Однажды в оккупированной Франции

Слэш
NC-17
В процессе
179
Горячая работа! 238
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
планируется Макси, написано 428 страниц, 13 частей
Описание:
Посвящение:
Примечания:
Работа написана по заявке:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
179 Нравится 238 Отзывы 42 В сборник Скачать

XI

Настройки текста
Примечания:
С частью прощались быстро: поднялись раньше зябнущей в казармах солдатской жизни, раньше солнца, лениво вылезшего из-за обложивших неба туч. Закат настиг их ещё в седьмом часу вечера; с восточной стороны плаца было отчётливо видно, как его багровые лучи распадались по впуклой пластине горизонта стрелами яркими и красными, будто разгоревшийся осенний пожар в кронах. Из скучного быта оборонительных войск воскресенье выпадало свободным днём: в воскресенье, ёжась на постах, стояли только дневальные, следящие за общим распорядком дня, за тем, чтобы не было краж, чтобы в казармах обходилось без драк. Французы объявляли отбой в десять, но они легли раньше, едва распоряжения раскидали дежурных на ночные вахты, как в окопы твёрдой рукой швыряют снаряды; вчера на ногах были все, доверху нагружая вещмешки консервами, бельём, сменным боезапасом, передавая со складов карабины, пистолеты и винтовки, где, уже в корпусе, к ним заранее, в шесть пар рук, сервировали блюда из россыпи французских патронов разномастного калибра, гранатных сумок, взрывчатки, расфасованной в вещмешки по две шашки на каждого. «Почему патронов так мало? Мы не смотаемся в ближайшую булочную за ними. Выдайте ещё», — говорил Альдо каждому поставленному в арсенал офицеру с тем нетерпеливым желанием движения, которое вынашивал и ждал за пройденную неделю он, и которого не ждали от пришлых американцев французы. Они отзывались на его невысокие лейтенантские приказы, звучащие, как распоряжения генерала, неохотно, запираясь вынужденной помощью в лицо и упираясь недовольными взглядами вслед. Груда оружия нашла своё место возле бревенчатых стен, щерясь преддверию долгожданного боя; они оглядывали её довольно. После усталость тут же отнесла его в неглубокий поверхностный сон, в мир безо всяких чувств и переживаний: Альдо не помнил, сколько спал он и спал ли, но на кромке сознания слышал, как под потолком утра зашелестела одежда, а знакомая походка, покачиваясь и чавкая каблуками сапог, задавила тишину; Энди встал и пошёл будить остальных, скандируя «Р-рота подъём» на десяток голосов, которые он умел пародировать особо умелым образом — это были и знакомые Энди штатские офицеры, и заместитель его собственного генерала, вечно недовольный человек с вытянуто вылитым, узким лицом и ушами, оттопыренными в разные стороны, будто бы Джон Магрудер в тайне ото всех постоянно прислушивался к чему-то, и от этой детали и его поджарый вид, и недовольный прищур казались презабавными до нелепости; даже Гарольд Ллойд. Энди весело козырнул рукой ото лба, когда увидел, что он приподнялся на матрасе. В неярком керосиновом свете мягкие щёки его звенели свежим румянцем, как на половинке молодого, только что сорванного яблока. Альдо выбил из-под живота хозяйский валик, набитый соломой, с трудом вынул из-под спины затёкший локоть. Он любил спать на животе, и одеяло комковато свалялось в ногах от того, как он ворочался во сне. Возвратившись в корпус одним из последних и обнаружив, что одна половина мест уже занята, а с другой перетасканы лохматые одеяла, — он присмотрел себе место у левой стены между краем подоконника, кое-как прилаженного обратно на поддон косяка, и соседними местами Саймона с Майкла, а, поднявшись, не понял, что сейчас: день или утро. На него грубо кинулся забитый в щели досок мрак, четырёхугольная выемка окна, единственная в казарме, бывшей сельским домом когда-то, помрачнела подозрительно, точно на улице уже шёл дождь. Мир, распахнувший глаза одновременно с ним, немедленно оделся шорохами, Альдо распрямил спину и поднял голову словно бы во вчерашний прохладный вечер, когда спать осталось ещё около семи часов, но в месте, не виденного им прежде. Он проморгался, неохотно и сонно, совершенно сбитый с толку и не понимающий, откуда в казарме взялся холод. Нацелился на стёкла, на которых за ночь смешался сырой и надышанный воздух, проползши к пробуждению первой согревшейся мыслью, дрогнув, когда из общей комнаты Энди двинулся на второй круг: «Холодно. Как в гробу холодно, твою же мать. С каких пор здесь осенью стоит такой дубак — здесь, во Франции?» Солдатский корпус сложился, как спичечный коробок, вокруг четырьмя стенами со столом, восемью вещмешками, четырёхугольным вырезом на бесцветную полосу улицы. По полу тянулись и тут же рвались, наталкиваясь на спальные места, тонкие ужи света. По углам затаились неясные очертания табуретов и стульев, курток, шарфов, верхней одежды, раскиданных сапог из выворотной кожи, ботинок с высоким берцем. В казарме тяжело опускался воздух, грузный, как под облаками гари после бомбёжки, окна запотели с влажной, надышанной за ночь стороны, за ставнями сердито сопел холод. — Моя тридцать пятая лягушачья рота, второй полк! Подъё-ём, подъём, — Энди, на ходу подбирая и засовывая в карманы спички, укладывая, как в колыбель, ложки по одной голенище, прилаживая вращающуюся кобуру, ходил из угла в угол, нарочно гремя подошвами. — В-выходи строиться! Через минуту, пока спичка горит, построение на плацу! Кто опоздал — три наряда вне очереди! — Энди, ты, чертила? Совсем оборзел с утра орать? — По вещмешку стукнул кулак через два спальных места от него. — Сейчас встану, в гробу увидишь свою вторую роту лягушачью тридцать пятый полк. Все четыре лапки тебе повыдёргиваю, если не заглохнешь — поорёшь у меня ещё. — Ну так встань, — отозвался Энди, распахнув ставни настежь. Пол окропился светом, из окна вышли первые крупицы осенней непогоды, а потом — целый ручей холода. Донни заматерился, неохотно и сонно, больше для важности, чем для дела, и кинул в Энди сапог. Энди увернулся вертляво; сапог ударился об ножку стула. Покачнувшись и застонав, сахар, вылепленный в башню на тарелке, развалился, заскакав, как оголтелый, по французской посуде. Тишина навязчиво влезала в корпус своим сонным умиротворением, увещевала сложить голову, как безвольное продолжение тела, обратно на вещмешок и остаться в части до обеда, однако хлёсткая пощёчина ветра стала последним голосом из чехарды пародий, чтобы проснуться. — За дело, бравая американская разведка. Немцы не любят, когда к ним опаздывают на чай. — Стены отбрасывали его голос, точно эхо, глухим звуком. — Чтобы через десять минут все были на ногах. Кто последним встанет — потащит всю оставшуюся поклажу до привала. И бросал резко, зная, что говорит и какой вес заключается в его словах: — Пришло время выиграть за лягушатников эту сраную войну. Команда заставила всех потянуться вслед. Тон, которым он расписывал голос, как тем инеем, что витиеватой мозаикой лежал на стёклах, словно обладал какой-то неведомой для всех волевой силой — или никто просто не хотел тащить на себе лишние котелки. Альдо тоже поднялся. Левая нога наградила внутренним выстрелом тупой боли в бедро от того, что поднялся он рывком; Альдо припал на колено неловко, но заставил себя стоять прямо. — Тоже всё никак не проснётесь, сэр? — раздалось у окна, справа от него. Широко и приветливо улыбаясь, Энди застёгивал ремень, толстый, армейский, с тяжёлой, начищенной до блеска пряжкой на поперечном сплетении. Энди снял с мёртвых фрицев много поясов перед тем, пока не наловчился выжигать кичащееся немецкое «Mit uns ist Gott» подручными зажигалками, выдавливать свастики и класть крылья вашингтонского орла вместо нацистских символик. Его тёмно-коричневые кавалерийские брюки были частью старой французской униформы, которые Энди перешивал трижды, шея с помятым галстуком спрятана под слоем рубашки и американского пуловера. Для теплоты больше солдат предпочитало надевать поверх жилетки, но Энди носил тёмно-зелёный пиджак, на тон светлее, чем рубашка, потому что считал оригинальные сочетания настоящий шиком, под каждой своей новой курткой. — Пойду покурю — от табака проснусь хотя бы. — Альдо подошёл к столу, где среди пустых коньячных бутылок высился графин воды: не для того, чтобы рассушить горло, а для того, чтобы расходиться просто. Как и всегда по утрам, Энди был радостен и бодр, однако он оказался немедленно связан чувством, что день должен идти своим чередом, а вот он вставать не может и не хочет. Следующим поднялся Омар, которому плотно сбитый утренний график армейских подъёмов, в отличие от Энди, обходились тяжелее всего; они поздоровались. Энди сновал по корпусу в поисках съестного. Он был уже собран: крупная ременная пряжка поблёскивала на солнце, как дочиста начищенный носок у армейского ботинка, трофейный «шмайсер» покачивался из стороны в сторону у него за спиной. В обязанности дневального входило бить в армейский колокол трижды: в шесть утра, в полдень и без десяти минут шестого, когда наступало время команды ухода за боезапасом. Дневалить мало кто любил: это подавалось почётной должностью, однако, когда желающих нести караул весь день и ночь напролёт не находилось — а не находилось их всегда равным числом и в Америке, и в Англии, и во Франции, — и, когда старшина объявлял о заступе на ночную вахту, в любом взводе разрасталась мёртвая, как ночь, тишина, — поэтому дневалить ставили провинившихся, отбывающих наряд вне очереди; но, в не зависимости от того, любили в Штатах дневалить или нет, в любой армейской части с руками бы оторвали такого дневального. Ютивич оторвал от вещмешка лицо, не успевшее отойти от короткого сна. Провалялся так с минуту, раскидывая руки и ноги так, будто рисовал ангела на снегу, а потом взмолился: — Сахару. Сахару оставьте. Сладкого жуть как хочется. — Донни всё рассыпал, — Герольд перешагнул через руку Ютивича, оглядел поломанную башню недовольно и встал за раздачей. — В другой угол бы кинул — зачем всю красоту было ломать. — Главное — в меня не попал, — Энди ткнул пальцем в правую часть ставен; по выпаренному стеклу стекали извилистые дорожки влаги. — В меня же целился… Так, а кто встал? Где герой, который все котелки понесёт? — Испортил Пизанскую башню, — укорил его Герольд в свою очередь. — А так похоже было… — Мы бы её всё равно съели, — пробурчал Майкл примирительно. Воздух смешался в два течения: сырой, промозглый — с улицы — и тёплый, выпаренный — из казармы. Герольд подошёл к окну, чтобы захлопнуть ставни, но, подойдя, разошёлся крупным хриплым кашлем, будто какой-то упавший кубик встал ему поперёк горла. Энди постучал Герольда по спине. Кубики сахара выдали на кухне после ужина — их требовали вместе с порцией дневной выпивки или взамен горького шоколада, положенного солдатам про запас, однако, зная о том, что они уходят следующим днём, лягушатники выдали им и то, и другое. Дневную порцию коньяка тут же распили на удачу, когда со всем патронташем было покончено; Донни предлагал перебить французские рюмки на счастье, но Альдо сказал оставить рюмки в покое: он не хотел доставлять подполковнику Клермону лишней мороки. Сахар в башню собирал Саймон перед отбоем, черпая вдохновение в коллекционных почтовых марках Герольда, которые тот носил в альбоме, где Донни, насвистывая навязчивый джазовый мотив «Звёздной пыли» Хоги Кармайкла, многие из чьих перепевок играли между вечерними программами по радио, крутил напротив самокрутки в керосиновом свете. В Штатах большинство старшин в казармах курить не разрешали, остерегаясь выговоров начальства, но подполковник Клермон, француз по рождению и по духу, был более лоялен, и, засели он одного из виденных Альдо командиров взводов или верни солдат знакомого лейтенанта Бонне, лягушатники потянутся за сигаретами, как зажиточные фрицы в рестораны. Стол выдвинулся из-под окна прямоугольной тенью. Керосиновая лампа, брошенная в одиночестве посреди французских матрасов, топила полутьму широким, но не греющим полукругом света. Керосин в ней почти уже выцвел, лампа горела тускло, почти так же, как горят жестяные ночники над солдатскими нарами в бараках. Альдо походил ещё немного. Он знал, что с их уходом французы уберут всё это, заселят другой взвод, и их распорядок вернётся на привычную череду службы. — Эй, там, у окна. — Майкл застёгивал ремешками высокое горло кожаного крага. — Каску дайте. Энди через весь корпус кинул каску технического полка, на которой Майкл заранее, ещё в Штатах, отмечал месяцы сорок четвёртого года. Большая часть из них была уже зачёркнута. Майкл поймал каску обеими руками, положил её на сложенный вдвое рабочий комбинезон. В казарме все заходили и заворочались. — Опять швыряться. — Саймон зашатался по кривой дугообразной линии: по утрам он был особенно раздражительным. — Ты в руки её просто дать не мог? — И отвечал себе сам, отмахиваясь ото всех ответов и недовольно ворча: — Нет, на кой чёрт я вообще вас спрашиваю — конечно же, не мог. Обязательно же надо что-то куда-то бросить. В бошку попадёшь кому-нибудь, будешь с синяком, как куриное яйцо, ходить. Ух, вашу же перемать!.. Кто эти сапоги долбанные повсюду разбросал? — А ты сразу гранату кинь ему ещё, — засмеялся Герольд. — Немецкие — дерьмище, — усмехнулся Майкл, завязывая шнуровку на левом ботинке. — На соплях держатся. Не взорвутся. — А ты какую именно гранату мне хочешь кинуть, дружище — у нас их тринадцать, — добавил Энди, пробуя сахар на зуб. — Чёртово число, — вздохнул Герольд. Энди догрызал сахар: — А кто последним встал? Я, ефрейтор Ульмар, Герольд, Мик… Саймон, солнышко наше, тоже проснулся — и тут же слов хороших наговорил. Ютивич? Смитти, а ты последний! — Ага, — Ютивич выпутался из вещмешка и вскочил на ноги, — счас. Уже в передней Саймон отозвался наперекор им всем: — Мы сейчас без старшего сержанта уйдём. Донни спит. В его сторону гранату кидайте — так её хотя бы на пользу продриснёте. — Твоя правда — дрыхнет, — засвистел Майкл. — Как младенец дрыхнет, ей-богу. — Доброе утро всем, кроме Донни, — цокнул Энди. Донни и в самом деле спал, запрокинув голову на два туго свёрнутых под шеей вещмешка и заложив руки за спину, как пловец, готовящийся к прыжку. Альдо остановился посреди общих приготовлений и поглядел на него. — Донни, пойдёшь курить? Донни не отозвался. Только тяжело и спокойно вздымалась его грудь, а потом падала, как если бы на неё нагрузили мешки с песком. Руки его были открыты по локти. Ему как будто совсем не было холодно. — Граната не поможет — тут нужен немецкий пулемётный обстрел. — Омар встал рядом, приглаживая растрепавшиеся волосы, которые падали на лицо нервно, на косой пробор. — Будить его, сэр? Омар скинул со лба отросшие чёрные волосы сонно. Герольд подал ему расчёску. — Буди, — сказал Альдо. Ноги завозились у входа. Корпус неожиданно вспыхнул, оживился болтовнёй. Альдо вышел под деревянный навес над крыльцом. Часть встретила его прежними очертаниями казарм, расставленных в ряд, точно молчаливые, спокойные солдаты, однако теперь их крыши и стены были исцарапаны густым туманом. На востоке нерешительно брезжил рассвет, сзади нарастало общее обсуждение. К шуму уже добавилось ворчливое бряцанье гласных, как от работы механиков по рубильному станку — Майкла, недовольные переругивания, картавых, чуть себе в нос — Саймона. Через клубок голосов леской проходила непринуждённая болтовня Ютивича с лёгкой примесью канзасского акцента, однако Донни всегда спал особенно крепко. Его не будила даже витиеватая ругань Саймона, когда утром тот не находил сигарет или ему не доставало кофе, а бурно прожитый день действовал на него лучше любого снотворного. Альдо сел на ступени, закурил жадно. Табак быстро вскружил голову, плохо думающую спросонья, он сбавил плывущую пустоту в душе и теле ещё одной крепкой затяжкой. Потом устало прислонился спиной к перилам, выпустив густые дымные облака через нос. Они летали перед ним, сворачиваясь неспешно в узорчатые, разрисованные стежками дыма