этого хрена? — Недоверчиво нахмурившись и прищурив правый глаз, Энди повернул к Ютивичу взлохмаченную голову, однако довольное выражение его порозовевшего лица несколько померкло. — Да кто из вас его не знает, — протянул в ответ Ютивич нараспев, но как-то чудаковато, будто остерегаясь собственных произнесённых слов. — Донни и Омар вот лично в Париже видели, а нам с лейтенантом Рейном он же своим немецким бугаям мешки на голову приказал напялить. Потом, правда, дорогого винца красного дал пригубить, но за мешок я на него до сих пор в страшной обиде. Вкусное винцо было, кстати, — добавил Ютивич будто между делом, вздёрнув уголки узких губ и следом спросил Ланду смешливым, глуповатым тоном, который во время дружеских перекуров обычно призван развеять общее недовольство дурной шуткой: — У вас с собой под водку ещё не осталось? Когда Ютивич заговорил в одиночку, обращаясь к Ланде так, будто виделся с ним за пару часов до дневной смены солдатского караула, лица остальных тронула первая тень сомнения: Саймон и Герольд мельком переглянулись между собой, Майкл и Энди пристально разглядывали застывшего в нечеловеческом оцепенении на крыльце Ланду, как давнего знакомого, где-то прежде уже виденного ими, но чей ускользающий образ никак не приходил на память; но, когда Ютивич упомянул злосчастную ночь нацистской кинопремьеры в Париже, четверо серых и карих глаза разом окоченели и замерли, будто надрезанные по краю, а когда Ютивич замолчал, посеяв в воздухе нервный смешок — все улыбки окончательно сошли с лиц. — Это Жидолов? — наконец догадался Саймон одним из тех неповторимых голосов, что обычно свидетельствуют скором начале драки. — Тот самый? — громко поразился Герольд, и его гневное смятение зазвенело выпущенной из обоймы пулей. — Живой? — возвысил глухой голос до гневного дребезжания Майкл. — Сейчас уже не будет, чёрта с два. — Накинь Донни на себя хотя бы осеннюю куртку, теперь бы ему пришлось бы закатать рукава так же, как простому работяге жаркого южного штата: чёрные глаза его горели дикой злобой, которую редко можно встретить и в бывалом офицере комми. — Пора этой конченной нацисткой твари бошку проломить — больно долго уже пожил, петушара ссаный!.. — А после закричал ожесточённо и в полном гневе, выгнув вспотевшую шею с жилисто играющим на ней напряжённым кадыком: — Что, как там поживает твоя мамаша, Ланда? Сообразив быстро, что от Донни фрицу живым уж точно не уйти, Альдо намеревался преградить дорогу прежде, чем Донни успел бы стащить до одури перепуганного Ланду с крыльца и крепко приложить головой об перила, но тут Ютивич вдруг возник перед ними обоими вторым Будапештом, и призывно замахал руками. — Донни, прежде чем ты навсегда прибьёшь Жидолова, я хочу попросить вашего внимания. — И, торопливыми жестами убедив Донни остановиться поднимать биту, огляделся по сторонам и объявил громко: — Все те, кто ставил на то, что Жидолов сдох — скидывайтесь! — Ютивич, что за поборы ты здесь устроил? — тот час рявкнул Альдо на него, вдогонку словам размешав в речи с полсотни крепких ругательств. — За прошлую неделю ты успел на полставки записаться во французские счетоводы или до конца войны горишь желанием повторить все свои наряды вне очереди? — Сэр, мы спорили, доживёт ли Жидолов хотя бы до начала октября, но на то, что мы встретим его с вами живым, ставили только мы с Омаром. — Принялся спешно оправдываться Ютивич. — В части лягушатники выдали двадцать пять сиг на каждого — но если Донни кокнет Жидолова сейчас, у нас будет только двадца… — Я тебе эти самые сигареты сейчас в глотку твою вобью, — лицо Донни сделалось страшно, кулаки сжались. Он отпихнул от себя Ютивича в сторону и, сделав два шага вперёд, снова закричал, обращаясь к Ланде: — Можешь уже начинать драпать, урод вонючий — больше тебя никакое пидорское шмотьё и трусливые французские обосрыши не укроют. Воспользовавшись тем, что Ютивич дал волю своей бестолковости, Ланда попятился, рвано дёрнулся — назад, к дверям, Донни заматерился — ринулся вперёд, а за ним, крепко сжав зубы, первым из оставшихся, последовал разом озлобившийся Майкл. Герольд стоял на месте молча, недоумённо моргая, Ютивич резво зашептался с Омаром, тыкая во фрица пальцем, но намеренно к Ланде никто их них подходить не собирался. Ведомые общим, единым гневом, за Донни собирались последовать Энди, уже шарящий по внутренней оторочке сюртука в поисках карманного ножа, и помрачневший Саймон, но здесь Альдо выставил поперёк первой дороги Донни правое плечо, будто бы перед началом завязывающейся драки — и встал впереди всех. — Всем стоять. — Сохраняя молчание, Альдо постоял возле ступеней ещё с мгновение, чтобы окончательно увериться в том, что никто не надумает расправиться с фрицем прежде, чем он балакет на любом из пяти выученных языков — и повернулся к Ланде, вцепившегося побелевшими от натуги пальцами за перила: — Что стоим уши греем? — Цыкнул Альдо на него, указав коротким кивком на двери. — А ну пшёл отсюда. Ланде не потребовалось повторять дважды: фриц, за это время чуть не обмерший от страха, отчаянно мазнул по Альдо глазами, развернулся, торопливо подобрал под себя полу пальто и резво улепнул обратно в корпус. — Кто вообще его сюда притащил? — возмутился Герольд наконец, когда напоминанием от нацистского страха осталось лишь дикая ярость и дверь, приоткрытая на щеколду. Все побратимы Ланды, его старшие чины и солдаты, с гордостью носящие поганые железные кресты на шеях, крестили евреев крысами, однако теперь повизгивающую крысу, укусившую его во французской хибаре, Альдо напомнил человек, ещё в начале лета стоящий над ними всеми: серая форма вдруг представилась ему зализанной шерстью, глаза — чёрными бусинками, поддерживаемая пола — длинным чешуйчатым хвостом. — Почему этот ублюдок ещё живой? — Французы, чтоб их, забрали к себе в агитпропаганду! — Саймон раскраснелся до корней волос. — Если бы на месте этих утырков были комми — наци разорвали на месте. Как лягушатникам вообще совести хватило укрыть у себя уродца, установившего со своими дружками свои порядки на их собственной родной земле? — Сэр, а почему на Жидолове ваше пальто? — внезапно спросил Энди. В какой-то момент Альдо взмолился про себя, чтобы ненароком не выдать сомнения, лежащие на душе: он провёл четыре дня в раздумьях о том, как будет говорить со своими сослуживцами, как объяснит, отчего сохранил жизнь нацисту — и едва ли мог представить, что эти слова будут отходить от сердца так тяжело — гораздо тяжелее, чем прямой выстрел крауту в голову или долгие часы перед готовящейся западнёй. — Это я притащил во французскую часть Жидолова, обрядив его в своё шмотьё — если это тебя интересует больше всего, Энди. — Процедил Альдо, обведя взглядом все затронутые медленно проступающим непониманием лица, и было что-то мрачное, уверенное в его голосе, что разом заставило замолчать их всех. — Далеко за объяснениями к квакальщиками вам ходить не придётся: живой Жидолов — моих рук дело. Прежде, чем слова его затронули слух, но не чувства, Альдо бегло посмотрел на людей, покинувших дом и под его началом пересёкших океан ради мести каждому подонку, считающему, что в человеческих жилах течёт разная кровь — но все они, как один, молчали, и в их чертах их Альдо не мог узнать ничего, кроме мрачного, подозрительного ожидания. Это дало ему лишний миг, чтобы понять, что сказать и как говорить дальше — Альдо думал о том, осудят ли его, догадаются ли о проросших сомнениях и о бестолковой, никчёмной жалости, что он испытывал к гнилому, лживому трусу, слезливо выпросившего себе жизнь, и последнего — вложенного ему в сердце мольбами Ланды в первую очередь, — Альдо боялся больше всего. — Донни и Ютивич рассказывали нам, что вы наткнулись на Жидолова в части лягушатников возле Шаранты, но никто из нас и не думал, что он доживёт конца сентября, — сказал вскоре Герольд неуверенно. Он всё в упор смотрел на ступени невысокой