Однажды в оккупированной Франции

Для ночлежки выбрали неприметное местечко внутри подлеска, где старые деревья уступали молодняку, а внутри оставалось только самое неприметное озерцо покатанной земли, будто на внутренней подкладке куртки, маленькое, полуовальное, прикрытое оврагом с вваленными деревьями с юга, огороженное частоколом бурелома с северо-востока. Всю площадь они обошли несколько раз по кругу, ничего и никого не нашли, и разместились под каштановой рощей. Листва пожелтела, ржавые пятна выступали у пней мохнатыми клочками. Майкл и Саймон несли первое дежурство перед заступом на ночные вахты. Костра решили не зажигать. Они с Донни задавали общий тон ночлежки: с полуночи до часу дежурили они, утром, смещаясь на два часа, им на смену заступали Герольд и Омар, и, уже под утро, когда новый рассвет счищал с горизонта темноту — Энди с Ютивичем. Спать оставалось так: час — спишь, час — ждёшь во сне, когда тебя снова выдернут дежурить попарно. Темнело быстро, солнце вставало поздно, но и этого природного развода дня и ночи было достаточно, чтобы с рассветом встать, умыться, отряхнуться, подобрать амуницию и двинуться в путь. Их было восемь, они тянули жребий по коротким сучкам в несколько кругов — с кем вытащишь короткий, с тем и пойдёшь: число было парным, и это всех устраивало. Альдо не уворачивался от дежурств. Герольд, прекрасно ориентировавшийся в местности и даже затесавшийся в десятку лучших по спортивному ориентированию, проводимом в Нью-Гемприше, сказал, что перед населённым пунктом будет церковь, католическая, не протестантская. Из воображения выросли шпили, разукрашенные орнаменты, как фасады католической провинции в Мэриленде. Словно британский Бог будет взирать на них со своего каменного монумента. Странно, что фрицы выбрали именно такое место для постановки блокпоста — хотя их ставили везде, на любых дорогах, по которым можно пустить танки или бронетехнику. Держаться лесных массивов представлялось единственным возможным. Со стороны фрицев была известна тактика прочёсывания: немцы срубали все деревья у шоссе, автострад и железных дорог, но натыканных на каждом углу стволов тут было больше, чем у немцев винтовок. Фрицы могли заблокировать лесной массив, который стал бы для них единственным возможным путём отхода, но они знали, как отходить врассыпную, так, что немцы никогда бы не вышли на их след. Они знали, откуда полетят пули, немцы — нет. Оставалось только дождаться утра. Те, кто не дежурил, разошлись, но спать не ложились: самолёты, промелькнувшие по небу, напомнили, насколько было опасно их предприятие, и тревогу, принесённую на крыльях, было не унять одной лишь песней. Первыми встали Омар и Донни; Ютивич слонялся от одного дерева к другому, не зная, чему отдать предпочтение больше: лечь спать в одиночестве и отоспаться, или посидеть с остальными, с гудящей, переполненной головой от историй или вырезок из Торы, которые обычно любил травить Саймон после вечерней молитвы. Майкл перепроверял консервы — какие хорошие, какие нет. Герольд, Саймон и Энди расселись возле набросанных веток небольшой компанией, постелили на землю маскировочные плащи и халаты и о чём-то тихо разговаривали. Альдо не присоединился к тому, как на развилке на поляне они вчетвером бездумно пропивали время: в окружении французов он чувствовал себя одиноким, пронеся, кажется, вслед за собой это чувство из части в немое обиталище дерева и темноты. Проходил, исправна ли амуниция, посмотрел, спит ли Ланда. После отбоя они больше не разговаривали. Фриц забрался на тугую скатку одеял и так и заснул, сползая правой ногой вниз. Он не двигался. Вокруг никого не было, голоса стучали об образовавшийся провал общей