шторы, которые, растворяясь в воздухе, открывали перед ним часть, сонную, бесцветную. Стоял ранний час. Воздух был оцеплён влагой, однако в нём уже шевелились запахи голосов: недовольных, только проснувшихся, уже жалующихся на погоду, сонных. В окнах потрескивали керосиновые пятна. С кухни тянуло печёночным супом, которым будут кормить французов к обеду, и к которому не успеют они. Кроме них не было ни младшего состава, ни рядовых, ни арсенальных дежурных. Фонари погашены, вдалеке, около погрузочной стоянки, трусливо жались несколько солдат в плащ-палатках. На посту стояли только игрушечные фигурки дежурных, дневальный вертелся возле крыльца второго взвода, автоматчики, поставленные на ночные вахты, глотали комья одеревеневшей за ночь пыли, тыкали пальцами в небо и о чём-то недовольно трещали — ругали погоду, очевидно. Ещё четверо сгрудились возле машин — каждый день французы грузили в них продовольствие, собирая на отправку соседним дивизиям или принимая свои из тыла. С отбытием майора машин поубавилось, но теперь на стояночную площадку поместилось два новых грузовика — перед ними бодро расхаживал регулировщик, замахиваясь на машины рукой, как нейтральным флагом, и показывал, куда вставать. Щебень, раскатанный по дороге, трещал, как песок в море. Раньше горластых командиров взводов к их корпусу подошёл лейтенант Бонне; он неспешно пробирался сквозь густой утренний туман, здороваясь со знакомыми дневальными и часовыми. Француз шёл попрощаться, — а вместе с прощаниями выудил куртку, которую Альдо вчера просил у него под конец дня. День обещал быть ветряным и промозглым. Лейтенант Бонне был огорчён их скорым отбытием. Он тоже оделся тепло — француз кутался в недорогую лейтенантскую шинель, принесённую с армейского арсенала; красный берет, какие часто носили военные корреспонденты, был поставлен поперёк его головы, будто малиновое пятнышко на горле у синицы. Лейтенант Бонне натягивал сползающий берет то в одну, то в другую сторону, грел ладони сквозь рукава шинели, не приходившиеся ему по размеру, и говорил: — Как жаль прощаться с вами… Вас же к северу, в округ Монлюсон посылать? — Помочь вашим собрать макулатуру о передвижениях немчуры, — Альдо накинул куртку на плечи, поблагодарил француза за помощь. Лейтенант Бонне ответил: «Je vous en prie», — и закурил тоже, но сам — от спичек. На зажигалках экономили, и его собственная тоже подходила к концу. — О других переназначениях ваше командование пока ещё не заикалось. Вдалеке с машины с громкой руганью сбросили погрузочный мешок с песком, за ним последовало ещё два таких же. Нащупав на куртке петлицы для пуговиц, Альдо по привычке потянулся за шарфом, чтобы обмотать шею, как делал всегда в Вашингтоне, не нашёл его и запутался взглядом в небе. Он ждал свежего открытия в новом дне, начавшимся, как чистый лист, но, в противовес собственным ожиданиям, в душе и на улице стояло одно серое, бездыханное осеннее утро, оно поднесло ему тоскливое настроение, отзывающееся в каждой части тела, тянущей болью в больной ноге. «Соврал он, что ли?» — примерился Альдо к закравшемуся подозрению про фельдшера. Повязку Альдо вчера снял с ноги сам, помня, что француз, производящий безошибочное впечатление человека усталого, утомлённого тяжёлой работой, сжившей его в одно целое с неудобной кушеткой, с полками, заставленными медикаментами, — отмечал с перевода лейтенанта Бонне — «особенных последствий травм быть не должно», однако боль в бедре, казалось бы, давно позабытая, подстрекнуло его беспокойство, ввинченное в душу вместо солнца. Решил дальше — стоит ли говорить Саймону? Но тут же перебил себя: «Не мог он. Надо было проверяться у лягушатника через день хотя бы, а не вчера утром коньяк жрать. А теперь уже поздно спрашивать. Само пройдёт». — Знакомы с кем-нибудь из соседних частей? — Альдо считал с листа имена французских офицеров. — Мне говорили про командиров соседних дивизий у Коммантри и Монмаро. Или как его. Альдо внимательно вгляделся в лист. Лейтенант Бонне покачал головой. — Не думать, что в частях возле Коммантри есть кто-то из моих знакомых. У нас переназначения случаться редко: сейчас задействовать основные силы, чтобы отбить у итальянцев Флоренцию, а продвижение на север по-прежнему стоять на месте. Но немцы отступать из Бордо и наступать в Нормандии, чтобы не позволить вашим солдатам занять полуостров. Два месяца уже воевать… — Лейтенант Бонне посчитал на пальцах и сказал: — Скоро третий пойти. И пока не пойти — тут, на юге, остаться только части по демаркационной линии — позиционная война забирать все силы, и мы сами не быть ею довольны. Может, вы столкнуться с полицией Виши. Лейтенант Бонне задумчиво поправил берет. Под ним, треугольником от выбеленных, как от инея, висков отходили седеющие волосы — французу стукнуло тридцать восемь в прошлом месяце. — Значит, не судьба. На месте познакомимся, — Альдо спрятал лист обратно под внутреннюю подкладку куртки. — Не судьба — это вы метко заметить... Настать пора прощаться, уи? — осведомился лейтенант Бонне грустно. Альдо кивнул. Французы были довольны своими позициями, ожидая, когда армия бриташек подключится к их неспешному освобождению из Африки и Англии, — собрание регулярного войска стало для лягушатников настоящим прорывом между сорок вторым и сорок первым: в то время, ил фрицев, расположенных во Франции, уже насчитывал в себе около трёх миллионов нашивок со свастиками (не считая подконтрольных им отделов СС и гестапо), а окончательно из них разместились по северной части около двух, освободительные войска колебались между двумя миллионами пятисот тысячами солдат, разбросанными по дальним клочкам Африки и Италии. Маки́, ставшие визитной карточкой де Голля на международных сборах, насчитывали партизан вчетверо меньше, чем того было у коммунистов к началу войны, но, когда полиция Виши выставила гестапо три тысячи французских евреев на расстрел, столкновение из войны с Гитлером переросла для французов в войну гражданскую, — поэтому, наблюдая за солдатами, неспешно выходящими под осеннее солнца, тянущихся, перенимающими друг от друга мешки, будто неторопливо выбирая за ужином, какую позицию занять, а какую — оставить, в Альдо нарастало желание сделать что-то сейчас, ударить врага, пока тот спит или разгуливает, как хозяин, по чужой земле. — Мы будем уходить через час, не больше — ваши только приступят к службе. — Альдо по привычке сплюнул фильтр. — Вы остаётесь здесь же? Не было переназначения сверху? — Мы оставаться здесь. Телефонные кабели прокладывать, — сказал лейтенант Бонне не без тени недовольства. — Вон, ещё нести, — он кивнул на очередь из подъехавших машин, из которых разгрузить оставалось ещё две. — Командование считать, что это — невероятно важное занятие. — Могло быть хуже — вы могли сворачивать обратно телефонные кабели нациков, займи они деревню раньше, а потом уже класть свои, — усмехнулся Альдо. Ветер вился со всех сторон, клонил к земле деревья, Альдо согрел зажигалкой руки. И припомнил огорчённо: — Я так и не сыграл с вами в покер. Помню, вас обыграл кто-то из старшин. — Когда мы наконец-то освободить север, все дороги привести нас в Париж. — Лейтенант Бонне сместил берет на левую часть головы. — Там и сыграть. В Париже быть высшее звено командного состава, быть monsieur de Gaulle, генералы… Много кого быть. Надеяться, в следующий раз меня обыграть не меньше, чем кто-то из начальства. И добавлял: — Ну хоть сигареты-то взять. Ваш младший сержант просить жевательного табака у Луи, но я и по своему опыту знать, им — не накуриться. Страшное же это дело — не курить… Они рассмеялись — почти одновременно, и вместе с их смехом на землю посыпались с грузовиков вещмешки с продовольствием, строительным цементом. Альдо следил за кителями из-под закрытых век. Он и француз задержались на неторопливом обсуждении операций, проводимых полицией Виши, когда на крыльце объявился Донни, сонно потягиваясь — кому-то — Саймону, как Альдо думал — удалось добудиться до него. Донни обменялся рукопожатием с ним, вяло кивнул лейтенанту Бонне, не здороваясь, и протянул Альдо самокрутку. Хороший табак был редкостью, но самокрутки у Донни всегда получались лучше всех. — Погодка — обговнишься. — Ещё с крыльца Донни обмахивался рукой, чтобы отогнать от себя комаров, которые в лесах пили у них крови больше, фрицы со всеми своими выгруженными во Франции дивизиями. — Куртку теперь, что ли, одевать… Командир, жигу подсоби. — Погода у вас в самом деле испортилась, — озвучил Альдо мысль, приходившую в голову каждому солдату на юге. Такие холода были даже удивительными, потому что под конец прошлой весны они пришли в молодую, зеленящуюся Францию и внутренне намеревались остаться в ней же. — Что ваши синоптики по этому поводу говорят, мсье? Лейтенант Бонне посмотрел на небо вслед за Альдо, пытаясь найти там причину его теперешней хандры. — Слышать, что из штаба в Лионе синоптики передавать: погода теперь постоянно быть плохой. Скоро обещать дожди. — Ну, нам непогода на руку. — Альдо переглянулся с Донни. Он чесал руку. Альдо махнул рукой в сторону начала дороги, возле которого постепенно начинал сходить туман: — Встретьте нас у первых казарм пятого корпуса. Попрощаемся. Он заковырял ненужные слова от обыкновенных фраз, как от старой болячки, чтобы вытянуть их в одно нужное, припоминая, какие слова во французской речи лягушатники использовали чаще всего при прощаниях, и, вспомнив, отсалютовал от виска: — Адью, так сказать. — Лучше говорить — au revoir. — «Выходец с юга, значит. У Ланды произношение другое». — Спросить у своего переводчика, в чём разница. Monsieur Clermont тоже передавать вам удачи, — добавил лейтенант Бонне не без гордости. Пожав руки на прощание, они с французом отдали друг другу честь — эта часть на всех солдатских языках была одинаковой. Договорились встретиться у шлагбаума, где автоматчики открыли им путь в часть шесть дней назад. Альдо был рад уйти из этого ленивого оплота лягушачьего сопротивления, но провожал широкую спину француза с провернувшимся чувством грусти: в груди сжималась и разжималась тоска, происходящая от невесёлого предчувствия, стянувшихся в кучу облаков, нездорового, серого утра. Ему было жаль прощаться с этим бесхитростным, добродушным человеком, разбирающемся в коньяке и не умеющему играть в покер. Что-то неумолимо теперь тянуло его туда, где спокойно на стеллажах лежали нераскрытые карты, где дышала старостью бумага, а самым нервных из военных дел было поспорить со старшиной по поводу построения взвода. Альдо перестал злиться даже на рядового, грозившему его своей лягушачьей винтовкой, и, вспомнив рядового, ему стало совестно, что он не спросил у лейтенанта Бонне, откуда он родом и что привело его на войну — он не думал, что, даже в Париже, о котором этот один француз из многих мечтал так страстно, они встретятся ещё. — Какой Париж, папаша — выше головы не прыгнешь, — хмыкнул Донни только, когда помятый китель лейтенанта Бонне затерялся за соседним двором. — Тебе бы к концу войны прошерстить английский. И отмерил небрежно: — Не умеешь по-английски тереть — не берись тереть. — Только утро, сержант — уже сам не свой? Нацисты, что ли, снились? — усмехнувшись невесело, Альдо закурил вторую. Донни пощёлкал костяшками. — А я тебе так скажу: моросит он много. Моросит много, криво, не по делу. Тот их местный шкет, которого мы дёргали, чтоб он нам дорогу сказал, тоже ничего нах не понимал, пока на него Герольд не выскочил… По-нашему они и того базарят хуже, чем черномазые бинеры в Бостоне. — Да не собачься ты на него, — отозвался Альдо беззлобно. Француз не был обязан относиться с сердечностью к их лихорадочно налаженному солдатскому быту, когда наконец настало время собирать патронташ, обходить армейские арсеналы; не был обязан делиться папиросами и с ним самим, однако — отнёсся, и теперь Альдо хотелось отплатить ему тем же. — Хороший мужик. А что по-английски плохо говорит, так — как будто мы с тобой по-французски балакаем шибко хорошо. К ним вышел Герольд, уже одетый и с худощавой винтовкой наперевес. Рядом с подсумком сидит, как влитой, французский пистолет, и ещё один люгер в потёртой офицерской кобуре — как и «шмайсер» Энди: трофейный. Большего боезапаса оставалось желать страстней последних чисел декабря, когда землю окончательно запорошит снегом, но с немецких пистолетов запасы было всегда пополнить проще. — Какой же страшный холод, — Герольд растирал руки, оглядываясь по сторонам — точно сверяя место, в которое они пришли и в котором оказались теперь; когда появился — тут же застегнул выстиранную суконную рубашку на все пуговицы, обороняясь от непогоды. — Вчера ещё тепло было. — А тебе вечно лето подавай на блюдечке? — фыркнул Донни. — Да нет, зачем — просто лето отступает, — заметил Герольд. Он не был любителем спорить. — И погода испортилась. — Герольд потыкал пальцем в небо. — Уже видно, что скоро будет октябрь. Донни курил неторопливо. Герольд присоединился к ним обоим минутой позднее: он достал из кармана серой курсантской шинели без погон спички, встал к ветру спиной, но, бросив попытки после такой третьей незагоревшейся, попросил у Альдо зажигалку. Ютивич милостиво предложил все свои собранные запасы жевательного табака на все последующие дни, когда им придётся не курить. Герольд простыл за ночь: глаза его нездорово раскраснелись, он чихал через раз. Альдо желал Герольду здоровья, Донни считал, сколько Герольд сможет чихнуть за один присест; Донни дошёл до отметки в десять, когда Герольд рассмеялся, сложил перчатки во внутреннюю подкладку шинели, вытащил краплёный платок из кармана и высморкался. Даже несмотря на дальние края французского юга, в которые им приходилось заходить, с разграбленными деревнями и занятыми фрицами городами, Герольд оделся опрятно — он был похож скорее на француза, чем на американца своими сапогами с высоким голенищем, позолоченными пуговицами и франтоватой нашивкой военной академии Уэст-Пойнта — гербом с орлом и шлемом — под которой был вкраплён девиз, с левой стороны груди, прямо над сердцем: «Долг, честь, родина». Настоящим франтом, а не придирчивым французом, Герольд, чьи рукава рубашек были застёгнуты на верхние пуговицы, а сами они аккуратно заправлены в брюки с прямыми полами, будто он всё ещё оставался под пристальным наблюдением коменданта в военном училище, — смотрелся рядом с Донни. — А где это Саймон? — спросил Альдо. — Он же первым с утра курить. — Ютивичу руку делает, сэр, — Герольд положил платок в нагрудный карман рубашки. — Он ёрничал с утра, не хотел, чтобы время на это с утра самого тратили. Говорил, само пройдёт. Альдо усмехнулся, затягиваясь: — А Саймон что? Себе не изменил? Наорал? Герольд засмеялся переливчато: — Накричал, сэр. Он же и Донни разбудил. Так бы до него никто и не дозвался. Остался бы у французов на службе, пожалуй. — От воплей Саймона хер не встанешь ещё, — Донни снова зевнул. Герольд не заметил, как Альдо прячет больную ногу за дымными облаками, и посетовал резонно: — Как будто не в Европе застряли, а в Антарктиде. Чёрт. Даже в Уэст-Пойнте такого нет — а он же рядом с океаном… — А вот красным — кажись, красным хорошо, — Донни подставил лицо ветру. Биту он обычно закидывал через спину, скрепляя перекрёстным объятием армейских ремней, чтобы она не болталась, но теперь руки его были свободны от неё и от винтовки. — Немчура наступает летом, они их зимой мочат. — Ну, тебе-то хорошо: ты же — городской. В Каролине никогда не бывает так холодно, — зажигалка моргнула в пальцах Герольда слабым огоньком. — Мама всегда раньше всех выходила. Как вспомню — облака — перистые, значит, будет дождь… — Да ты чё — думаешь вообще, что мелешь? — Донни несильно подтолкнул Герольда в плечо. — Сплюнь, я те говорю. Примета плохая. Хочешь, чтобы положили всех? — Рядовой Хешберг, — позвал Альдо, пока Герольд сплёвывал на траву, на которой за ночь, высыпали коронки инея, крупные, как отборное пшеничное зерно. — День