лестницы, будто Ланда по-прежнему стоял там, бледный, как прокисшее молоко и совершенно ошалевший от страха, а потом спросил: — Сэр, вы отдадите Жидолова французам? — Я видел, у него харя хоть и набитая, но чистая до сих пор. — Хихикнул Энди, неприятно улыбаясь, когда голос Герольда утих — из всех прочих Энди вернул себе дар речи первее всего. — Надо бы исправить, сэр. Что-то вдруг покорёжилось, холодно извернулось в сердце — двое уже знакомых, но совершенно противоположных чувства говорили в нём, два страха не давали ему покоя: позади него был человек, которого любой живущий с трудом мог бы назвать человеком, впереди же — семеро других людей, готовые отдать жизни за дело их собственное. Все они с безоговорочной уверенностью ждали, что теперь-то уж точно будет сказано: приставить Жидолова к расстрелу или подвести к справедливому трибуналу на месте — однако Альдо, впервые для них — и впервые для себя — заговорил нацисту в защиту: — Я не собираюсь выдавать Жидолова французам или кромсать ему рожу — не представляй эта эсэсовская сволочь никакой пользы, он бы уже кормил червей вместе с остальной своей сраной братией. — Сказал Альдо, и голос его, вопреки внутренним тревогам, завладевал вниманием резко и уверенно. На какие-то две-три секунды Альдо позволил себе замолчать — и наконец объявил прямо, так, чтобы все могли слышать его: — Жидолов — военнопленный. — Объявил Альдо твёрдо, но эти два коротких слова дважды затянулись поперёк шеи висельной удавкой. — Теперь, когда наши солдаты третий месяц мрут в Нормандии, как мухи, я не собираюсь сидеть в тылу и ждать, пока самолично главнокомандующий лягушатников или пара шишек в агитпропаганде раздобрятся уделить квакальщика, треплющего на трёх наречиях. — И, готовясь вынести в мир слова, определившие судьбу одного поганого фрица, получившего своё известное во всей Франции паскудное имя на пролитой еврейской крови, проговорил их и собственным своякам решительно, внутренне внушая себе надежду, что поступок его — единственный правильный исход, а по-другому быть не может: — Жидолов будет таскаться с нами в качестве языка. Ровно с мгновение все молчали. — Вы… вы шутите, сэр?.. — наконец неуверенно проговорил Саймон, запинаясь на каждом слове. Радость и прошлый восторг от встречи, крепко овладевшие ими, разрушилась, французская часть сомкнулась, сдвинулось вокруг них, улыбающийся человек в форме полковника смотрел глаза в глаза. — Это… это же… — Убийца, — подсказал Майкл угрюмо и с отвращением зарыл плевок в землю. — Убийца евреев. Майкл смолк, и вокруг снова разлилась тишина, тяжёлая и гнетущая: вселившая гнев в лица, теперь она предвещала бурю. Саймон и Герольд переглядывались меж собой, Ютивич переминался с пяток на мыски сапог, широко разинув от удивления рот, и даже Омар, один из немногих, кто был в силах всегда сохранять самообладание, косо посматривал на крыльцо, будто ждал, что за Ландой объявится половина партии краутов или же сам Гитлер — чёрт его знает. Энди и Донни тоже молчали, и Альдо вновь заговорил первее всех: — Я помню, из какой помойной ямы он вылез и перед кем проставлялся всю свою вонючую службу — кому, а уж точно не мне забывать, каков будет конец у каждого подонка в нацистском шмотье. — Лоб его холодел, шрам разболелся снова. — И он получит, что заслужил: когда последний фриц подохнет на этой земле — я отдам Жидолова генералу, а там пусть приставляет его к трибуналу или отправляет пожизненно катать камни к своим пленным дружкам в Мичиган или хоть на долбаную Аляску — это уже не наше собачье дело. — Но почему бы не отдать его лягушатникам взамен на тамошнего французского языка, сэр? — Обычно приятный голос Герольда дрогнул от плохо сдерживаемого гнева. — Мы никогда не брали военнопленных — зачем нам сдался этот наци, если можно повременить и найти переводчика среди армейских квакальщиков? — Жидолов служил в личной охране Гитлера, — зашипел, бряцая зубами, Майкл. — Эту мразь убить мало — лучше