умиротворённости тихо. Сам он хотел дождаться наступления первой вахты. Вечер промчался по нему с быстротой лихорадочной дрожи, а его собственный тщательный досмотр галереи чувств, от изнурённости до бодрости, от спокойствия до возбуждённого ожидания, замаскировавшихся под физическую усталость, как карманов, доверху забитыми оппозиционными листовками, попался в сети КПП задолго до того, как они обнаружили его — и начался с Донни. Он смог щедро потрепать его спокойствие. Вокруг было одиноко, птицы смолкли, небо зацвело облаками. Не было ни звука, ни просвета на гладкой неухоженной равнине. Самое то перед вылазкой. — Прошерстил? — спросил он у Донни, когда они встретились у пышных зарослей граба, обойдённых ими, как дворцовая аллея — каждый в свою сторону. — Всё чисто, командир. — Если перед каждой операцией Альдо становился угрюм, сосредоточен, раздражителен и зол, то Донни витал в облаках, насвистывая примитивные блюзовые мелодии поющего джингла, или не из джингла вовсе, потому что это был только мотив, спокойный и тихий, берущий основное спокойствие там, где пальцы Донни плотно ложились на приклад винтовки. — Территория немчуры отсюдова ещё через речку и через лес. А на такую горку они точно не долезут. Только если наци не будут сбрасывать к нам на головы бомбы. — Если уж бомбы, то только сахарные. Через час ещё обход сделаем. — Альдо огляделся и кивнул в сторону дальнего конца оврага: — Пошли присядем. Ноги болят. Донни перегнал от щеки за щеку клубничную жвачку — туда-сюда, оба раза, перед напевом. Кажется, это была прилипчивая затравка из «Завтрака чемпионов». — По коням, командир. Прогуляемся. Покумекаем. Зевая, но прекратив свистеть, Донни размял ноги, уселся на ствол поваленного вяза — гроза или просто старость, но их это не заботило. Альдо поставил карабин дулом вверх, походил немного, вдыхая взбалтанный осенний воздух, но сесть так и не сел, позабыв, что предлагал об этом первым: перспектива неба, утонувшего в зеркале равнины, удерживала его на ногах. Это ещё был не лес, но его преднизовье; тут пахло дымом костров и ещё чем-то, молодым, ярким, чем-то неуловимым, остатками ушедшего лета. — Надо будет винтовки с остальной поклажей повторно почистить, — обронил Альдо сухо. — Лягушатники мне сказали, что следили за боезапасом, но Саймон уже обнаружил ржавчину на патронниках. Не вычистим сейчас — через неделю, не больше — на говно все изойдут. Донни врыл винтовку в землю. — Свою-то красотку я уже вычистил. Вон она какая — чистая и стройная. Знакомься. — Назвал уже? — Донни взял за привычку называть всё понравившееся оружие. — Назвал. Можешь попробовать отгадать — хотя ты никогда не отгадываешь. — Боб, Тим, — предположил Альдо. — Эрик, Дилан? Или, может — «Манчестер Юнайтед»? Донни посмотрел на него — почти оскорблено. — Да ты чё: я ж сказал, баба это. Дэйзи. Как одна тёлка из популярной книженции. Из «Ужасного Гумберта» или «Славного Ротшильда». — Из «Великого Гэтсби», — подсказал Альдо. — Так точно, папаша. Эту-то у меня точно не отожмут. Да я бы сам вспомнил — мог и не подсказывать. Имя у неё… больно звучное. Дэйзи, Нэнси. Как Нэнси Келли. Дэйзи. Как маргаритка. Надо будет в честь тётки какую-нибудь назвать — а то или у меня руки не доходят, или пушек не набирается. Ствол «Тётя Сара» или автомат «Сара». Боевая баба, так что ей под стать. К концу войны у меня будет целая коллекция. Они назовут её «галереей Донни Доновитца» и будут показывать пра-пра-правнукам в Лувре. А потом вспомнил запоздало: — А ты — чё? Ты читал? — Я просто помню всех твоих бывших. — А, — сказал Донни. — Умно. Ну поэтому ты и главный. Голова. Подняв винтовку к кронам, чтобы осмотреть её ещё раз, как факел на руке