сегодня какой? Я вот тоже без понятия, успею ли я к ноябрьским выборам в Теннесси. Они там вроде как представителей в палату выборщиков выбирать собирались. — Понедельник, сэр, — отсчитал Герольд себе в нос. — Двадцать пятое сентября. До Рождества три месяца всего осталось. Не думал, что будем встречать его здесь. — Да разве ж кто-то думал, — отозвался Донни. В то время, как все они вяло собирались с духом, Донни был совершенно здоров, бодр, и, проспав всего семь часов, он, казалось, отоспался за них всех. Отхаркнув мокроту громко, Донни стряхнул с сигареты пепел, плюнул и сказал: — Никак собраться не могу. За наш счёт выехать хотят. Вот мор-рды… «До октября — шесть дней. Морис говорил про середину ноября. Выстоят ли?» — подумал Альдо. Он вычеркнул от июня два месяца, как и каске Майкла мысленно — их оставалось ещё десять, но Альдо не знал, на какой именно выпадет приветственная речь Рузвельта о том, что побережье их. А вслух сказал: — Остаётся только устраивать внеочередную гулянку за почин — через три месяца мы тут уже как полтора года. — С лягушатников причитается достать нам парочку жирных идейку, сэр, — хохотнул Донни. — Какое в жопу лягушачье Рождество — у нас тут день Благодарения на носу. — Индейка индейкой, а за дневной порцией бухла мы не успеем. — Энди загремел кобурой на пороге казармы. — Здравия желаю, сэр. Подкурите? Премного благодарен, сэр! Энди выступил на крыльцо из забитого темнотой дверного проёма, радостный и оживлённый; запасная винтовка болталась у него за спиной. Энди, видевший за свои двадцать семь луизианских зим больше деревенской жизни, чем армия французского сопротивления видела за пять лет оккупации, смотрелся чужим на фоне неохотно просыпающейся части, его зелёная рубашка красный галстук добавляли иной отпечаток скучным однообразным стенам, замершей осенней жизни. Он был как яркая разноцветная стрекоза. «Или бабочка, — подумал Альдо, стряхивая между перил табак, чтобы не сорить на крыльцо. — Больше похож на бабочку». Донни проследил за Энди сонными глазами. Потянулся, выставив широким колесом грудь, и проговорил, зевая и жмурясь: — Такой сон хороший под утро снился. Про жратву нормальную. Как в Бостоне пришёл, столько всего на прилавках. Глаза разбегались. Колбаса, сыр, молоко. Мясо. Говядина. А не эти консервы ссаные. Жрать их уже скоро невозможно. Либо картошка, либо суп без мяса, чтобы им пусто всем с ней было. Разбудил ты меня, уродец. «Р-рота подъём». Красный галстук, лыбишься — доволен? — А ты спи-спи. — Энди хихикнул, откинувшись на перила. — Я больше тебя скальпов сниму. Пятнадцать штук отделяют меня от круглой сотни. Я тебе форы ещё через недельку дам — посмотришь ты ещё у меня. Энди вытащил ещё один кусок сахара из-за пазухи, опробовал его на зуб. Скуластый Герольд следил за Энди затаённо, прикрыв один глаз, будто это дало бы ему лишние минуты сна. Солнце Северной Каролины щедро обрызгало щёки веснушками, но теперь даже веснушки тоже испугались и сжались. — Ты последний из казармы выходил? Сахара нам оставил? Опять с Ютивичем всё съедите. Он для костей полезен: врачи, говорят рекомендуют. Или это было про кальций... — Тебе повезло, что врачи не рекомендуют меряться, у кого больше. — Энди поводил сигаретой у себя перед носом. — Очень смешно, — не оценил шутки Герольд. — Ты в своём репертуаре. Энди расхохотался: — Если я не буду в своём репертуаре, некому вас смешить будет. Одеваться… тоже некому прилично будет. Все с кислыми рожами заходят. Кому-то же надо среди нас быть весёлым, в конце то концов. Я это в умной книжке у Омара прочитал. Про необходимые потребности человека в смехе. — Сахара ты оставил, умник? — спросил Герольд, прищурив левый глаз. Энди поправил красный галстук на шее. — Оставил, — проговорил он, отсмеявшись, нехотя. — Там мало чего осталось. Саймон вчера строил, строил… Целый вечер строил. Донни опять всё сломал. Что же ты так неуклюже-то, старина? Донни фыркнул размашисто. Герольд покачал головой, втянул табак двумя крепкими затяжками. — Француз этот местный приходил? — Энди посмотрел в туман с любопытством. — О чём говорили? — Донни говорил, что ему не нравятся мексиканцы, — намекнул Герольд туманно. — С десяток программ для бинеров этих в Бостоне напридумывали, — Донни выпустил облачко дыма в воздух. — Так скоро вся Америка черножопой станет. — Ну, если республиканцы победят на этих выборах, тогда, может-с, программки-то все и свернут, — добавил Энди. Если Герольд и Саймон были демократами, что и положило начало их дружбе, Донни и Энди относили себя к правому крылу. — Хотя вряд ли. Мой кузен вот говорил, что Рузвельт на этих выборах обойдёт Дьюи с преимуществом в двадцать процентов голосов. Но, ещё бы посмотреть, как проголосует Миннесота… — Можно без политики хотя бы сегодня, пожалуйста, — Герольд подвёл глаза под небо, отчаявшееся, как и его просьба. — Во время своей ночной вахты ещё на год вперёд наговоритесь. Вместе встаньте. Не до вас сейчас. Энди, посматривая то на Герольда, то на Донни, в задумчивости зажевал край галстука и отвернулся, тоже ища, куда плюнуть. — Когда выходим, командир? Донни же уже проснулся. Больше ждать некого. — Сейчас все подтянутся. — Под слоем утренней хандры стояла ещё не проявившаяся бодрость; разговор проходил рядом, но не касаясь его. Альдо вдруг подумал о Ланде и добавил: — Плохо считаешь, на ногах — ещё не все. Альдо докурил, закинул окурок под перила и, поднимаясь, отряхнул от табака колени. На крыльце разговорились; Альдо слышал, как ярко клубилось в тумане их нетерпение, жадное ожидание людей, готовых постоять друг за друга, готовых ринуться в бой. До передней доносилось: — Дальше — передовая. Когда на передовую пустят — тогда и начнётся. — Что ты такое говоришь — разве нас пустят на передовую? Французы не пустят. Им ещё территории по демаркационной линии отбить надо. — Будет передовая — будут трофеи. Лучше, чем с бриташками чванливыми по тавернам прятаться и блокпосты фрицев ворошить. Бинокль хочу. — Нах тебе этот бинокль? Автомат — вот это дело. Я бы ему и имя дал… Нашёл бы пару для Нэнси. А то ей одной — скучновато. — Я вот — сапоги присмотреть собираюсь. Осточертели эти ботинки. С Америки ещё остались. В болото в них сунешься — сляжешь на неделю. Донни, тебе же коммунисты нравятся? Ты слышал, что они по восемь часов в болоте сидеть могут, чтобы фрицев урыть там же? — Губа — не дура у тебя. Что тутошнему старшему лейтенанту не сказал, отмалчивался? У французов бы тебе казённые выдали. Лейтенант себе куртку присмотрел. — А я как у Жидолова сапоги хочу — хромовые, как у немчуры. Такие же дорогие. Зима же скоро. Не знаю, как вам, а я думаю, что зима говянистая будет — уже вон, собирается. Небо серое всё, почти, как у Донни, когда он Жидолова во второй раз прибить не смог. Подготовиться надо. Тьфу ты, верблюд, не плюйся! Я пошутил! В казарме столе оставалась только посуда: тарелки, крошки хлеба, стаканы из-под выпивки, нагруженные друг в друга; наждачная бумага для шлифовки лезвий разбросана, где попало, бледными лоскутками рядом с оставшимися тарелки закуской. Корпус обеднел заметно, всюду наводнилась сумрачная пустота, и только заново поставленные кубики сахара опасно кривились в сторону бельевой неровной белёсой пирамидой. Саймон доделывал Ютивичу руку: они вдвоём сидели на скамье в передней, на которой две долгие ночи спал он сам, чтобы не мешать Омару, перепроверяющему оружие в общем помещении, и Майклу, утрамбовывающего бикфордовы шнуры для взрывчатки из тротила, которую любой рядовой новобранец с лёгкой руки бы спутал с хозяйственным мылом. Они увидели его в дверном проёме, отдали приветствия по очереди, будто собирались здесь каждое утро, а им всем высветило новое, молодое и свежее солнце. — Что, сержант, против воли бинтуют? — спросил Альдо, улыбаясь, с порога. Ютивич продолжал ёрничать: — Сэр, да я ему говорил — нафиг надо. Само заживёт. Ай! Да не так больно же! — Ютивич задёргал рукой, морщась и корчась, будто обиженно. — Убьёшь. — Руку распрямлённой держи — я тут не по кофейной гуще гадаю, где больно тебе, — напомнил Саймон. Орлиный нос его выдвинулся, как скала, а левое предплечье Ютивича лёг трижды обмотанный кусок белой марли. — Болит? — Саймон осторожно нажал Ютивичу на мышцы возле плеча. — Где? Здесь? — Возле предплечья, — сдался Ютивич наконец. — Только не так рьяно делай, эй! — Местный врач тебе хорошо сделал, — Саймон, нахмурившись, перепроверил, хорошо ли сидит новая повязка. И тут же раздражённо вспыхнул: — А как я, по-твоему, тебе «не больно» сделаю, если у тебя кровь засохшая к бинту прилипла? Кровищи — обхлестайся. Промочить надо. Вот же шелендра!.. А потом добавлял, уже тише: — Если знаешь, как лучше — делай сам. Ютивич забормотал: «Да делай, делай», и Саймон, смилостивившись, потянулся за медицинскими ножницами, чтобы срезать с повязки узелок бинта. Альдо протащил ногу через порог. Он знал, что Саймон немедленно заставит и его делать повторную перевязку, если увидит, что он хромает, поэтому обходил его по дальней дороге, правым боком. — Ещё один вещмешок — не кому нести... — Омар, нахмурившись, считал оружие на каждого. — Карабины… карабины — Донни и Саймона. Повернувшись в сторону коридора, он крикнул громко: — Донни, карабин французский — твой? — Ша?.. Мой, — раздалось с крыльца. — Карабин ещё один мне оставьте, — предупредил Альдо. Герольд и Саймон лучше стреляли на длинные дистанции, но он тоже отличался меткой стрельбой. — Я на рукоятке пару тёплых нацикам вырежу. Прошлый же мой карабин просрали. — Просрали, сэр, — соглашался Майкл. — По коням, бабоньки. — Поторопил их Альдо, прежде чем свернуть в бельевую. — Выбирайте себе подружек, и на утреннее совещание. Вчера он обещал разбудить Ланду последним, думая, что фриц, разбалованный офицерской жизнью и не привыкший к серьёзным нагрузкам, раскапризничается с утра, но, когда шум с их общего подъёма закатился в бельевую, Ланда уже сидел у дальней стены, подперев щёку ладонью, о чём-то глубоко задумавшись, уже в сапогах, в пальто, застёгнутом на все пуговицы, и был ещё слишком сонным для того, чтобы улыбаться. Он нервно покусывал ноготь на указательном пальце, взглядом и мыслями устремившись в стену напротив, будто увидел там мышь и наблюдал, как она копошится за досками. Слух у него был особенно чутким — присмотревшись к шороху или лишнему звуку — Ланда хотел встать, Альдо сказал не вставать при такой нелепой причине приветствия больше. Пожелал доброго утра, спросил, сколько привалов ожидается, что они будут есть и дадут ли ему пару из тех вещмешков, которые они собрали до отбоя. На лбу его прямилась сосредоточенная морщинка всё то время, пока Ланда слушал, что привалов будет два: в полдень и под вечер, что идти будут весь день, что снова переходят на консервы: если движение их застоялось, сделавшись только увесистей, как от хорошей выпивки, то фриц был сонным и клевал носом. Альдо сказал отсидеться ему ещё с минут десять. Ланда кивнул, попросил позволения умыться. Потеребил его шарф на шее — холод добрался и до него. Альдо выпустил его без конвоя. Перед уходом керосиновая лампа свела их в тусклом свете снова; они водрузили карту на стол. Демаркационная линия раздирала Францию на двое: на северную часть, полностью обвитую чёрным, будто щупальцами спрута — территории, подконтрольные фрицам от Монтуара до Ла-Манша, — и южную, чистую, нетронутую. На ней выдвигались сведённые общими росчерками правительство коллаборационистов в Виши, освободительные войска Шарль де Голля в Лионе, и округ Рьон, в который теперь посылали их. Итальянцы, отступившие от восточных рубежей ещё в срок втором, обосновались на Корсике. Границы были тесно сжаты друг с другом, но им было необходимо втиснуться меж рубежей и, оставаясь незамеченными, затеряться среди спорных округов и равнодушных пометок. — Надо будет прошвырнуться через семь миль за день. Как в июле, когда ворошили нацистский пост самообороны рядом с побережьем; но здесь расстояние меньше. Перейти реку и подкараулить фрицев на их позициях — то же, что и с ихними постами. Командир говорил, севернее, как и положено, как раз пойдут и населённые пункты, но нам лишнее внимание ни к чему. Опасно слишком. — Альдо прочертил невидимую линию возле двух французских коммун. Точное место, где они пребывали носило грузное название «Charafraj», но остальные называния были ему незнакомы. — Там, у леса, ходят колонны. До полудня идём без привалов. Заночуем где-нибудь недалеко от этой французской лужи и снова, как вахта кончится, на продолжение турне. Там до мест, откуда лягушачий отряд с потерями вернулся — будет рукой подать. Герольд, Ютивич, Омар столпились вокруг него неровным полукругом. Донни грел над лампой руки. Местность, помеченная разноцветными карандашами, была оторвана от оборонительных французских рубежей десятком миль с крохотной приправой из двухсот двадцати ярдов, вспахана полями, глухо заставлена лесом и частоколом из обозначений; это были низины, прилегающие к фронту, которые, в отличие от северной части, изученной ими вдоль и поперёк, были им совершенно незнакомы. Все разговоры смолкли, слушали только его. — Старший лягушатник говорил, что здесь отшиваются немецкие блокпосты, — продолжил Альдо, подперев бок рукой. — Фрицы оттяпали у лягушатников большой кусок возле Шарру, но здесь их немного: либо пара фортов, либо дома, в которых они засели и шнапс свой вонючий жрут. Офицеров не ожидается: такие павлины сюда не заглядывают. Старшины, прапорщики, сержанты. По мелочи всё. Может попасться капитан, от своих отбившихся. Немчуру — на профилактический разговор, остальное — поджечь, что с собой унести не сможем — и маршем в другую часть. Француз говорил, торопятся с донесениями они. Под Рождество все отдыхать хотят. — Значит, не будут наци здесь больше отшиваться, — Донни перекинул биту из одной руки в другую. Набалдашник, которым нужно было отбивать мяч, вмялся в его ладонь с угрожающим звуком. — Все кости уродцам пересчитаю. Ух, ну и попляшут они у меня… Герольд успел бросить на биту короткий взгляд, но потом вернулся к карте. — Может, если обойти реку вброд, сэр, мы и раньше успеем… — Река, неудачно поставленная посередине карты, тоже ломала их планы надвое. — Если по длинному пути, то десять часов идти придётся, без привалов, если по короткому... Пять часов должно получиться. — Это тебе никакой не палаточный поход, папаша, — бита Донни пришлась ему в другую руку. — В армейских говнодавах и сапогах два дня — минимум. В прошлый раз вообще четыре пёрли. И когда это четыре мили за пять часов проходил? — Когда в парикмахерскую в Бостоне к тётке твоей заглядывал, — отпарировал Герольд беззлобно. — Да шведский стол, Альд, — добавил Саймон. — Рядовые, прапорщики, сержанты. Едрить во все картечи, сколько у фашистов всего нужного отвоевать получится. — Полицейский участок занять — тоже неплохо. Старосты французские, которых в деревнях выставляют, тоже о расположениях знать должны. А полиция Виши — легче, чем немецкий взвод. — Больше, чем неплохо, — повторил Омар, задумавшись. — Немцы могли основательно обжиться на этих блокпостах. А они по всей территории реки. Если есть блокпост на дороге, значит, будет и подвижной состав, а будет подвижной состав — на руки попадут бумаги. До Рождества — успеем. — Ну что, когда следующее покушение на Гитлера будем планировать, парни? — рассмеялся Энди заливисто. Саймон посматривал на Энди серыми вспыльчивыми глазами. Его фельдшерская сумка с крестом, помеченного посередине красным грифелем, была перекинута через правое плечо, поверх походной. — Я тебя бинтовать снова не буду, если на рожон полезешь — так и знай. Мне достаточно и Донни, который постоянно на амбразуру, за всех и за каждого разом, как ошпаренный, ки́дается. Я и без твоего участия из него после каждой такой «ну и попляшут они у меня» пули пачками вытаскиваю. Саймон был своенравным врачом. Альдо по-прежнему укрывал от него больную ногу. — Донни — прав, — сказал