уж месяц ждать, пока лягушатники найдут нам своего языка, чем смотреть на этого урода... Альдо не дал ему закончить: — Рядовой Циммерман, если ты сейчас мне скажешь, что мы будем делать без языка во время шашней со вторым фронтом — ягоды собирать под польский Ютивича или ждать, пока французы расшевелятся в том куске дерьма, что де Голль зовёт разведкой, — я лично попрошу старину Донована махнуть нас с тобой чинами. Продолжив говорить, Альдо с неприятным душевным чувством представил, что, только услышь эти слова Ланда, только примерь на себя он этот царящий вокруг гнев, его бы непременно хватил второй припадок: — Мы потеряли Викки и Хуго из-за долбанных англичан — больше я не собираюсь рисковать жизнью ни одного американца, один из которых стоит десятерых французов, если ещё одному недоумку приспичит поиграть в знатока нацистского кино. — Горы морщин на лбу Майкла несколько разгладились. — Жидолов извернулся во время прошлой стычки с немчурой — иначе ни меня, ни нашего младшего состава не было бы: в привычках нацисткой скотины Жидолов разбирается лучше, чем любой зажравшийся французский педик. И добавил, находя в сказанных словах непомерное раздражение к старшим французским офицерам, их дурной армии и ко всему тому, что лягушатники когда-либо смели называть сопротивлением: — И я не для того мотылялся с фрицем по всей это французской срани, чтобы теперь его с распростёртыми объятиями приняли в свою агитпропаганду лягушатники, палец о палец не ударившие с херова начала войны. — Да обделать всех сиранных французов и их вшивые команды — это же, сука, Жидолов! — вдруг гаркнул Донни так громко, что стоящий подле него Герольд отшатнулся против воли, а Альдо сжал зубы так, что на лице болезненным ощущением заходили желваки: убедить остальных было сложно, но убедить Донни — сложнее всего. — Чтоб мне сдохнуть, если я лягу с ним спать в одной халупе! Выдать эту нацистскую мразь к лягушатникам — а там пусть пустят его всей армией по кругу или просто грохнут — их ёбаное дело. Донни бы продолжил ругаться дальше, но Альдо обозлился вдруг и, поглядев Донни в лицо, процедил резко: — Донни, мать твою, к вечеру найди мне нациста, свободно треплющегося на пяти языках, и делай с ним, что хочешь — хоть расцелуй его. — На пяти языках? — недоверчиво поднял брови Саймон, когда Альдо остановился говорить, светло-ореховые глаза его удивлённо расширились. — Он разве не только английский с итальянским знает? — Жидолов балаболит на лягушачьем. — Отозвался Альдо сухо. В мыслях его затлело воспоминание о Ланде, выспрашивающего дорогу у квакальщика, воспоминание о Ланде, фыркающего на него во французской хибаре, оборачивалось вокруг языка, желая сорваться искреннем признанием, но вместо этого Альдо сказал: — После побега нацистской братии в Берлин нам придётся вырезать их подонков по указанию командования квакальщиков — кто из вас лучше всех трепет на лягушачьем, может прибить Жидолова первым. — Так он ещё и французский знает? — Герольд присвистнул, сложив руки на груди и снова опустив их вдоль пояса, беспокойным, сорванным жестом. — Удачно же он его выучил — как знал же, гнида. — Плакал твой польский, Ютивич. — Бросил Энди с лёгким ехидством, но на этот раз и его улыбка на полноватых губах, и его извечное ехидство вышли неприятным. Саймон не выдержал и матерно выругался, дав Альдо время вглядеться и в глаза Энди, и во все остальные: теперь Альдо боялся прочесть в них не злость, но разочарование: лицом он стоял к своим сослуживцам, спиной — к дверям, защищая человека, не пощадившего бы ни одного из них, и клокочущая бессильная досада не могла заставить не задавать себе один и тот же вопрос — кто даёт ему силы говорить всё это? — Не знай Жидолов лягушачьего и наречия немчуры — живым он бы нахер не сдался ни мне, ни вежливым штатским из Вашингтона. — В очередной раз, будто для самого себя, повторил Альдо и добавил твёрдо: — Как только наши вышвырнут фрицев из Нормандии нахер — я