Статуи Свободы, Донни держал пальцы на спусковом крючке. Штык у практически всех французских винтовок был короткий, не созданный для ближнего рукопашного боя, но его было можно перенести назад и ввернуть вперёд, через цевье — на тот самый случай, если у солдат кончатся патроны. — Можешь поприветствовать даму. Такая красотка. — Твоя первая — всегда красотка. — Альдо отдал винтовке честь. — Хотя карабины у них говно. — У лягушатников весь патронташ — говно. Сколько бы его шомполами не чисти. Альдо не удивился: — Они отстают от маузеров на два века военного прогресса — когда фрицы уже разъезжали на своих «Фердинандах», они ещё со взрывчаткой баловаться не начали. Радоваться, что не с дубинами пошли. Хотя это ещё как посмотреть. Что дали, то дали. — Ещё бы — отстают. Длинный ствол — а жизнь короткая. Я бы на их месте в обороне так десять лет и сидел. Хотя, я перегнул мальца. Эти винтовки неплохие — староватые, конечно, но неплохие. Мы тоже собирали все пушки битые полгода. А эти… мор-рды… Всё себе залапали. — Залапали и залапали. Мне не жалко. Теперь с моим подписанным карабином бегают только самые крутые французы. — Он вывел инициалы отряда у британского карабина на древке, потратив на это занятие несколько свободных часов перед отбоем — и всё коту под хвост. До нового у него всё никак не доходили руки. Донни пожаловался: — Вернуться надо было, в ночлежку ту. Я-то дорогу помнил. Столько хороших пушек профуфонили. — Ну ты сказал — тогда только ноги и унести было. — Альдо расстегнул куртку на горле. Шуткой это было только наполовину: весь прошлый собранный патронташ, помимо того, что оставалось у тех, кто не участвовал, они так и не вернули, а Альдо уже сам не помнил, как оказался на узкой дороге, примыкающей к автостраде, от которой расходились ещё две таких же, но они знали, что за этой, главной: дорога, ведущая в обратно Париж; на месте воспоминаний аляповато расплывалось только летнее небо, расплывались звёзды и ночь. И Ютивич, у которого всё никак не заводилась машина. Может, винтовки, уже британские, а не французские, так по-прежнему лежат там — вместе с пустыми ящиками из-под ликёра. Если не попали в руки фрицам. — Нагадили и убежали, — добавил Альдо, разрывая землю ногой, — всё в лучших стилях вестернов. Донни подмигнул ему: — Надо было этим их офицеришкам затравить балладу, что мы всю охрану внутри перестреляли. Ещё бы и Гитлера живым взяли — ан нет, прозвучал антракт. А вы с Лобстером всё по правде. Никакой свободы для воображения. Да и я сплошал — поздно придумку свою придумал. — Что сказать — что мы тушу Бормана только со спины видели? — отшутился Альдо вяло. — За себя говори — ты и видел. Мы с Лобстером даже кинцо до конца досмотрели. Почти до конца. Досмотреть не дали, но я и не жалуюсь. Редкостное дерьмо, я тебе скажу. Фон — мыльный, актёришка — тот ещё бездарь, хотя ему ли так говорить: его же этот хрен с крысиным лицом, Геббельс, чтоб его, крупным планом снимал. Посади меня в режиссёрское кресло, дай шапку, пустую бейсболку, как у Джеймса Круза, я бы — по-другому снял. Лобстер ещё же внимательно смотрел. Ты бы его видел! Я выходил в фойе смотреть, что там и как; возвращаюсь — а он смотрит во все глаза на эту белиберду и не краснеет. Мне бы стыдно было. Остановились на перестрелке в башне, хотя там весь метр — перестрелка в обоссаной башне, а потом — р-раз, и сирена. Сечёшь, как срабатывает пожарка: нас так тоже засекли однажды, ещё в колледже — когда мы курили на галёрке. Противная баба была, комендантша эта, думала, мы жжём что-то, а мы просто курили себе спокойно и швырялись в очкариков бычками. Далась ей эта наша последняя пачка курева — не подошла бы она, о нас бы никто знать