он, облизнув губы, только. — На спорных территориях отрядом из восьми человек идти — гиблое дело. По длинному пути пойдём. Он безопаснее. — А тротил, сэр? — Майкл сосредоточенно поднял густые брови. Общая взбудораженность, готовность к бою, не передалась ему; Майкл стоял чуть в стороне ото всех, ближе к взрывчатке, его сильные волосатые руки, большие, с мозолистыми ладонями, были сложены на груди, а лицо возвестило сурово: — Для тротила надо бы заранее местность осмотреть. Если будет подвижной состав, как Омар грит, чай, и танки будут. А против танков тротил не сработает: он для них, евонных тигров, как мошкара простая. А то так с подскоку — самоубийство. Сюда с Восточного фронта танковая дивизия фашистов послана. Альдо внимательно рассматривал карту. — На месте за день и посмотрим. Здесь ни железных дорог, ни укрытий, где у фрицев патронов было бы больше, чем у нас гранат. Старший лягушатник говорил, они здесь выборочно ходят, без танков — а к спланированной атаке не будут готовы. К первому привалу жребий бросим, кто на первую вечернюю вахту пойдёт. Девоньки, всё ясно? — Ясно, сэр! — Так точно, сэр! — Вас, поди, совсем плохо слышно стало, — подбодрил их Донни сильным звучным приказом. — Все простыли за ночь? Да я так от пули не орал, как вы рапорт старшему по званию отдаёте. А ну, лентяи — давай ещё раз! И ему повторным стройным хором отвечали: «Ясно, сэр!» — заученная команда, проговаривавшейся скороговоркой, каждый раз, когда он спрашивал — как и «стройся, равняйсь, смирно», — но от которой они никогда не уставали. Альдо увидел, как от этого победного грохота голосов только куда-то в сторону ушла, спряталась маленькая тень Ланды. Карту сложили, передали Ютивичу, не несущему ничего, кроме собственного вещмешка с провизией и винтовки; Саймон спровадил Энди не мозолить ему глаза из общей комнаты, Майкл затолкался с Герольдом у входа. Ютивич показывал Донни язык всё то время, пока тот решал, как лучше нести вещмешки с котелками, дразня его проигрышем в споре; это продолжалось до тех пор, пока Донни не пригрозил надрать Ютивичу уши, а Альдо не велел ему прекратить. Остальные похватали пистолеты, французские и трофейные, всунули их за пояс, по левую сторону от таких же трофейных немецких кобур, карабины и винтовки вскинули на плечи, осматриваясь в казарме на прощанье. Майкл зашуршал припасёнными сухарями. Альдо не нравилось размеренная жизнь французских солдат, но так, как их кормили в части, не будут кормить ещё долго. То же ожидается и с отдыхом: корпус, пустой от нар, где порой не разберёшь, где вперемешку лежат чьи руки и ноги, казался ему облегчённым счастьем, комнатами, которые были лучше, чем у офицеров старшего звена, где не было бы свободного места от пуха и перин — но больше в части их ничего не держало. Подполковник Клермон дал следующие указания: пересчитать по пальцам, сколько блокпостов фрицев обосновалось на левой части речного побережья, сколько в них солдат, сколько техники и какие позиции крауты намереваются занять к середине октября, что можно было бы прочитать по путевым листам и бумагам; донести данные в разведштаб, донести туда своих раненых и отправиться в соседнюю часть, насколько это позволяют собственные силы и время. Французский отряд, поделенный надвое между пятьдесят пятой и сорок четвёртой частями, натолкнулся на напиханные в окрестности немецкие блокпосты во время недавней разведки окрестностей. Из одиннадцати человек живыми вернулись шесть, один умер по дороге — за четыре дня до того, как они повстречали отряд лейтенанта Бонне, уже другой, отправленный в противоположную сторону: на запад, а не на восток, в окрестности Бордо. Это была обычная работа разведчиков; до оплошности с британским лейтенантом они проводили много операций — и проводили успешно. В самом начале взяли блокпост, охрана которого вдвое превосходила отряд их собственный — но тогда их было десять человек, десять солдат, способных постоять друг за друга, и девять голов, из которых Альдо каждый раз теперь по привычке вычитал одного, прорубали брешь в его уверенности. Заброшенный сад на самой границы с Парижем был взят ими за два месяца до потасовки во французской таверне, даже не без потерь, как бы с гордостью доложили в штабе у него на родине — без одного раненого, потому что немецкие караульные, заставленные на дежурство играли в карты в тот момент, когда в воздухе засвистели пули: Альдо выбил бы даму червей в назидание на могильной плите у фельдфебеля, если она у него будет — он помнил, какая карта выпала на краплёную восьмёрку рубашкой кверху, прежде чем он застрелил его. Любая колонна, отряд, явившийся фрицам на подмогу, ожидаемо попали бы в их засаду. Проще и не придумаешь. Позицию, где французский отряд подрастерял своих солдат, нужно было занять ночью: ночью фрицы сбавляют число солдат с постов, и завладеть и подвижным составом, и отрядом, отбившимся от своих, будет легче всего. На помощь французов рассчитывать не приходилось: французы по колено, как в болоте, увязли в позиционной войне. Хотя территория над разъездом, где в деревенских дворах растянулась часть подполковника Клермона, стала бы лакомым местом для кружащих самолётов люфтваффе, которые отсюда посшибать, как виноград, дело простое — дать бы волю зенитчикам. Альдо видел несколько орудий в дальней стороне части, но немчура сюда не совалась — немчура сражалась в Нормандии. Лейтенант Бонне дожидался их у шлагбаума, переговариваясь с автоматчиками около уже знакомого забора, ведущего к первому корпусу — Альдо узнал француза по берету и свистнул издалека. Дежурные, не отвлекаясь, чистили автоматы жидкой ружейной смазкой. — Будете пить с солдатами — пейте уж ближе к своим. — Их намечающаяся дружба изжила неприязнь, и напоминание о первой встрече воспринималось не более, чем забавным случаем, обозначившего их знакомство. — И не стреляйте в стены. — Вы тоже не ругаться с фрицем, месье Рейн. — Лейтенант Бонне протянул Альдо кисть для рукопожатия. — А если и ругаться, то не так громко, как в прошлый раз. А то снова разбудить кого-нибудь с похмелья. — Бывайте, — Альдо крепко пожал французу руку в ответ. — Может, свидимся ещё. Лейтенант Бонне напоследок дал ему номер с частью: сорок пятая и сорок шестая через дробь, отмеченные на вырванном листе из блокнота неровным, но старательным почерком. Альдо улыбнулся французу на прощание, они похлопали друг друга по спине, как хорошие знакомые. Автоматчики, стоящие по обе стороны от шлагбаума, загораживающего вход в часть, крикнули и дружно улюлюкнули на французском: Bonne chance! Альдо помнил короткий путь, которым лейтенант Бонне привёл их сюда: если пройти дальше, по вытоптанной тропинке, вихляющей меж низкорослых кустов, выползут проложенные телефонные кабеля, заложенные в глубине, через канавы, как неживые змеи, укрывающиеся от солнца. Где-то там, дальше, за отставленными от общего скопа леса деревьями, будет пригорок, к которому примкнули лозы дикого вьюна на ограждениях, пришитых к ним, будто борода великана. Вдалеке, в разрезе холмов, в одиночестве встанет поляна, углубляющая собою склон; позади на скатывающихся горках будут дожидаться тоскливых взглядов срубленные яблони и мощным натиском природной силы нестись река; Альдо закинул мысли на неделю назад, и воспоминания, прожитая неделя, сросшаяся для него в один долгий, мучительный день, внезапно отворились перед ним снова: крыса в доме, староста в деревне, французские освободительные нашивки в цвет флага; часть французского капитана в Шарру. Шли колонной по одному, шли быстро; в начале — Донни и Майкл, отличающиеся большей выносливостью, чем остальные; он, Ютивич и Саймон — в середине. Омар и Энди замыкали колонну, растянувшейся по окраинам с расстоянием в одного человека. Ланда, к его удивлению, мог семенить достаточно резво, когда — и если — хотел, но Альдо не старался ставить его в середину — он старался держать его подальше от Донни. Ютивич, одарённый быстрыми ногами, мелькал между Герольдом и Энди, напарывался на неудовольствие Саймона, у которого Ютивич то и дело мельтешил в глазах своими трёхцветными освободительными ленточками, и то забегал вперёд, то возвращался в конец к фрицу. Кажется, он объяснял ему основы польского. Если шли быстро, то разговаривали мало: в хвосте сначала завели негромкий, но бодрый разговор о предстоящих выборах; Герольд с Омаром играли в названия стран. Позднее к ним присоединился Энди, выпав из разговора о политике, однако подъёмы, спуски и снова подъёмы взяли своё часом позднее: чавкающие под ногами торф и глина выдавили бодрость из разговоров, заменив её на недовольное пыхтение, а игра в страны на некоторое время остановилась на Японии. Часть подполковника Клермона была положена на равнину, и подъём с неё дался им легче, чем они рассчитывали: сказывалось долгое бездействие, которое теперь только подталкивало их вперёд. Холодный, промозглый осенний ветер шевелил краску на лицах. Дорог не было, только тропинки: короткие ходы, будто слепые кротовьи норы, вихляющие меж кропотливо разбросанных между лесных трущоб, с одной только притоптанной травой, которые знали местные. На некоторых трава была не притоптана вовсе. Больших дорог они опасались: если есть дорога, значит, должен быть и подвижной состав, и чем дальше они отдалялись от оборонительной части лягушатников, шанс напороться на немецкие танки и броневики возрастал, сея недоверие к каждому лишнему шороху, заставляя все разговоры смолкать, как по единой мысленной команде. Они были готовы к тому, что фрицы встретятся им раньше, чем их блокпосты были указаны на карте; были схорониться у обочины, замереть, дожидаясь распоряжения к огню. Меры безопасности были им знакомы. К половине восьмого они достигли сельского перекрёстка. Здесь знакомая дорога кончалась. Ближний путь, по которому советовал пройти Герольд, чтобы не терять время, вёл через реку, вёл вброд; по длинному же, огибающим глубокие водяные участки косоватым крюком, начинались только поля, через сгиб которых, до самой линии горизонта, насколько позволяла широта взгляда, были вставлены куски ощипанной осенью травы, светлой, тёмной, и изумрудно-зелёной, по-разному проживающими новый вихрь года, будто разноцветные заплатки на льняном полотне. Издали было видно несколько домов. Сверили карту. Река — Дондарь, — вливалась в приток Шаранты на западе, и уходила сильно восточнее, не так гладко, как того можно было ожидать, пробивая себе путь около леса, виднеющегося вдалеке. Дальше карте ставили декорации из расположенный там же блокпостов: по левому побережью опасно кусались территории фрицев, а им не нужно было спонтанное столкновение. Альдо решительно отказался от пути через реку, и маленький отряд из девяти человек затерялся на широкой безлесой равнине. — Который час, сэр? — спросил Ютивич, когда они вышли к продолине между двух расчищенных под посевы земельных наделов, от которых холмы разбегались, будто лохматые морские волны. На такой обширной территории всё казалось маленьким донельзя. — Солнце что-то быстро взошло. Уже полдень? — Если бы, — вздохнул Альдо. Свободная дорога сулила лишние минуты отдыха, но такая продолжительная тишина настораживала — и только: ему казалось неумолимо, что, если так пусто и тихо здесь, то, где угодно, за следующим деревом, кустом, разворотом или сельским перекрёстком, может скрываться опасность, а спокойная дорога только напрасно усыпляет их бдительность. Сглаженная неспешным военным быта неделя сказывалась на нём. Часы показывали без семи минут десять; Альдо осмотрел затёртый циферблат и пощёлкал по нему ногтем — у него была немецкая табакерка, трофейная, портсигар и теперь появились часы, — швейцарские, а не немецкие, хотя некоторые часовые фабрики не стеснялись указывать на ремешках собственные инициалы, и он от нечего делать порой рассматривал заковыристую гравировку буквы «Д» на ремешке и на внутренней стороне циферблата. Теперь ему, пожалуй, не хватало только маленькой детали, чтобы собрать все комплектующие офицерского чина: или складного зеркальца, или портмоне из чёрной выделанной кожи, или кошелька с бакелитовой бритвами, пользующихся изрядной порцией зависти из-за своей дороговизны. Как бы этого не старалось избегать командование, в любой дивизии обязательно рано или поздно обнаруживался бы местный торгаш, наживающийся на передачках музыкальных пластинок на еду, еды — на жевательный табак; он обменял бы ещё одну такую трофейную немецкую побрякушку на пачки крепких сигарет про запас. Часы, хоть и швейцарские, отставали то ли на десять, то ли на двадцать минут, когда попали к нему в руки — мёртвый даже не понял, что он мёртв, потому что время его смерти на запястье так и не наступило — а у него никак не доходили руки перевести стрелки так, чтобы минутная шла вровень с часовой, и, больше доверяя личному чутью, Альдо добавил к десяти лишние полчаса. — Уже восемь утра, а фрицев всё не видно. — Альдо покосился на золотистые пшеничные колосья, на которые ещё не легла тень солнца, и заметил с подозрением: — Становится… скучновато. — А подохли они, — заметил Донни, идущий вровень с ним, беззаботно, зевнув так широко, как зевают кошки. — Помнят, гады, что в июне с ними было, и слиняли, лишь бы целыми остаться. Помяните моё слово, по всему Берлину растрепали уже. Сами слиняли, чтобы целыми остаться. Меньше работёнки грязной нам оставили. — Лягушатники могли бы нам ради приличия второй отряд на помощь послать. Там — пять французов полегло, четверо — ранены, а остальных ищи свищи. — Саймон выругался матерно. И добавил: — Сорок пятый скоро приставит всем ещё один хрен к лицу, все страны отвернутся, а французская разведка-то сосать продолжит. Межу ними пошёл быстрый возбуждённый шёпот, но быстро он и стих; Майкл не обратил на остроту внимания, как будто её не звучало вовсе; Ютивич хихикнул. Альдо был отчасти с ним согласен — не совсем, но — наполовину точно. Думал Саймон о том же, о чём думали все, и, не находя впереди, сзади, рядом ни одного французского солдата, способного послужить им проводником на неизведанной местности, раздражался всё сильнее. По лицу Саймона, узкому, с сильно выступающими скулами, расползался румянец от быстрой ходьбы без перерывов, первый признак усталости, а щёки и лоб были истыканы розоватыми пятнами размером с булавочную головку. — Сай, а как они тебе его пошлют, если у нас никто по-французски не разговаривает? — бросил Омар Саймону через плечо. — Если собирать три разведгруппы помимо нашей, как по уставу, три языка на каждую такую надо. А французы англичан всегда недолюбливали. — И, обернувшись, вносил своё название в обсуждение стран, которое до сих пор неторопливо, но верно текло в конце колонны: — Аргентина. Скажи, Альд, если такую уже называли. — Начал на «а» и закончил на «а», — повторил Герольд, который, как это по обыкновению случалось во время общих развлечений, был ведущим, запоминающий всё, что другие могли бы упустить, высморкался в платок и одобрил милостиво: — Принято. Сай, твоя партия на «а». — Александрия, — ответил Саймон, высматривая птиц в облаках. — А нет уже такой. Выдумал-выдумал-выдумал. — Саймон получил быстрого щелбана от Ютивича в ухо. Саймон нахмурился недовольно и потёр его. — А не знаю я, откуда французам лишним языков в армии брать, — сказал он, смахивая с головы пилотку. Разговор из отдельного перетёк в общий. — Я — не в командовании у французов сижу, чтобы вопросы такие, как семечки, на раз два щёлкать. Но — несправедливо это — карты дали и пинком под зад послали — пойдите отсосите у дохлой обезьяны. — Так в командовании ихнем тоже не знают. Опыта у них нет. Тут не в людях дело, а в том, как работа исполняется, — не согласился Майкл. — Донни вот грит: французы палец о палец с начала войны так и не ударили. А англичане что, лучше, шо ли? Англичане у себя на островке заперлись и самолёты только поверху пускают. Были бы они к Гитлеру ближе, по-другому бы запели. Мы за год