отдам Жидолова генералу, а там одним журением и чтением моралей он не отделается — уж это я вам могу обещать. — А свастон на рожу? — спросил Энди, но уже с большим спокойствием, и Альдо, пусть и с тяжёлым сердцем, но всё же испытал облегчение, схожее с тем, что близко по духу человеку, получившего радостное письмо с передовой. — Наш генерал его и так и так раком поставит, но почему у него морда-то чистая, сэр? Ютивич, до этой поры вне обыкновения молчавший, с этими словами несколько оживился лицом и хихикнул. — Слушайте, так он же… Омар тут же пихнул его локтем. — Ютивич, ещё хоть один раз за сегодня не придержишь свой длинный язык за зубами — я тебя разжалую к чёртовой матери. — Вскинулся Альдо в небывалом раздражении — прежде Альдо не думал, что за этот вечер что-то может разозлить его больше неясности в собственных мыслях, однако Ютивич обладал удивительной особенностью говорить тогда, когда любой другой бы мало-помалу соображающий солдат бы промолчал. Альдо поразмыслил с тревожной досадой и пристально поглядел на остальных. — Говорили вы ещё кому-нибудь про то, что Жидолов кувыркался со своим радистом? — осведомился он мгновением после, но уже заметно понизив голос. — На самом деле некоторые хотели, сэр, — признался Герольд нехотя, но честно: Альдо сразу догадался, на кого он зыркнет следом. — Не зная французского, это бы далеко не пошло, но Омар настоял дождаться вас. Омар кивнул, соглашаясь. — Жидолов ходит с чистым лобешником только потому, что в него удачно накончал его радист — наше известное дело — вырезать нацистскую скотину, а не разбираться, из каких мест у них хлещет кровь. — Прошлые слова успокоили Альдо не больше, чем его сослуживцев — новость о пленном Жидолове, однако сердце всё же забилось медленнее. После Альдо снова в упор вгляделся им в лица, помедлил и спросил веско: — Или тут кто лучше моего знает, что делать с выкидышем в полевых условиях? — А когда родит? — упрямо не унимался Энди. — Будет у Жидолова звезда на роже, когда он родит, сэр? — Энди, дружище, может, ты мне ещё заранее скажешь, что будет, когда война закончится? — Настырность Энди мгновенно положила гнев в душу, но Альдо заставил себя говорить негромко. — Я со всем белым светом четвёртый год уже жду не дождусь, когда тряпки фрицев в дерьмо растопчут под их же сраным Рейхстагом. Ну так что произойдёт первее — Жидолов разродится или сопротивление старины де Голля? — Одной дыркой все свои проблемы решил — ишь умный какой, — процедил Саймон зло и тоже сплюнул: — Шалава нацистская. — И что нам, теперь в одной казарме с ним спать? — в голос ему выдал Энди нервно. — Я не буду спать с ним в одной халупе, — тот час отрезал Донни, резко оскалив дёрнувшийся от омерзения рот. — Пусть этот опушенный пиздует к собакам — и жрёт вместе с ними. — Не оскорбляй собак, Донни. — Проговорил Герольд, закачав головой с укором. — Не оскорбляй собак. Все снова страшно взбеленились, презрительно зашикали, и на Ланду одновременно вылилось столько грязи, сколько никогда не выливали во всех газетах немчуры. С плохим чувством Альдо ожидал ещё одной вспышки гнева, однако голос подал Омар, наравне с остальными видевший избитое лицо Ланды и имея в виду его же: — А за что вы его тогда так, сэр? — Я фрица и пальцем не тронул, — ответил Альдо раздражённо — мысль о Ланде, истошно верещащего не от французского, а от его собственного кулака, снова показалась Альдо донельзя противной. — В Жидолова вцепился местный майор квакальщиков — он пытался объясниться с фрицем по-французски, но этому спесивому хрену, видимо, не понравился его акцент — беседа старших чинов не заладилась с самого начала. — В живот его бить надо было, — отозвался Майкл с ненавистью. — Сдох бы вместе со своим убогим приплодом — заслуженная участь для фашистского гадёныша. — Так это был лягушатник? — Донни зло ощерился и свою очередь, но отчасти даже недоверчиво. Однако вскоре переварил услышанное, ухмыльнулся — и призывно воскликнул, ничуть не щадя собственной глотки: — Где этот француз, который так смачно прописал ему в мерзкую харю? Я хочу пожать ему руку. Их ярость несколько угомонилась от новости, что Жидолову расквасил физиономию какой-то лягушатник, однако всеми всё ещё властвовало глухое раздражение, за которым послышалось отцеженные слова Саймона: — В самом деле в одном корпусе с этим уродом вонючим спать? — А знаешь, Саймон — к чёрту тебя. — Воскликнул вдруг Энди наперекор им всем и в возбуждении замахал руками. — И тебя тоже к чёрту, Донни. Я с год ждал посмотреть на Жидолова — и я на него посмотрю. — Все посмотрим, — мрачно заметил Майкл, не сдержав улыбки. Ведущая кисть его легла на пистолет, заткнутый за пояс, но Альдо осмотрел их всех и проговорил негромко, но теперь голос был недалёк от злости: — Нацика — не трогать. От этого грёбаного лягушатника, полезшего махать кулаками, он чуть не разродился к херам — больше такого концерта я терпеть не стану. — И, повернувшись к Донни, поглядел на него проницательней, чем на всех остальных вместе взятых, но всё-таки заставив себя говорить спокойно: — Это я специально для тебя повторяю, Донни: тебе ближе чем на десять ярдов к нему ни в жизнь не подходить — французского Герольда и твоего-то я уже по уши наслушался. — Даже шпынять его нельзя, сэр?.. — языком отбил каждый слог Энди разочарованно. — Это ему что — спокойную жизнь до взятия Нормандии вести? Даже дерьмом его полить нельзя? — Будет распускать язык — хоть обшпыняйся. — Снова память его забеспокоилась, рисуя воспоминаниями яркими картинки. — Он тихий — трясётся от всего. Если ляпнет тебе что-нибудь — твоя воля, Энди. — Ещё бы не был тихим, — отозвался Герольд угрюмо: Ланде, казалось, даже здесь удалось разлить в воздухе семена раздора, они разрослись и укололи всех. Энди скорчил рожу и пропищал писклявым тонким голосом: — Обоссыте, не бейте только!.. — Но посмотреть-то можно? — вдруг не в тон всем заинтересованно спросил Ютивич. Острая досада щипала в горле, беспокойство разрослось в груди — казалось несправедливым, что день, начинающийся с известия о том, что все его сослуживцы — живы, должен кончится обсуждением судьбы одного трусливого нациста. Он видел, что все они угомонились несколько, хотя затвердевшие и всё ещё были полны свирепым задором, будто каждое высказанное вслух негодование могло бы ударить Ланду так сильно, как не ударит ни один кулак под дых. Сквозь собственную тревогу пробилась мысль — надо немедленно оповестить генерала, надо доложить обо всём подполковнику лягушатников... В голову снова ударил раздражающий вопрос: «И что делать теперь?» — но вскоре потерялся за необходимостью сдерживать гнев. Альдо пригладил рукой волосы быстрым движением, как всегда, когда нервничал — и напомнил напоследок: — Подполковник лягушатников оставит казарму за нами — для начала ему нужно доложить, что вы добрались до его части быстрее, чем французская разведка натянула портки, а там — оповестить генерала. Но каждый, мать твою, кто полезет в драку с Жидоловом — вместо распития будет учить наречие немчуры. Если бы Ланда бросился любезничать с каждым, заискивающе улыбаться и просить быть к нему снисходительными самым унизительным образом, Альдо бы разом растерял всю ту малую толику сочувствия, взращённую в нём за всё время пребывания с этим человеком. Он успел заметить только, что до того, как дверь в переднюю скрипнула на прощание и распахнулась, фриц сидел возле окна, малодушно закрывая лицо руками; услышав звук шагов, он тут же убрал от лица руки, поднялся и встал у дальней стены, не зная, куда ему теперь деться. Пальцы у него дрожали мелкой дрожью от страха, и Ланда быстро спрятал их за спину. Омар и Саймон повели себя спокойнее всех: они с порога обошли Ланду полукругом, но различились во взглядах — Саймон смотрел с ненавистью, Омар — настороженно. Герольд презрительно хмыкнул, шепнул что-то Майклу на ухо, и на лицо его тоже налипла насмешливая улыбка; Герольд