готовились, ещё заранее людей собирали. У нас трое — военные. Службу проходили. — Четверо, — исправил Омар его. — Ты не посчитал Донни. — Так, ефрейтор, а ну — постой, — Саймон переложил руку к другому уху, кивнув вперёд, Донни в спину: — Донни не считается. Мик — считается, Альд — тем более. А Донни службы не проходил. Не в полной мере. — По крайней мере, — сострил Энди. — Почему это — не считается? Донни уже старшим сержантом был, когда были утверждены списки. — А потому что с назначения Дональда Доновитца в наши руководители и двух месяцев не прошло даже. Он — молодняк. Духом-то был, а дедом так и не стал. Духом и остался. Устав негласный, ядрёна вошь, знать надо. — Какое ваше… — заговорил Донни уже раздражённо. Саймон одёрнул его: — А присягу ты — сразу приносил? То-то же — не приносил. Молчи теперь. — Пингвин он, то бишь, — отозвался Майкл с тихим хрипловатым смехом. — Осенью же пришёл. Что Ютивич с Омаром фазаны оба, это я помню. Альд-то — тот ещё дед, хотя по нему так и не скажешь даже. Повезло твоей невесте, братец, ох, как повезло — такого красавца, как ты, ещё умудриться оттяпать надо. Сай, ты? Ты же позже всех пришёл. — Каждый охотник, — Ютивич запрыгал на одной ноге, — желает знать… — Я — фазан, — ответил Саймон. — А Донни самый молодой из призывников, сколько бы фраерами других не называл, сам фраером-то по сей день и остаётся. Весной только второй год пойдёт. Его сапоги бы чистить заставили по статусу. Он только заступил на службу, когда Альд её оканчивал. — Слышь, Саймон, — Донни обернулся на ходу круто. Удостоверившись, что Саймон видит и слышит всё, что он говорит, показал тому средний палец и бросил так, как небрежно швырял изо рта английскую жвачку, карамельную, которая нравилась ему из-за своей сладости вкуса: — Иди в жопу. И ещё, по секрету те: иди в жопу, Саймон. — Ну вот и решили, — рассмеялся Герольд себе в нос. Саймон, не смутившись ничуть, добавил Донни вполголоса: «Как всегда, сержант — на редкость точно сказано». К этому часу он проснулся. — Да Донни службу хоть проходи, хоть не проходи — его немчура, как огня, боится, — успокоил Майкл их готовящийся спор. — Остальных тоже натаскивали. Саймон вона — корреспондент военный. В газетах печатался… — Да когда это было, скажешь тоже, — фыркнул Саймон. Дело военного журналиста требовало свободного духа и авантюризма, но Саймон не любил говорить о своих прошлых пробах в публикациях в «Нью-Йорк Таймс», в которых ему отказывали трижды. — Сто лет назад. Был корреспондентом в бульварных газетёнках, но на фронт отправили-то меня врачом. — Да было и было — ты знаешь, хотя б, что скальпелем здесь не колбасу режут. А у них, у французов, даром что армия постоянная: она наспех склёпана. Куда не глянь — бывший гражданский. Кто-нибудь мудрёное ляпнул при де Голле что-то — ему и капитанский чин и выдали. Казёный, а не умом полученный. Были бы все зазубренные, как и что на войне делать, тогда бы война в тридцать девятом-то с раздела Польши и кончилась. Тогда бы и Гитлера не было бы. — Мы и не всей Америкой на пикник к Гитлеру заявились. Дали бы больше — я бы не взял. — Людей у них не хватало всегда, но это никогда не влияло на успех их операций; Альдо слышал о незначительных победах французских партизан на юге — незначительных, потому что макизаров де Голля незаслуженно принялись сравнивать с ними с тех пор, едва новость об американских диверсиях на севере просочилась в немецкие сводки; и их негласное противостояние, хоть и объявленное парой язвительных перьев в прессе, переходило далеко за рубеж обоюдного незнания друг о друге или граф в газетных колонках. Маки́, под эгидой накопившегося озлобленного патриотизма, военнопленных тоже не брали, поэтому фрицы предпочитали сдаваться англичанам, однако в память ему не приходилось ни одной значительной операции, кроме подрыва пары поездов подвижного состава. Слышал он также, что одна командирша макизаров, Нэнси Уэйк, — британка, а не француженка по происхождению, — за чью голову было назначено вознаграждение в пять миллионов франков, отстреливалась от сотни фрицев на плато Веро со своим отрядом в одиночку, а положила немчуры тому вдвое больше; но это и вровень не стояло числом фрицев, которых накопился на счету каждого из них, а сумма за голову их командирши терялась за платой за их собственные; за него — семь миллионов рейхсмарок; за Донни — пять, с награждением ордена Железного Креста первой степени. В тот раз Альдо не стал дочитывать, какой орден полагался за него, однако Донни особенно любил этим хвастать. Когда англичане принесли им газеты с вывеской имён, как в лавке, за которыми следили охотники за головами, Донни долго хохотал, сравнивал нарисованный портрет с армейскими документами, вырезал колонку из немецкой агитки карманным ножом и хранил её вместе с личными вещами; с тех пор цена за его голову только возросла. — Срать я хотел на все эти негласные уставы. Лягушатники копают траншеи, немчура пашет — каждому своё, — возвестил Донни. — А нам — славы больше достанется. И будет это без твоего учёта службы, Саймон. Ветер колыхал голоса. Бурным потоком, занявшегося где-то там, в небесной вышине, он скатился с облаков, скомкал листья, красные, как кровь, янтарные, жёлтые, будто верхние цвета радуги; с любопытством завернул за холм, промчался по углублённой полосе пашен и бросил в лицо целый урожай запахов: запах осени, земли и неубранного сена. «Фриц что-то больно молчаливый — тоже подозрительно», — подумал Альдо между тем. Он оглянулся назад, на Ланду, но фриц отвёл его взгляд в сторону: Ютивич от разу к разу обтёсывался рядом с Ландой и поддакивал Саймону из хвоста. Это на некоторое время придало силы душевной растерянности, в которой Альдо пребывал с утра, он остро ощутил нехватку табака — настоящего, а не противного жевательного, липкого, вонючего, разъедающего дёсны, — задержал больную левую ногу в рытвине, остановился, запнулся, вывернул ногу обратно с болью, напомнившей, что она никуда не уходила из его тела. Донни, шедший по левую руку, спросил, почему он отстаёт. Альдо ответил коротко: «Не выспался» и вслушался в воображаемое путешествие. — Было на «г», теперь — на «с». — Герольд вышагивал рядом с Ютивичем нога в ногу, подпевая себе под нос. — Смитти, тебе на «с». Называй один, а не десять подряд сразу. — Сербия. — Было. — Сингапур. — Тоже было. — Страны Северной Америки, — сказал Ютивич в надежде, что его пропустят. — И-и. — Оригинально, но — нечестно. — Саймон отвесил Ютивичу несильную затрещину в ответ. — Ещё раз такое будет — пропуск хода. — Сомали-и, — догадался Ютивич с протяжным звуком. — Опять на «и». Она тебя как пасёт. Как в прошлый раз, когда ты, как ишак, икал: «И… и… и». Никак невеста вспоминает. Саймон прогнал Ютивича от себя взашей. — Италия, — вдруг ввернул Донни без разрешения. — Там наци пасту с пиццей наворачивают. Можешь пропустить мой ход за нашего малого. — А что вам, про политику там в начале — надоело? — расхохотался Саймон вдруг. — Решили культурно отдохнуть? Донни развернулся на ходу. Ветки, которые он обрубал то прикладом, то древком биты, осыпались, остались у него на коленах грубых штанин из производственного сукна, на немецкий, а не на европейский манер, с одной из подтяжек, вальяжно опущенной вдоль правого плеча, и на руках, плотно облитых летним загаром. — А вы только посмотрите, у нас в конце — культуристы идут. — Заявил он во всеуслышание. — Что, кто из вас с бодуна подоконник во французской халупе поломал, черти? — Донни расхохотался громко. — Ты французов с весны сорок четвёртого пугаешь, да так, что они воевать отказываются — мы же тебе ничего не говорим, — голос Герольда звучал так же мягко, как Саймона — хрипло: — Рузвельт всё ещё демократ, к вашему с Эдсом сведению. Да, Энди, это я к тебе обращаюсь, тебя по-другому не заткнуть. Если завели разговор о выборах, то вам на этих нечего там ловить будет. — Ну это мы ещё посмотрим. — Энди перекинулся с Саймоном задорным свистом. — По радио никак результаты выборов передавать будут. Придёт однажды на вашу голову президент-республиканец, который все национальные анклавы вышвырнет. Я вас всех по миру пущу. Саймон парировал: — А ты, Эдс, уже домой собрался? По кузенам своим, поди, соскучился? — Ты, сенатор, будущий, смотри не упади, — вторил Ютивич ему. — Там — кочка у тебя за спиной. — Энди, а когда ты избираться собираешься? Во время войны и сразу после? — Герольд улыбался широкой ласковой улыбкой, в которой не было ни малейшего изъяна. У Герольда всегда набегали ямочки на щеках, когда он улыбался. — А мне пока и тут хорошо отдыхается, старик. Выборы подождут. Майкл сказал бы, что дело наживное. Природа, птички поют… Донни с Саймоном срётся… Красота. Ещё бы коньячку… Унции бы четыре… — Кто-нибудь поломает ещё что-то у французов — сам чинить будет, — сказал Майкл резко. Поглядев на всех, он продолжил обрубать поспешное веселье коротко и сухо, не повышая голоса и не думая говорить громче, зная, что, когда он говорит, словам его придаётся особое значение, как внимание прихожан в церкви, потому что чересчур много говорит он редко, а сердится — ещё реже: — Больно нужны мне эти рапорты от начальства. Всё равно же чинить потом заставят. Да и нехорошо это. Вы — гости, вас — в отдельную казарму пустили, без нар даже, одеяла выдали, а вы коньяка ихнего нажрались и ведёте себя, как нелюди какие-то. Тишина расползлась по лицам стремительно. Взглядом, тяжёлым, Майкл раздел чувства до стыда, и даже негромкий смех быстро стих. Энди цокнул: — Ладно, парни. Майкла лучше не злить. Готовить некому будет. Не знаю, как вы, но я долго без супа и картошки с тушёнкой от Майкла долго не протяну. Золотой человек: готовит, чинит, взывать любит… Больше ничего не ломаем. Кто сломает — будет готовить себе сам. — Мик, ты играешь? — Омар повернулся к ним троим. — Или ты, Энди. Вместе с Донни. Тебе явно нечем заняться. А нам четвёртого не хватает. — Я не люблю игры, в которые я быстро проигрываю. — Донни перекинул вещмешки на другую сторону спины. — Наци увижу — в салки с ними поиграю. Победитель выйдет выжим. Альдо видел, что Энди очень уж хочется пошутить: Энди слыл отрядным шутником с тех пор, как остро сравнил выражение лицо Евы Браун с птичьим помётом и сохранял таковую бесчинную позицию в течение года — Альдо видел, что хочет, но знает, что не может выстрелить остротой в умиротворённое настроение, чтобы сорвать соответствующую бурю аплодисментов. Альдо помнил признаки готовящейся шутки: полураскрытый рот, искорка в карих глазах, почти не заметная, если не разыскивать её нарочно, поднятый кверху указательный палец, будто бы говорящий: «А вот знаете, я…»; он видел это страдание заядлого шутника, когда острота уже составилась запоминающейся шуткой в его голове, но никому не озвученная по объективным причинам. Лишним напоминанием после вчерашних сборов Альдо объявил при всех и для всех, что следующий, на кого нажалуется Ланда, получит два наряда вне очереди — и три, если Альдо увидит или узнает об этом сам. Шутка Энди так и не прозвучала. — И-тали-я, — протянул Герольд. — Мода, солнце... «Я»… что бы сказать на «я»… Ямайка. — Товарищи демократы, а на что играете? — Из начала Энди переместился в середину. — Будет, как в радиопрограмме в тридцать восьмом? Победителю — выстиранное бельё авансом и приз в цвет детской неожиданности. — На погоны главного умника в отряде мы играем. — Герольд улыбнулся ласковой улыбкой без малейшего изъяна. — Будет без очереди есть французский луковых суп. — На щелбаны мы играем. Призов нет, только наказания. За третий вылет. За каждый такой неправильный — щелбан. — Ямайка, не отвлекайся, — Герольд взял Саймона под руку. — На «а» теперь. — А… а… — Затянул Ютивич, раскачиваясь. — А-а-а... — …А Альд неправду говорит: победителя мы коллективно побьём. — Саймон согнул руку в локте, чтобы Герольду было, куда просунуть ладонь. Теперь оба они пребывали в хорошем расположении духа. — Играли бы в города, было бы больше проку, черти… — Саймон между тем сказал: «Андорра», Омар добавил: «Ангола», и игра их квартета полилась своим чередом. — Раньше там столько кошерных пабов было, а теперь мы ими жопу подтираем. — А что? — спросил Энди. — Там у тебя ещё одна отобранная властями парикмахерская? — Стрижки и на Бэк-Бее вполне достаточно. Мне чужого не надо. А в Вустуре я в своё время легавых гонял, — похвастался Донни. Саймон пораздумал и сказал: — Ты и в Бостоне легавых гонял, если память мне с тобой уже не отказывает. А потом… потом сам помнишь, что случилось. Ютивич, ты там отвечать собираешься? На кону твоя последняя попытка. — Австрия, — сказал Ютивич с умным видом. — Австрийская республика. — Это марионеточная провинция Германии, а не страна, — Саймон отвесил Ютивичу несильного подзатыльника в свою очередь. — У тебя же неоконченное высшее. Ты бы ещё Париж с остальной Францией за милую душу спутал. — Вот поэтому оно и неоконченное, — буркнул Ютивич и добавил, на польском: «Taki sobie, dupku». — Три подряд — неправильно, — объявил Герольд. — Ютивич выбывает. — Ну это как посмотреть, — усмехнулся Альдо. — Напоминай Мемфис Париж хоть немного, там никак больше одного миллиона голов на квартал пришлось. А я даже не в Мемфисе живу. — Если вы берёте сравнивать… Францию… с нашими штатами. То наша средняя полоса, — Энди, запыхавшись, обогнал Майкла, — ничем от вашего Парижа не отличается. Не вижу ничего интересного, так вам скажу. — А что, Энди, по-твоему, Париж — деревня? — хмыкнул Саймон. Энди махнул рукой. Губы у него были все в крошках, красный галстук излишне туго обмотан вокруг короткой жилистой шеи: он жевал сухари из чёрного хлеба, составляющих обычный, проверенный пятым годом войны рацион сухпайков — что британских, что английских; англичане считали себя педантичнее французов не только в вопросах языка, но и в вопросах готовки, британские агенты, меняющиеся от разу к разу, перебрасывались высокомерными взглядами со встречающими французами в фартуках их ночлежек, в которых они также не задерживались больше, чем на день, но пихали в сухпайки них одно и то же: консервы, гречневую кашу, фронтовой кулеш и сухари. Вкус у них был один и тот же. — А что ещё?.. — Энди закинул в рот второй сухарь. — Столько мои старики говорили про здешнюю лягушачью культуру, про «тонкий и педантичный французский юмор, который, конечно, не такой, как у англичан, ква, но ты при французах так не говори, потому что Париж для англичан, как для французов Лондон, ква, а Лондон для французов, как Париж для англичан, трижды ква», а они тут по частям своим расселись и коньяк по утрам жрут. Повсюду — одни кафешки, да и там — немчуры битком. Капитолий Луизианы больше Эйфелевой башни в два раза — она для него так, водонапорная башня с рестораном. — Мы в Париже — один раз были. — Под ногами пошли канавы. — И то — два дня. — В одной из таких пробоин хлюпнула грязь, из неё выскочила лягушка. — После постоянных ночлежек нормальный город посмотреть — как глоток чистого воздуха. — Винтовка Саймона дёрнулась, стукнув в плечо. — Париж — красивый город, — заговорил Герольд мечтательно. — В Провансе — лавандовые поля в июне зацветают, Марсель, рядом со Средиземным морем, почти что наш Калифорнийский залив. Новый Орлеан... — Новый? — заулыбался Энди. — А старый есть? А что смотришь-то так, старина? Если есть новый, значит, должен быть и старый. Я боюсь таких страшных названий французских городов. — Вечно ты своим нигилизмом. В Бордо, говорят, такое вкусное вино производят. Не красное — потому что красное спать мешает, а с вами и так выспаться невозможно. А ты говоришь: не отличается… — Альд, да Париж ничем от французского квартала в Нью-Йорке не отличается. Мимы, немое французское кино… Прованские помои это всё. Бывал я — и ни раз — в Нью-Йорке, да простит меня Донни. Один район Уолл-стрит чего стоит. У меня вот кузен по матеренной линии — а у меня их куча, как и тёток, как и дальних родственников, как и племянников — наплодились, в своё время — говорил, что «Маленькая Франция» — самый бедный анклав. А тут… Разве что там домики пониже и поприличней. Подумаешь, один раз были. Ничего особенного. — Были! — закивал Саймон рассержено. — Кто-то всё время в подсобке сидел. Сравнил бы ты Париж с Нью-Йорком, если бы хоть раз на улицу вышел. — Ну так бы ты и не сидел. Ютивич вон сигу стрельнуть вышел — и младший сержантом стал. Всем бы такое преображение. Из грязи в князи — прямо как в сказке. А кто-то — да, в машинах всю ночь. Майкл осадил его: — Кто-то — взрывчатку к ногам прилаживал. Чтобы сработало, когда надо. Бриташки как дали мне этот динамит, так и руками разводили: шо делать, не понятно, шо не делать — тоже. Хоть так и приходи. А динамит же потеет, то же, что и русский швед. Я целую ночь над чертежами и просидел, его быстро трамбовать надо, со сноровкой. Думаешь, я бы на Эйфелеву башню не посмотрел, будь на то воля моя? — Ну у нас с взрывчаткой лучше всего и вышло, — обронил Альдо, не оборачиваясь. В лицо хлестали древесные ветки, и он обрубал, отодвигая их прикладом, эти древесные патлы, эту выращенную за пятый код оккупации жёсткую щетину, которая, отклоняясь, била его в щёки и по затылку, но он думал о другом, а удары выхлёстывали мысли, которые казались лишними. Было не время говорить, что идею Майкла заложить взрывчатку к искрам, а не утрамбовать её в ящики для дальнейшей незаметной передачки, как это делали другие подрывники, похвалил даже Ланда: ни Майкл, ни Ланда об этом не знали, но Альдо не думал, что они прижмут к сердцу обоюдный комплимент. — Ни одна собака у входа не нашла. — А если бы нашла, — хихикнул Энди, подлезая к Донни под руку. — Подорвалась. Я столько динамита в жизни ещё в своей не видывал. Луну взорвать можно было! Донни перекинул вещмешок на другую сторону спины. — Вот-вот. Наци же шманали прямо у входа. Устроились с обеих сторон от входа — как вшей, ёптить, отовсюду повылезало, — в лицо лыбятся и пальчики свои в карманы так и тянут. Рядом со статуей. Золотой. Я, как увидел эту статую — охренел. Понасобирали всё, что блестит — и поналепили куда не попадя. Совсем вкуса у них там нет. — Ну ты прям — знаток немецкой высокой моды, — хмыкнул Саймон, — ни дать не взять, вторые губки Боу. — А у меня проблем со вкусом не было никогда — крошка Боу тоже бы не пожаловалась. Когда бы ножки её себе на плечи закинул, то ни одна бы красотка не пожаловалась… Я-то знаю, что серебро с золотом как из жопы смотрится. — Так там были статуи? — удивился Герольд. В танцующий ветер плёлся запах его цветочного одеколона. — Не только статуи, — сказал Омар. — Весь Лувр выгрузили. Картинную галерею вывесили на стены. Я думал, я ослепну. — То, что от картинной галереи осталось, вернее. Французы ещё в тридцать девятом большинство экспонатов вывезли и у себя попрятали, — исправил Энди. — Даже лифт на башню поломали, чтобы Гитлер на Париж из ресторанчика не посмотрел. Хотя, за остатками — можно обратно смотаться. Если бы одну такую украсть… Перепродать… — А ты бы прям так и стырил, — подначил Энди Ютивич вдруг. — Вечно так говоришь: я бы, я бы. Я бы да кабы. Так бы ты и стырил… — Смитти, а ты не веришь? Я бы — стырил. Я и не такое тырил. В соседней роте был один такой хрен с портсигаром, помнишь его? Мы с ним на пять долларов спорили, что я яйцом тухлым в коменданта кину. Он-то мне проспорил, а шенкели зажал — жмотом был. Ну так вот портсигар его любимый, которым он меня до греха довёл, у меня сейчас — у меня. — И что? — Ютивич высунулся из-за руки Саймона, с которым они шли нога в ногу. — Не нашли? Не узнали, что это твоих рук дело? — Не нашли. Что там искать. Был портсигар — и нет портсигара. — А-а-а. То-то Уильямс этот несчастный потом бегал всё время. Уши оторву! Увижу — оторву! — Ютивич со смехом запрыгал через канавы на одной ноге. Альдо посмотрел на них с Энди через левое плечо. — Энди, это тебя добрый случай спас, что портсигар твой не в моём взводе спёрли, — сказал Альдо сухо, дав понять, что он слышит всё, о чём они говорили. Ближайший торгаш был у него был в отряде — ему не пришлось ходить далеко, чтобы заручиться помощью в трофейном сбыте, потому что Энди умел обращаться с деньгами с тем же упорством и любовью к своему делу, как обращались с акциями на Уолл-стрит, но Альдо никогда не позволял и не поощрял встречное воровство. — Узнаю, что ты по французским казармам шарился, понесёшь всё награбленное лягушатникам назад. Вместе с портсигаром. Энди понял, что сболтнул лишнего и посмотрел на Ютивича недобро. Саймон с Герольдом поменялись местами: у Герольда из-за простуды в скором времени разболелись ноги, и они всё такой же двойственной рокировкой сошли в конец. — Мы от Парижа в пятидесяти восьми километрах — если не больше. — Саймон, развернув пилотку, вытер ею выступившую на лбу испарину, расстегнул две верхние пуговице на гимнастёрке. — У тебя деньги из карманов раньше вывалятся, чем ты от этих натасканных собак из гестапо слинять успеешь. — Таки ты мне на слово поверь, док — за деньгами-с я очень быстро бегаю. Особенно, когда они у меня прямо в карманах звенят. Ох, франки мои франки. Ты меня перебинтовать не успеешь… Договорить Энди тоже не успел — Донни перебил его: — Док, а ты в каких лягушачьих шажках это измерил? — В километрах. Метр, дециметр, сантиметр — меры длины есть такие. За полтора года — не слышал никогда? — В чём? — Донни прищурился. — Вроде по-нашему трепитесь, а всё одно. Нихрена не понял. Саймон смерил Донни колючим взглядом близкопосаженных к переносице серых глаз. — Французские меры длины, говорю, до сих пор так и не запомнил? Во Франции уже битый год, а в чём французы города свои измеряют — так и не запомнил. Вот поэтому ты карты их читать и не умеешь. — А ты по-английски давай базарь. Ишь — моду взяли. То один лягушатник называет всех «мсье», а не «сэр», то хрен знает откуда берётся чин «подпоручик». — Донни переглянулся с ним. Альдо тоже не брал в толк, что означает добрая половина обозначений, но и не интересовался этим: языка себе он уже нашёл, а в остальном это было не его заботой. — Полвечера с ним возились. Откуда это всё? Вот сержант первого и второго класса — понятно всем. А это… Знай лягушатника в погон. Саймон прошагал вперёд длинными шагами, как высокая, востроногая цапля. — Километрах, Донни — ки-ло-мет-ах. На лбу напиши себе. Совсем с англичанам обленился. Они нам всегда и карты переводили, и в курсе всех новостей, что в мире творятся, всегда держали — получите и распишитесь, — а ты на них и не взглянул ни разу. Ютивич! Что ты предплечье трёшь? Как блохастый, ей-богу, чешешься. — Ничего я не тру. — Ютивич отдёрнул руку. — Я про килóметры слушаю. — А ты не слушай — ты так и говори «мили», «ярды», значит. — Герольд засмеялся, повернулся к Майклу тихо. — По-английски. Совсем мозги заплыли. Чё дальше, французские рейтузы? — Сержант, да всей Европе такие мерила используют. У французов, у фашистов. У Югославов — а там сербы с болгарами, они насчёт своего национального вопроса никак не могут. У твоих любимых коммунистов — тоже. — Так французы говорят? — спросил Ютивич с интересом. — «Километры»? А что в них измерить можно? — В коммунистах — пролетарский гнев, — проговорил Энди нараспев. — А во французских килóметрах — размер панталонов твоей мамаши, — расхохотался Донни. Ютивич показал ему язык снова. — Выучил бы лучше, как по-французски «парикмахерская» будет. Которую ты возвращать обратно собрался. Скажешь так по-французски — они охренеют все. Сами отдадут, — сказал Альдо, несильно подпихнув Донни в плечо. Иногда он шутил слишком резко, так что острота превращалась в грубость, а на крепкое слово был охоч всегда. Донни только развёл руками на ходу: «Что?». Вещмешок, который он неудачно зажал подмышкой, сместился вниз резко, молния рассекла его пополам. Альдо прохватил вещмешок на ходу, и они понесли его вместе. Саймон, выбившийся вперёд из-за этой небольшой заминки, посмотрел себе за спину, оглянулся и зашагал задом наперёд. — А ты километры в бейсбольных мерках измерь. — Саймон не уступал в росте никому из них, был выше Донни на четыре дюйма, что тут же стало почвой для уймы разнообразных сравнений и шуток, и солнце, не зная, кого освещать первым, металось между ними двумя, кладя ласковые отпечатки на лица и осенние куртки в равной степени. — Карты читать на раз два сможешь — а то смотришь на них постоянно, как на кротовье дерьмо. У тебя бита вот, например, в размере сколько? — Сорок два дюйма — и ни дюймом меньше. Стыдно не знать, папаша. За Нэнси ещё потом драться будут. Как за этот… за раритет. Только я свою крошку никому не продам. Со мной до самой старости будет. Я ей ещё Гитлеру черепушку проломлю. — Ну допустим, и проломишь — только сейчас разговор не о том. Так вот по-французски сорок два дюйма — метр. Ты — детина под два. Значит, твой рост — две бейсбольные биты. С погрешностью. Стена зелёная, например, у тебя на стадионе в Бостоне… которая «Зелёный ирод» ещё. — «Зелёный монстр». Сам ты ирод. В твоей Северной Каролине, что, газеты не шерстят совсем? — …И эта самая стена, в себя, если так посмотреть, а в тебе измерить, одиннадцать метров включает. Итого — десять бит, десять таких же Нэнси, как у тебя. Теперь — понятно? Тебе только так и объяснять — в мячах и битах: остальное тебе что в лоб, что по лбу. — Что проклятием Бамбино, — добавил Ютивич, хихикая. — Сейчас начнётся. Будет, как Саймон, также: «Бостон, Бостон, Бостон…» — шепнул Омар Ютивичу на ухо. Саймон заулыбался. — А ты «Бамбино» херню не мели, — вспылил Донни. — Правда это всё. Ньюйоркцы не чисты на руку. С тех пор, как Рута продали, всё у наших не ладно. Да чё вы лыбитесь-то все? Бостон — колыбель американской мечты. Пока все богатеи на Уолл-стрит не перебежали, мы неофициальной столицей были. Самый престижный университет — у нас, самый старый порт — у нас. Даже война за Независимость… — Бостон! — заскандировал Энди, не сбавляя шага. — Поскольку клуб зовётся «Бостон», мы победим сегодня просто! Зелёно-белая команда — играет хорошо и ладно! Саймон обернулся к Донни скептично. — Да дурость это, Донни, дурость. Я понимаю, что вы с Майклом в приметы партизанские верите, но то, что твоим «носкам» который год подряд мешает выиграть проклятие, а не ноги, которые они еле-еле по полю переставляют — глупее штуки и при желании не скажешь. Скоро проклятие про козла придумают. — Док, а ты просто бейсбол не смотришь. Настоящий американский спорт, совсем не то, что этот бриташкин соккер. Со-со. Даже название говорящее. — А на что там смотреть, в бейсболе? — Саймон выдержал напор закоренелого футбольного фаната с достоинством. — На то, как здоровенные детины в шлемах по полю носятся как угорелые и мяч перебрасывают? — Ты на шашки на свои лучше позырь. Или во что ты там рубишься. Сидишь на жопе ровно и под часы фигурки на доске переставляешь. На что там смотреть, в твоих шахматах? В них даже тёлки не играют. — По французскому радио недавно передавили, что ты после войны в большой спорт намереваешься податься — поэтому я в шахматы и ушёл. — Тут засмеялись и остальные. Рытвин под ногами пошло больше. По правую руку раскрывалось ещё одно поле, но не сахарной кукурузы; на его янтарной изнанке была густо высеяна пшеница, никем не убранная, золотистая, широкая скатерть, выстиранная лучами. К каждому звену из колосьев были приделаны набухшие зёрна, будто золотистые наконечники стрел. И, перешагивая через бугры и канавы, отбрасывая лягушек ногой, потому что на дух не переносил и их, и жуков, Донни продолжал говорить, под стать этому выпавшему осеннему дню, серьёзно и хмуро: — А ты ещё и в штаба к этим картавым феям бегаешь? Что за муха тебя укусила? Раньше от тебя слова лишнего к незнакомым не допросишься. — А я и не бегаю — меня на допуск к курительному пункту там пропустили. Французы хоть английский-то и не учат, но в каждой части найдётся кто-нибудь, кто понимает. Они так радовались. Я пришёл, мне перевели. В этой части, видимо, смотря в каких корпусах курить разрешают — потому что, я видел, в четвёртой казарме прямо в помещении курили — зависит от командира, — а в той, и положить на то, что она меньше была, только за ограждениями. Хотя я тех командиров понимаю. В четвёртом вонь стояла страшная. — А что, в четвёртом — прямо в казарме курить можно было? — разошёлся Энди. — А нам — запретили? Вот уроды! Ну, я им в следующий раз… — Да запретили и запретили — вам-то, черти, какая разница, — услышал Альдо голос Донни. Он разом перекрыл все перешёптывания. — Вы только бузить горазды. От Саймона надышитесь. Он как фабрика угольная курит. Хорошо слышав, о чём они говорили, Альдо повёл бровью, обвёл горло нервным жестом, который срывался у него непроизвольно, без усилия мысли, прощупывая невидимую верёвку во время собственных похорон, которую искал у себя на горле — с каждым приливом нервов она как будто затягивалась всё сильнее. Он не смог избавиться от этого чувства не по прошествии ни пяти лет, ни десяти: Альдо не привык ходить без шарфа такое долгое время, однако его растерянности никто не заметил. Альдо переглянулся с Донни благодарно, подпихнул его локтем, бросил: «Полегче с ним, эй». Донни благодарность принял, засмеялся: «Эдс-тэкс-пэкс на меня не обидится», весело блестя глазами; Донни делал вид, что расходится над очередной блестящей шуткой Энди, с которым они были особенно дружны. Про то, что в их корпусе можно было курить также свободно, как и во всех остальных, Альдо так и никому не рассказал. Донни, правда, быстро догадался об истинных причинах такого внезапного запрета: он тоже бродил по части под вечер, больше маясь от безделья, на правах второго человека в отряде справив Омару свою долю маринованных сардин за обещанный наведённый порядок в личных вещах и — видел, как лягушатники, довольные, выходят на улицу в сопровождении тугого слоя дыма. Потом допытывался у него несколько раз на дню: «Лягушатники? Лягушатники запретили? Ну так пошли к их старшому, разбор полётов устроим. Их-то шкеты — курят». Альдо отмахивался — не время, не сейчас, — нарочно не смотря на него и не присоединяясь к общему недовольству. Но Донни уж больно лень было выходить на крыльцо каждый раз, когда хотелось отвлечься на сигареты; к полудню он начал допытывать его чаще, к половине шестого полюбопытствовал с ехидным подозрением, почему он не идёт в штаб, а ещё через час перестал расспрашивать его сам — понял, что Альдо врёт. Донни знал его, как порядок имён, нашкрябанных на бите, и знал, что при обычных обстоятельствах он, не задумываясь, пошёл разбираться в штаб, почему французам курить можно, а им — нет, не соблюдая субординации, потому что знал, что тень Джозефа Донована, которую Альдо упомнил в разговорах, и от которой все его слова черпали силу, стоит авторитетнее их всех, но Альдо не пошёл, обмолвился о запрете один раз, коротко и сухо, а Донни окончательно понял, почему он врёт. «Французики, значит, курить запретили, — сказал Донни ему во время последнего вечернего перекура, с улыбкой, которая оповещала, что он уже обо всём догадался сам. — Ну-ну, командир, ну-ну. С усами французики-то были, наверное». Донни стоял у крылечных стропил, отклонившись от них так, словно это он поддерживал дом силой своего тела, ухмылялся Альдо в лицо беззлобно — как мог ухмыляться только Донни — только краями губ, так что рот его сохранял неподвижность прямой линии — и, ухмыляясь, всё качал и качал головой над его состраданием, принятым им за несколько странную причуду: «Нациков убивать горазд, а врать, поди, так и не научился». На Донни спасение от фрицевских рук не произвело совершенно никого впечатления. Он был также враждебен и зол, смотрел на Ланду редко, а, когда смотрел — сильно надувал крылья носа и фыркал на него, не собираясь унимать свою душевную бурю, которая нравилась Энди и Майклу и нравилась Донни самому; отчасти и Альдо завидовал его душевному стержню, потому что, останься он с Ландой вместо него, Донни не тронула бы никакая