сложил руки на груди и встал перед Ландой уверенной выправкой человека, готового полезть в драку, но решающегося сделать этого первым. Ютивич был занят своим табаком — и только Донни с Энди выразили злобу словами: — Что пялишь, говнюк? — рявкнул Донни на Ланду, перепугав того ещё больше. Ланда отшатнулся от Донни, трусливо вжавшись спиной в стену — и немедленно вызвал всеобщий злорадный гогот. — Не насмотрелся? — Низкий какой, — недовольно цыкнул Энди, осматривая Ланду презрительным и брезгливым взглядом, которым можно посмотреть на больную собаку, но не на человека. — Донни, а тот зовущий мамочку фриц, которому ты пробил головёшку в последний раз — ну, помнишь, вместе с мозгами, — был выше или нет? — Донни, оставь его. — Альдо помнил, что Ланда страшно испугался Донни ещё в части мальчишки-капитана, а Донни помнил, что фриц изловчился укусить его в руку — и не одну из прошлых обид не забыл. — Энди, приятель, у тебя ума, как у комми, или ты просто хочешь разговаривать с подполковником сам, а? Альдо намеренно стоял у той же стены, у которой, будто заключённый, приговорённый к расстрелу, дрожал осиновым листом тот офицер немчуры, что ещё в начале июня с лёгкой руки бы подписал постановления на расстрел их всех — на тот случай, если вдруг озлобленность, взметнувшаяся в душах, обнажит все чувства, что ранее были скрыты за вымотанностью тяжёлым годом войны, и он не сможет держать ненависть в руках. Не будь его на месте, Ланде немедленно бы проломили голову или вскрыли глотку: Альдо знал, что прямому распоряжению противиться никто не станет, и они уступили — все начали расходиться по корпусу, не имея храбрости лезть к Жидолову, но, не скрываясь, перешёптывались между собой и двигались с ужимками. Ланде, похоже, был рад только Ютивич: он пересчитывал сигареты, делил их с мельком поглядывающего на Ланду Омаром и нарочно громко сетовал, что из обещанных сигарет ему не хватает ещё трёх от Майкла. — Сэр, — позвал его Донни вдруг: Донни, единственный из всех, ещё не занял солдатский мешок. По его остановившимся на Ланде глазах Альдо увидел, что Донни хочет дурить: они были знакомы ещё до открытия Западного фронта и отправлялись во Францию закадычными друзьями: не в присутствии остального состава они не говорили согласно воинскому чину. — Можем выйти потрендеть об этой херотене с ссыкуном наци? — Давай побалакаем обо всём после, Донни: мне нужно смотаться в штаб лягушатников. — Донни молчал, сдвинув брови и поглядывая то на него, то на Ланду, но Альдо видел, с какой ненавистью он смотрит на съёжившегося у стены фрица, как напряжены мышцы под натянувшейся на руках кожей. — Я найду местного старшего лейтенанта, который понимает на английском — после обсудим хоть с дюжину сраных нацистов. И, желая несколько его успокоить, хлопнул ладонью по широкому плечу, а потом громко окликнул Ланду, за всё время так и не решившегося сдвинуться с места. — Ланда, — позвал его Альдо как можно равнодушнее. — На пару слов. Под розовеющим небом человек, получивший звание полковника, представился Альдо ещё более зашуганным, чем в неярком свете помещения: вид у Ланды был жалкий, лицо — бледное, почти полностью белое, будто на нём больше не было ничего, кроме перепуганных голубых глаз, которые растеряли всю свою прежнюю заискивающую покорность и приобрели тот отчаянный, загнанный блеск, с которым Ланда смотрел на него в первый вечер, проведённый в части: но на этот раз Альдо не знал, какой блеск будет страшнее. Страх его был настолько велик, что, казалось, касался чужого нутра, наполняя грудь странными перемешенными чувствами. Ланда, совершенно ошарашенный, потерянный, омертвевшими пальцами цепляющийся за ворот пальто, скользнул за ним со ступеней крыльца второй тенью; выйдя на улицу, он раскрыл рот, но смог сказать только: — Лейтенант, я искренне полагаю, что мне в скорейшем же времени требуется переменить место с кем-нибудь из французских солдат в корпусах. — Прошептал он в ужасе. — Вы... Ваши люди... — А чего ты хотел? — спросил Альдо у него с вызовом. На мгновение Альдо забоялся, что сейчас он снова разноется, начнёт унижаться или просить прощения, но уголки глаз фрица оставались расширенными, сухими, и только подбородок нервно подрагивал от раза к разу. — Чтобы тебя встретили, как во Франции в сороковых? Теперь ему было в самом деле отчасти жаль его, но Альдо упорно сдерживал своё чувство: пусть радуется, что ходит живым и с чистой физиономией. Он мог бы наговорить ему с сотню мерзостей, как и остальные семеро — но, чтобы не понять, что от этого Ланда перетрусит едва ли не до обморока, нужно было быть идиотом — или англичанином. Альдо подумал, что можно просто оставить его в солдатской казарме, не выводя на улицу, чтобы немного продышаться — но мысль об этом никак не приживалась у него в душе. — Из лягушатников ты никому нахер не сдался. — Ланда хотел было что-то ответить, разлепив обсохшие губы, но ноги его подкашивались, сам он шатался, будто с подпития: на миг Альдо показалось, что ему потребуется держать его. — Никто из моих не в восторге от того, что придётся ночевать с тобой в одной казарме, но никто не собирается тебя трогать — сказано же было: к тебе на десять ярдов ближе не подходить. — Но ваш старший сержант... — Начал было Ланда торопливо, но Альдо перебил его: — Я тебе слово дал: никто тебя брюхатого первым шпынять не будет. — Рано или поздно это всё равно должно было произойти, но теперь ему отчего-то показалось, что синеватых кругов под глазами Ланды стало больше, лицо осунулось и приобрело нездоровый оттенок. — Ныкнись за тот ярус, откуда ты вчера доставал мешки, — Альдо положил руку ему на плечо, чтобы почувствовать, дрожит он или нет — Ланда не дрожал — Ланда трясся, но его прикосновение заставило его замереть. — Кликни меня, если понадобится что-нибудь — мне ещё нужно будет переброситься парой добрых с генералом. Я не собираюсь напиваться в стельку. — Вам потребуется моя помощь в качестве переводчика, чтобы переговорить с подполковником?.. — спросил Ланда слабо. Голову он держал через силу, напрягая мускулы шеи, будто она могла упасть ему на грудь. — Исчезни с глаза на сегодня — с подполковником я разберусь и без твоей помощи. — Отказался Альдо, не задумываясь. — Иди отоспись — поутру генерал отдаст распоряжение лягушатникам, а они загонят нас вылавливать твоего брата в какое-нибудь французское захолустье — там ты уже десять часов не поспишь. «Он заслужил всё это», — справедливо думалось ему, когда они вернулись обратно в корпус — однако сердце жгло слабое сострадание — Ланда жался к нему так робко и испуганно, будто был зашоренным дохляком в старших классах. Будто Альдо был единственным человеком на всём свете, который мог бы защитить его. Он кивком проводил его в ту часть казармы, где Ланда на этот вечер не смог бы разозлить кого-либо своим присутствием: Ланда тихо поблагодарил его за то, что не потащил его к французам и, болезненно сжимая заклёпки пальто, скользнул в дальний угол корпуса, больше ни на кого не посмотрев. Прежде, чем смотаться в отдел политуправления части, они перетащили лавку из передней, сдвинули вокруг стола стулья и расселись на вещмешки — Саймон бодро рассказывал, чем обошлись дела в Виши, Донни ругал армию лягушатников, Ютивич подначивал Герольда спеть с подпития; мысли их были заняты скорой победой в Нормандии и тем, что происходит в Штатах за время их отсутствия — и на некоторое время Альдо забыл о фрице.

***

ПЕРЕВОД С ФРАНЦУЗСКОГО/НЕМЕЦКОГО: ¹⁾ — У меня половина людей задействована на земляных работах — почему они должны есть суп с мясом, а не мясо с супом? (франц.) ²⁾ — Это несмешной каламбур, Морис. (франц.) ³⁾ — Вы можете разговаривать тише? (нем.) ⁴⁾ — Сколько раз мне вам повторять, чтобы вы не шумели на посту? (нем.) ⁵⁾ — Пожалуйста, вы не могли бы говорить тише? (франц.) ⁶⁾ — Пошёл на хер, фашист. (франц.) ⁷⁾ — Какой отвратительный свинарник... (нем.)