история с радистом, не заняла игра в слова. На вопросы о самочувствии отвечал бы холодно и резко, деля грубости на собственный вопрос и собственный ответ. «Болит? Переболит». — «Не хочешь жрать? Ну тогда не жри совсем». Альдо помнил, что они обменивались гневными словами по поводу Ланды раньше, поэтому, растерев виски, спросил у Донни устало: «А что ещё делать? Жидолова самого курить заставить?». Донни подумал неохотно. Дыхание его в воздухе курилось парком — вчера вечером тоже было прохладно, но никто не ожидал, что через семь часов осень обрушится на них всей скопленной за сентябрь непогодой, холодом и туманом. «Какой же ты благородный, Рейн — обоссаться можно, — Донни выпустил больше дыма, растыкал его в отдельные комки перед лицом, как грязные мыльные пузыри. — То наци задрипанных отпускаешь, то этого... Хоть и с рисунком на мордах. Нах он тебе?.. Я бы этого даже спать со всеми не пустил. На улице бы дрых. Может, быстрее сдох. Тебе бы к этому выпердышу ещё в крёстные забиться. — Донни расхохотался звонко. — И не смотри на меня так — слова обратно я не возьму». — По радио недавно сводку Геббельса пускали, — рассказал Саймон, внезапно вновь очутившись в середине их выстроенной человеческой колонны. — Обсуждали вторжение в Нормандии и военные сводки всякие зачитывали. Передавали потери фашистов во время дня «Д». А французы её прямо в прямом эфире и перебили. — Как бы им не приходилось относиться к французам с проблемной разведкой, незнакомыми, вычурными манерами, они сживались с ними медленно: Саймон начинал интересоваться французским радио, Герольд, общительный и весёлый, познакомился с лейтенантом Бонне и с секретарём подполковника, разговаривающего по-английски. Ютивич третий день не снимал цветастые ленточки. — Эти говорят, по-немецки: тридцать тысяч. И через секунду, чтоб мне оглохнуть, если совру, ядрёна вошь, шифровальщик, французский, гимн Франции через ещё секунду: сто сорок тысяч! Тридцать… сто сорок… А те в конце: триста сорок! — Саймон рассмеялся. Когда Саймон смеялся, голос его становился более картавым, будто перекатывался вместе с ногами, которые тащили его вперёд. Омар, не слышавший обсуждаемую передачку по радио, но более лояльный, выслушал рассказ с блестящими глазами, и он пошёл от одного к другому: «Врут! Как же много врут!». Ютивич сказал то же самое на польском. Герольд отвечал им всем с благодушным беззлобным смехом. — Вам бы в лингвисты. — Он утёр пот с высокого бледного лба. — На полставки. Французам без вас нечего в штабах своих совсем делать. — Да хоть в лётчики британского военно-воздушного флота — их там спать прямо у штурвала самолёта учат. Было бы, чем заняться… — В слова? — предложил Ютивич. Энди отмахнулся. — Уже играли. Кроме Японии и Ямайки на «я» больше никто ничего не придумал. А больше умников в нашей роте нет. У нас тут царство тупых и необразованных. Ну кроме Омара, у него высшее. Но это я так — в комплимент, а не в оскорбление. Скучно станет, если Омар подсказывать станет. Так думаешь, Донни? — Поперёк горла уже стоят эти ваши слова, — подержал Донни. — Осточертели. И со своими словами, и с французскими штабами. Тьфу. Молча идите. Майкл присвистнул. — Париж, хоть и глубинка — зато не Айвова, — сказал он, вспоминая старую шутку. — В Айвове ты про кило́метры не услышишь нигде, — сказал Омар с негромким смешком. — С айвовцами в слово тоже играть не приходится. Скоро благодаря Донни страну в «Бостон» переименуют. — Они засмеялись тихим, усталым смехом. Саймон с Герольдом затерялись, из начала ушли в середину, и дорога взяла своё. Альдо посмотрел на Ланду косо. Они сразу дали быстро, и фриц отставал уже ощутимее, но упрямо собирался тащить за собой из Парижа припасённое достоинство. — Ноги болят? — спросил Альдо, отрываясь от Донни на некоторое время, и, миновав Саймона с Герольдом, обойдя Энди, приткнулся к фрицу боком, подстраиваясь под его мелкий небыстрый шаг. Ютивич исчез от Ланды сам. — Найн, — сказал Ланда по привычке, выдавая, что мыслями он был не с ними, и, уж тем более — не вслушивался в разговор. — Нет, — исправился он секундой после — у Альдо вызывало удивление, сколько он может держать в голове одновременно и не путаться при этом. Альдо сказал: «Я помню». На мгновение Альдо показалось странным, что он запомнил это только от него. Ланда оглянулся назад воровато. И проговорил без какого-либо отклика чувства: — Не беспокойтесь обо мне. Лучше позаботьтесь о сержанте Доновитце. Кажется, он нервничает из-за вашего долгого отсутствия. Боль в шраме запульсировала во второй раз — Альдо не знал, есть она там или нет, но она навестила шею снова. Во время привала или ближайшей остановке на ночь от Ланды всё равно не было бы никакого проку, он только бы путался под ногами, поэтому Альдо собирался оставить его до конца дня в покое. Ютивич сновал то справа, то слева, приняв вид скучающий и совершенно незаинтересованный, чтобы обращать на себя меньше внимания, но Альдо знал прекрасно, что он подслушивает. Альдо кивнул назад, пропустив колкость про Донни мимо ушей: — К вечеру — заболят. В конец иди. Ланда послал ему один недоверчивый взгляд исподлобья. Ласковая интонация из его голоса исчезла, он сделался угрюм и мрачен. Солнце высвечивало его светлые волосы, которые больше не были прилизаны на затылке, открыло мелкие мимические морщинки, как складки бумаги, от того, что он часто улыбался. Поле сахарной свёклы они давно прошли, но Альдо подумал бегло, что волосы его, облитые проседью на висках, чем-то по цвету похожи на пшеницу. Пока он смотрел в сторону, Ланда споткнулся, и Альдо придержал его за руку. На это косо уже посмотрел Донни. Альдо вернулся в середину. С фрицем они не разговаривали с утра, даже не перекидывались короткими фразами — вопрос-ответ, ответ-вопрос — Альдо был занят расстановкой нарядов и вопросами, с Ландой никак не связанными, и настроение, вставшее между ними, носило оттенок сухости; он решил не продолжать его. И смеялся их ответам; они разговаривали и вели себя так, будто были старинными друзьями, а после долгой дневной прогулки их ожидают накрытый стол, чистая скатерть, скрипящая под весом выставленного на неё муншайна. Странный бы наметился ужин, подумал Альдо, улыбаясь, — потому что даже пьяное марево после хорошей выпивки не спрятало бы оружия, которым они были обвешаны, как рождественские ёлки. Энди обчистил голубику, которую он нашёл в лесу. — Лейтенант Рейн дело говорит — становится скучновато, — сказал он, закидывая одну ягоду себе в рот. — Развеяться надо. Может, если мы на этой букве, чтоб ей пусто было, застряли, кто свежих анекдотов про коммунистов знает?.. Энди оглядел лица пристально, но, не находя ни в чьих чертах ничего, кроме подозрительной усталости, заговорил: — Ну, если никто не знает, то — я вот знаю. И, радуясь этому моменту общего бездействия, отдельной сонности, завёл бодро: — Приходит как-то к Сталину товарищ-щь Поскрёбышев и жалуется на Рокоссовского... — А те бы только веселье подавай, — Донни бряцнул одним котелком об другой. — Вещмешки не хош за нас с командиром понести? Отвечаю, сразу весело станет, красный галстук. Майкл предложил Донни сухарей. Энди анекдот рассказывать не стал, посмотрел на лица, вспотевшие не от жары, но от усталости, и повернулся к Герольду вполоборота, не сбавляя шага. — Герольд, а ты помнишь эту, нашу, солдатскую, раз Донни анекдотов про красных слушать не хочет? Которая: «Это армия, мистер Джонс!». Пели её у тебя в училище? Пели? Нет? Да? Тогда давай со мной. А ну-ка!.. И, не дожидаясь, отбил энергичный ритм ботинком, оббегая Герольда со стороны, скандируя руками, будто командуя марш: — Тр-ри, два, р-раз!.. Герольд застеснялся петь вот так, с порога — он не считал себя одарённым певцом, хотя музыкальные академии прочили бы ему успешную карьеру не меньше, чем академии военные; спрятался за спину Саймона, который хотел было пихнуть его вперёд, но Герольд отступил назад, смущённо жестикулируя руками: «Нет, что ты, не так спонтанно, нет», — и спрятался за худой спиной Саймона. Поэтому Энди вдруг свистнул резко, как дневной соловей, и, свистнув, толкнул первые строчки к куплету, запустив слово в русло бойкой, радостной, живой песни о солдатах, впервые очутившихся в общих казармах с низким, выбеленным скучной красками стенами и потолком, перед самым выбросом на фронт: Испуганной толпою Призывники стоят, Армейские законы Внушает им сержант.       Они ему внимают,       Краснеют лица их,       Сержант глядит сурово       И вот что говорит: Песня была про певца Джерри Джонса. Её знали все: мюзикл на Бродвее вышел в сорок втором, фильм — цветной, а не чёрно-белый, — пускали в прокат, потому что в «Эту армию», как в кино, так и в жизни, было вложено изрядная сумма, направленная на поддержание боевого духа в войсках, — в сорок третьем. Они наизусть знали текст, но никогда не видели вживую, потому что цены взлетели до семидесяти девяти центов за фунт кофе, а проход на Бродвей стоил, как перелёт из Нью-Йорка в Калифорнию — восемьдесят восемь долларов. И им, как в начале двадцатых, когда самые смелые или самые бедные, тогда ещё, вчерашние студенты, работники в местных забегаловках, пробирались в кинотеатры через чёрные ходы, чтобы просмотреть только выходящие дешёвые итальянские киношки и повыпендриваться перед подружкой, — оставалось прилипать к экранам, чтобы послушать по радио, как Ирвин Берлин поёт «Как я ненавижу вставать по утрам» — в Вашингтоне, в военном округе, подчинённом УСС, где он служил, в каждой казарме было собственное радио, и его песни крутили несколько раз после сводки вечерних новостей. «Это Армия, мистер Джонс» заводили, чтобы припугнуть новичков, она стала своеобразным гимном для солдат, недавно заступивших на службу, и лица повеселели. Донни, разгоготавшись, пихнул Альдо локтем. Вместо сержанта в тон выстроился Майкл глухим голосом — Энди уступил место, и сержант сказал: Здесь вы в казарме, мистер Ред. Здесь вам отдельных комнат нет. Кофе и завтрак в постель сейчас Вам никто ни за что не подаст. — Не подаст! — одновременно выскочили голоса Саймона и Ютивича, закрепив окончание куплета, и, поддерживая общее течение песни, негромко, в полнота, пошли в ногу, будто ей же в тон. Здесь вы в казарме, мистер Грин. Порядок должен быть един. Швабру в руки — и марш вперёд: Здесь никто за вас не уберёт. Слушай горниста сигнал! Это вам служба, не праздничный бал. — куплет сменился припевом, не менее живым и задорным, и уходил вперёд, весёлый, бодрый, казалось, вырванный изо всех сиюминутных трудностей, туда, под стены оккупированных городов, под поля, заросшие сорной травой, чтобы поменять, смыть следы от нацистских сапог всюду, где лентами, в полтона, вплеталась их песня: Здесь вы в казарме, мистер Джон. Здесь нету ни детей, ни жён. Вечно они теребили вас, Но война — и никак       но война — и никак             не достанут сейчас. Песню подхватили все: в ней замешивались, как краски, не высушенные осенью, слова разной постановки и кроя. Они бежали по французским окраинам, где каждое следующее дерево напоминало другое, куплет за куплетом, негромкие, но бодрые, неслись далеко впереди, вычищая из чувств усталость, недоверие перед следующим днём. Даже те из них, кто петь не умел, влились в песню плавно, поддавшись чувству. Винтовки бряцали в такт, и лица новобранцев, которыми когда-то были все мелькали перед глазами: мистер Джонс, мистер Ред, мистер Грин. С низину снова в гору вышли с удовлетворённой, свободной радостью, что всё только начинается, а кровавая рана, поставленная поперёк Франции, скоро затянется, как затянулась в первом сердце, в которое пришла песня. Населённых пунктов было два: Нёвик и Юссель, две коммуны, разместившиеся по правому побережью, но в большинстве встречались поселения помельче. Отдельные дома, попадающиеся им на пути, заброшенные, с заколоченными ставнями, небольшими садиками, давно заросшими сорняками, навевали на всех нехорошие предчувствия. Всё молчало красноречивым отпечатком, что здесь территории — не мирные, здесь тоже остались ранки войны. Саймон, один из четверых, у которого при себе был компас, сказал, что они держатся правильного направления, но к девяти часам они слишком ушли на восток. Они перешли реку в указанном месте. Пришлось сдавать севернее; местность здесь пошла выше, отвеснее, на смену равнинам возвысились холмы. Ближайший большой город располагался в четырёх часа ходьбы, однако они не заглядывали даже в деревни: в памяти и в ноге было живо напоминание о французах, старостах деревень, которых назначали немцы на оккупированной территории. Больше таких было на севере, но, чем больше они отходили от оборонительной французской части, риск, как и высота, всё возрастал. Они обходили деревни по крюку. Вскоре сельская тропинка привела их к другому пути, широкой дороге, засыпанной песком и щебнем; они заметили её ещё издали, потому что она сливалось с одной из автострад на карте, и в воображении началась раньше, чем деревья поредели. Ни штатских, ни гражданских не было видно. По этой дороге пускали машины. Небо насторожилось тучами, но вокруг всё обмерло, было удивительно тихо. Немецкий указатель не был исправлен на французский: либо французы давно отступили с этих территорий давно, либо здесь недавно проходили немцы. Альдо велел осмотреть дорогу. В щебёнку были вбиты недавние следы от человеческих ног, но их больше интересовала техника: Саймон и Ютивич обошли дорогу по обочине, пока остальные дожидались в низине, и вернулись обратно через полчаса, пригибаясь и прячась: следов танков не было видно. Они стали идти осторожнее. — Если устраивать на немчуру засаду, тротил можно взамен ихним минам положить, — сказал Майкл. Его опыт на заводе Уиллоу Ран стал настоящей находкой для них и страшной неудачей для немцев — Майкл чуял взрывчатку, как собака чует страх, и его талант подрывника обходился фрицам не одним десятком солдат. — Слишком много их стало в последнее время. А то, что к блокпостам ближе, ни дать ни взять с подарками будет. — Думаешь, клюнут они? — спросил Альдо. Ютивич и Энди осматривали грибы и спорили, какой из них ядовитый. — А как ещё, сэр, — ответил Майкл. — Под травяные подушки замуровать — фрицы и свистнуть не успеют, как на части разорвутся. Альдо вглядывался вдаль. Казалось, что они попали в лабиринт, потому что все деревья и кусты были низкорослыми, маленькими и пышными, а час здесь идёт за два. Справа от дороги выдвинулось ещё одно поле. Альдо не любил леса, которые втыкались повсюду, как зубастый частокол, который съедал больше времени, чем они успевали пройти, но ещё меньше любил поля: если фрицы собирались продвигаться на юг, чтобы забрать аэропорта, любое такое может быть заминировано. Но разница всё же была — и была значительной. Трава на этой местности была причёсана ветром, а расстояние стало меньше. Солнце упало за облака; оно висело лупоглазым шаром, как жёлтый зрачок у кошки. — Снова это сраное поле. Тут куда не плюнь — попадёшь в лягушку какую-то. Живую, мать твою. — Альдо сплюнул. — Лягушки ушли все уже отсюда. Или Донни их побил уже всех, вона, — Майкл говорил мало и по делу, что было его отличительной для британских агентов чертой, потому что Ютивич и Энди любили точить лясы постоянно. Они остановились ненадолго. Саймон стирал испарину со лба. Альдо вобрал в грудь больше воздуха. — Мины будут? Не будет похоже на фрицев, если они не понапичкуют всюду мин. — Не должны, сэр. Если мины — то оно, хорошее, свежевспаханным кажется. А тут нет. Французы давно отсюда ушли — нечего немчуре тут оборонять. Но лучше от греха подальше через перелески. Если будет казаться, меня вперёд пустите. Не просто так же я двенадцать лет у станка простоял. Так они и сделали. Ушли в зелень, дальше в лес. Солнце к тому времени уже стояло в зените, а путь согрел их; Герольд расстегнул верхние пуговицы бежевой рубашки, которую Альдо бы никогда не надел из-за её цвета, Саймон сдвинул набекрень пилотку. Донни обвязал куртку вокруг пояса, по лбу его маленькими каплями струился пут. Альдо изредка поглядывал на часы. К полудню все вымотались и устали, и даже самый негромкий разговор на польском смолк. Альдо собирался командовать первый привал, когда в небе вдруг взвился тонкий писклявый звук, словно далёкий птичий клёкот. Этот звук нельзя было перепутать ни с чем другим: замирая где-то высоко в небе, он вводил солдат в состояние лихорадочно вспыхнувшей, беспокойной неразберихи, несущейся через взвода, дивизии, батальоны в ожидании разрывов огненных шаров, танца земли и дыма; властным прикосновением он вздёргивал к себе лица орудий, а чувство скатывал до одного примитивного, тупого страха под отточенную долбёжку зениток, когда не было ясно, что звучит громче — шум вокруг или шум ушной. Две тёмные точки оказались прямо над их головами. Небо патрулировали. Облаков к полудню сильно отодвинуло к югу, один только кусок неба одиноко белел, притаившись, в самом дальнем конце небесной дороги, но здесь, над их головами, были нагромождены только тучи: и от того стало вдвойне яснее, как в серое облако парно влетели, соединяясь в одновременном, клацающем свисте, немецкие бомбардировщики с узкими перевёрнутыми крыльями. И, опустившись до нижнего яруса туч, самолёты люфтваффе, прекрасные и смертоносные в своём выученном ястребином полёте, вылетели снова, образовав в облаках две продолгие прорехи. Альдо дал команду остановиться. — Ме́ссера на нашу голову пустили, — засвистел, в тон авиации, Саймон, теребя малиновый шейный платок, которые он носил то на манер шарфа, то как бандану. Свист между тем усилился, нарастая до противного комариного воя, с которыми дают сигналы к началу бомбёжки. Тонкой линией натянулся дым. — Ядрёна вошь, как на парад заявились. Вспомнишь одно говно — будет тебе два. Прямо под боком. Как сговорились, честное слово. — Да ладно — какой это тебе ме́ссер, — Майкл тоже внимательно вглядывался в небо. — У ихнего «мессершмита» крылья низко расположены, их сразу видать. А этот — вона какой. На пигалицу похож. И шасси у него — не убраны. — Певун! — воскликнул Энди тихо. — Точно статься: певун. Они остановились, выглядывая из-за лиственного каньона, ненарочно прячущего, укрывающего их двух от бомбардировщиков с вытянутым фюзеляжем, плывущих по небесной поляне. Все разговоры немедленно смолкли. Ютивич привстал на мыски. В авиационных войсках знали, что последует за этим писком, о котором юнкерса — «певуны», «аисты», «штуки» — предупреждали о себе заранее, будто давая издевательские секунды на то, чтобы укрыться от контуров кабин, где были на виду спрятаны пулемёты, от которых не было спасения нигде, где бы на земле не касалась их угловатая тень: пройдёт минута, одна, две, а потом всё начнёт рваться, с тем же угрожающим свистом посыплются бомбы, а из разинутых дьявольских ртов польётся горячий дождь из бомбёжки. — Юнкерса, — согласился Майкл. — Двое. — Да они всегда по двое летают, — проговорил Омар с промедлением. Отросшая чёлка упала ему на лоб, он отодвинул её снова. — Не просто так же англичане их боятся. Теперь видели и остальные. Тупые носы юнкерсов были нацелены на темнеющий вдалеке лес, держась на курсе стабильно, не сдвигаясь ни на дюйм — они летели на север, прочь от пульсирующего солнца, в противоположную сторону от них: один самолёт — штурманский, другой — его заместителя. По воздушному вперёд уходил вперёд свистящий вой, жужжание моторов. В лучах солнца кровожадно блестело туго обтянутое металлом зерно, из которого, завёрнутое в фольгу кабины, выпадал лётчик. — А чё это они здесь забыли? — процедил Донни разозлёно. — Здесь аэропортов нету нигде. Совсем оборзели? Июнь ничему не научил? Все головы, как по мысленной команде, вздёрнулись вверх. Песня оборвалась, точно споткнувшись перед силой более сокрушительной, напомнившей о себе — и больше не встала. — От стаи отбились, — прошамкал Саймон. От нервов голос его становился более картавым, как бы не старался он говорить чисто. — Экспедиция? — предположил Ютивич. — Стрелковое звено? — добавил Герольд. — Какое оно тебе, ядрёна вошь, стрелковое. — Саймон закрылся от теней второй тенью. — Больше похоже на экспедицию, действительно… — Ага. Геббельс с женой — улетают. — Энди помахал двум тёмным точкам рукой, как если бы они могли видеть его. Майкл усмехнулся невесело. — Да территорию они смотрят, — проговорил он доходчиво и сухо. — Была бы экспедиция — пустили бы «мессершмиты» как раз. А эти… устарели уже. Хотя, если пулять начнут, мама не покажется. А территорию смотреть и на таких можно. «И в правду — смотрят», — подумал Альдо. Юнкерса оседлали небесную полосу прямо поперёк. Альдо облизнул губы. Подполковник не говорил о возможности встретиться с немецкой авиацией, две тёмные точки разрыхли небо его надежд пыльной полосой тревоги. — Если юнкерса пустили — значит, жарко будет. — Майкл пригвоздился взглядом к небу. Его голос, тяжёлый, кряхтящий, грузный, как и тело, вздыхающее от заключённой в него силы, опустился над перелеском тучами, хотя на небе было совсем светло. — А может, уже. — Бомбить где-то станут, — прошелестел Герольд. — Или воевать. Ястребиный полёт целиком завладел их взглядами. Британские агенты говорили, что немецкие самолёты несколько раз бомбили Париж и Марсель в самом начале войны, когда лягушатники ещё не успели с позором сдаться, но французам тогда нечего было выставить краутам взамен. Альдо сомневался, что французы опустились перед Гитлером на колени только для того, чтобы, выждав, укрепить силы, и спустя четыре года им наконец-то будет, чем ответить. Каждый раз появление вражеской авиации взывало к чему-то большему, на что была способна одна только простая злость, потому что смерть хихикала над ними в небе, вне досягаемой для взрывчатки высоте. «Странно это всё, — подумал Альдо. — Следующим лягушатникам нужно будет... нужно будет доложить об авиации». А Юнкерса между там летели, изящно, но неторопливо, как полновластные хозяева неба. Взбирались на горки, скользили по облакам, где их подбрасывали, как на невидимом батуте, воздушные волны, и несли вперёд, вдаль, в небесную вышину. Их брюхи перебрасывались друг с дружкой шариками света с бортов. Один — главный — спикировал вниз, другой следовал за ним хвостом — беря то выше, то ниже. Даже отсюда, с расстояния птичьего полёта, можно было разглядеть тонкие длинные шасси, изящные, но непрочные, как ноги аиста, стройное тело кабины — юнкерса летели отвесно, но медленно, что было удивительно для истребителей, то набирая высоту, то сдавая назад, держа под прицелом бумажные фигурки лесов, крыш, полей, которые становились всё отчётливее с тем, как они приближались, и снова падали, падали, падали… — А как низко-то летят! — подметил Саймон. — Не боятся ничего. Ради приличия хотя бы повыше взяли. Я даже отсюда вижу их долбанные фашистские нашивки на руках. — А чего им здесь бояться? — Герольд сложил на землю винтовку. — Им отпор здесь никто дать не может. Поэтому и летят так низко. Красуются. — Вот уроды, — Саймон улыбнулся нервной, дёргающейся улыбкой. — Над французами издеваются, — прожевал свой сухарь Ютивич и свистнул в далёкую голубоватую вышину. — Не только над французами, — Майкл опустился на переломленное дерево грузно. — Над бриташками тоже. Те их «Джерри» в честь шлемов кличут — а толку-то. Саймон залоснил ладонью лоб от солнца, вглядываясь всё выше. Майкл махнул рукой: «Тю!» и взялся за сухари. — Откуда взялись — ещё бы понять, — проговорил Омар в задумчивости. Он стоял у Альдо по правую руку. — Тут же только аэропорт в Бордо. А они явно не с него вылетели. Далеко слишком. — Ага. Этим — нассать, далеко — не далеко, — оскалился Донни. — С аэропорта в Париже, — сказал Альдо самому себе под нос. Других вариантов быть не могло. Иначе откуда им здесь взяться? Юнкерса, как маленькие жалящие пули, пронеслись над их головами. Отсюда они были похожи на ворон, высматривающих воробьёв. Альдо сказал: — Ждём с час. Эти могут и обратно полететь. — Да как — ждать-то, сэр? — нетерпеливо уточнил Саймон. — Столько времени — коту под хвост. — Надо будет ждать — будем ждать. — Отрезал Альдо. — Ещё не хватало, чтобы постреляли всех. Выцепят на открытой территории, никакая взрывчатка не может. Останется только устанавливать надгробия. На этом же поле. Команда к привалу была внеурочно скомандована. Все разложились. Альдо чувствовал, как тело его ноет от долгого перехода, но не садился. Ланда тоже настороженно смотрел на небо, но как-то опасливо, искоса, не так высокомерно и с желанием дать немедленный бой, как остальные. Он как будто не ждал, что самолёты появятся в этом месте в это неудачное для него время, и бледность высыпала на его лицо полотном первого снега. Из под шарфа выступала серебряно-чёрная окантовка воротника полковнического мундира с опавшими дубовыми листьями по краям. Альдо подошёл к нему. — Кто главный по самолётам? — спросил он у фрица более злостно, чем хотел, однако теперь за него говорило его раздражение. — Кто скомандовал устроить тут внеурочный парад над нашими головами? Я хочу знать имя говнюка. — Вот-вот, — добавил Донни. Он стоял чуть поодаль. Ланда забрался пальцами в шарф на шее. — До вашего вопроса был Геринг, — отозвался фриц несколько напугано и —достаточно кисло. Он сделал вид, что не понимает, о чём его спрашивают. — Вы, помнится, видели его в кинотеатре. Такой… полноватый, знаете. Его было сложно не заметить. — У тебя была отдельная медаль за остроумие? — Лягушатники сражались на плато Веро, их собственные сослуживцы гибли, как мухи, в Нормандии, но сегодня Ланда решил развязать конфликт лично с ним. — Во Франции — кто? Его раздражение указало Ланде его место. — Геринг с распоряжения партии занимал пост рейхсмаршала и на оккупированных территориях, но, если вас так интересуют конкретные имена: Эрхард Мильх. Он был назначен руководить авиацией на территории Франции, но я сомневаюсь, что вы сможете высказать своё неудовольствие его работой ему в лицо, — ответил Ланда, облизнув губы быстро. Его как будто испугало, что он может чего-то не знать, и попытался обнаружить в голове хотя бы какое-то имя, чтобы успокоить его беспокойство. — Хотя это мало что может вам дать. Может, кто-нибудь из них до сих пор остаётся во Франции. — Что они тут забыли? — Альдо посмотрел на небо снова, ожидая, что из-за покажется целый рой немецких истребителей; за ними потянутся, и мысленный бой земной превратится в бой воздушный. — Аэропорты от нас в другой стороне. Углубившаяся трещина провалилась в небо сильнее, облака отодвинулись от неё прочь, будто обиженные. Ланда тоже не был настроен разговаривать, посматривая на Альдо искоса и зло. — Возможно, смотрят территорию. Возможно, выбрасывают листовки с призывами сдаться. Возможно, они готовятся к праздничному параду в часть Рождества. Лейтенант, вы сами сказали, что авиация вылетела с аэропорта в Париже. Причины могут быть разными — от одной до десятка. Как бы это не было прискорбно для вас и для меня, я не могу знать всех деталей. Люфтваффе находилось вне моей компетенции. Я всего лишь… — Ну да, стать полковником СС — это же как посрать сходить, — огрызнулся Альдо. Донни, находящийся по левую руку от него, хмыкнул с презрением. Альдо был недоволен ответом, однако больше к фрицу лезть не стал. «Он бесполе-езен, — Альдо услышал, как перекатывается от одного к другому это тягучее, липкое слово, способное сказать больше, если вслушаться, как именно произносятся буквы, как они подталкивают друг друга локтями, пичкая в ком все неприязненные, недовольные, раздражённые, язвительные мысли, которые они думали о нём. Воспоминание о его столкновении с Донни было плотно посажено в их памяти. — Бесполе-езен. Эй, Смитти, хочешь знать, что я думаю. Лейтенант его выгонит взашей, когда Жидолов над скальпами расплачется. Не будет у тебя больше подчинённого, не будет». Энди всё же не смог удержаться. Альдо был разозлён поверхностной отстранённости, с которой Ланда говорил с ним, словно с высоты своих погон ему было далеко и до самолётов, и до их всяческих беспокойств, поэтому ничего Энди не сказал. Привал провели без особенных происшествий. В сторону самолётам, правда, смотрели ещё долго после того, как они пролетели, и полоса горизонта поглотила их. Немногим позднее юнкерса ушли ввысь, ровно и плавко, будто по небу была расчерчена геометрическая линия, которой неотступно следовали. Нырнули в промежуток между облаков, и тучи жадно закрыли их собой. Назад они не полетели. — Без костра сегодня, — погрустнел Ютивич. — Опять эти сардины в масле... — Он почесал затылок. — Мик, ты со склада тушёнку выбирал? Я отказываюсь от сардин. Можем с тобой махнуться. — Какой костёр? — ощетинился Энди. — Они по сигаретному дыму засечь могут. Или наша так называемая малышка Дороти так не хочет возвращаться в родной Канзас? — Да я… — Сай, ты чего? — вдруг изумился Герольд. Какая-то струна будто надорвалась в нём, напомнив, насколько опасно их предприятие. И эти самолёты, то, как низко они летят, не опасаясь орудий, собираясь пересчитать каждую французскую травинку, смыла радость, выбросив её в напряжение, обратила её в злость. Саймон поднял с земли первый попавшийся камень, покрутил, примерился им же на ладонь. Размахнулся, закинув руку, и бросил в небо с тихой матерной руганью. Камень пролетел все добрые семьсот дюймов, будто граната, отмеренная хорошим броском, высокой дугой, со свистом ушёл вниз и ухнул в ближайшие кусты. За ним последовали ещё два таких же. — Не попал, — рассмеялся Герольд. — Следующая партия полетит — бензобак пробью, дайте только знать. — Саймон отряхнул руки. — Шелендра, только бы чуть нижу пролетели. А то — вряд ли попаду… Энди заржал. К нему присоединился Донни, Омар и Ютивич. Герольд зааплодировал Саймону тихо; даже Майкл, улыбающийся редко, перебрасывающийся лишними словами — ещё реже, скромно усмехался краем рта. Смех напал на их лица, они повеселели снова. — Саймон… у французов… вместо орудий, — проговорил Омар, смахивая выступившие слёзы на глаза. Остальные захлопали. — Ютивич же заместителю генерала окно в штабе выбил, — отозвался Герольд также шутливо. — А Сай в самолёты попадёт. — Это произошло случайно, — насупился Ютивич. — Я целился в галку. — И чуть не выбил Мангрудеру глаз, — добавил Энди, хихикая. — А как он орал… Как орал! Да я тебя... Тебе! и! твоей! маменьке! Долгих лет жизни! Герольд принялся успокаивать Ютивича, что он не имел в виду ничего плохого, но Ютивич уже успел обидеться на него. Хохот обежал всех. Донни сказал, что Саймон кидается камнями неправильно, и что при следующей партии бросит камень не меньше, чем на сто футов. Но самолёты остались в памяти, как остаётся втоптанный после дождя след в грязную дорогу — так и юнкерса, промелькнувшие по небу, хищно расставившие крылья, будто очернили его, и Альдо казалось, что даже солнце уже светит не так ярко. — Эх вы, черти… Надо было петь про парашютиста, — сказал Энди. — Того самого, у которого парашют не раскрылся, и он… того. Кокнулся. Она — подходит. И завёл, желая вернуть тот прилив бодрости и лёгкости духа, который надели они все, выходя из части: — Дни, которые он жил, любил и… — Не надо, — отказал Майкл. Из всех оставшихся он с Донни были самыми суеверными по солдатским приметам. — Сглазите. Когда самолёты улетели, и небо приняло свой первозданный, нетронутый вид, будто его не продавливали, несясь на силе моторов, немецкие юнкерса — те, кто сидел, поднялись, те, кто сложил оружие на землю, вернули винтовки на прежние места. Они выждали правильно: за этой партией юнкерсов последовало ещё две. Камней на земле валялось ещё предостаточно, и Саймон с Донни в отместку закидали самолёты всем, что попалось им под руку. Но весело в отряде больше никто не заговаривал.
Примечания:
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
Укажите сильные и слабые стороны работы
Идея:
Сюжет:
Персонажи:
Язык:
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.