не знал. Но это я тебе так, чтобы ты понимал. А потом нас вывели под белы рученьки. Тебя когда-нибудь выводили, сразу трое бугаёв, по разные стороны? — Пожалуй, и бывало дело. Только когда хотели дать по хлебалу. Ну или совсем бухому в стельку. Хотя это, если так посмотреть, почти одно и то же. — Вот и я также думал. Думал, и мне, и Лобстеру, и Дороти, и тебе — хана. Вся жизнь перед глазами пролетела. Ты вот вспоминать не любишь — а я люблю, и скажу тебе ещё: они ещё не просекли тогда, что это мы вечерок им поганить пришли, да и вряд ли догадались. До конца нас подставными итальяшками считали — а с итальяшками, фашистиками этими, у них другой разговор, они не их к стенке не приставят. В ряд выстроились, даже документов не попросили. Сначала баб пустили, по всем правилам, потом нас. В лицо лыбятся, уродцы, и бормочут себе: «Ахтунг, ахтунг!». Мне им по мордасам дать хотелось, каждому, но Лобстер постоянно то справа, то слева маячил — не дури, не дури только, и я не дурил: стою, как фуфел, и лыблюсь им в ответ самой-самой спаггети лыбой, которой могу: «Тцара, си, си, но кампэрэ». Кипиш тот ещё навели. И у первых лиц попросили прощения: за «ис-пор-чен-ный» вечер. Жалко, что мы это только краем уха слышали. Через чёрный пошли— но это Лобстера была идея, не моя, я бы со всеми через парадный двинул. Это был наш самый красивый выход в свет. Альдо несколько раз слушал эту историю: Донни подкручивал в ней что-то время от времени, менял, как в стареньком отцовском «форде», купленного в период ревущих двадцатых и оставленного, как дань памяти, жёсткому реализму Депрессии тридцатых, так что первоначальная версия истории мало походила на предыдущую — чтобы лучше работало, говорил Донни, самоуверенно и самонадеянно плетя дальше: про милых француженок, разносивших им напитки, шампанское и лимонады, про шикарные офицерские ложи, про всё, что видел и успел увидеть; и, словно невзначай, добавлял про немецких охранников, даже не поглядевших на них, когда они ушли. Но Альдо знал её настоящую, без прикрас, без финального штриха, как галстук-бабочка на дорогом костюме: скучную историю без подготовленного для завершения грандиозного финала, в которой они досидели до завершения фильма, как на иголках, ожидая сигнала, но, так его и не дождавшись, вышли через задние двери, отбившись от толпы перепуганных фрицев в фойе, мельком, боком, чтобы не загребли. Омар видел, как увозят первых лиц, когда они остались стоять в одиночестве ночи одни — окружённые, но непойманные, благословлённые удачей тысячи кроличьих лапок. После Донни много раз спрашивал, что стало с дамочкой — Альдо пересказал ему слова Ланды, и Донни спрашивать перестал. Поэтому и усомнился мрачно: — Неправильно, сержант. Наше командование и без того взяло роль рассказчиков на себя. — Лобстеру так скажешь — «неправильно»! — передразнил Донни. — Ты так и просидишь в лейтенантиках со своими принципами до гробовой доски. А на плите славно почившего у тебя будет выведено: «Самый честный… лейтенант… за всю историю Соединённых Штатов». Мало того, что на лапу не даёт, так ещё и за правду тереть любит. — Можно приукрасить правду. — Альдо снова оправил ворот рукой: он никак не мог определиться, трёт ему куртка или нет. — Или сильно приукрасить. Но это — откровенная брехня. — Никто эту правду не видел. Кто первый ляпнул — и кому хватило мозгов быстрее растрепать — того и правда. И кого не пришили раньше времени, а нас — не пришили, и это наша основная заслуга, так тебе скажу, папаша. Наш старшой фраер и так по всему белому свету и растрепал. Нас теперь — боятся. Ты это, — он подпихнул его, — листовки нах расклей на каждом дереве. Что ты Бормана — только со спины видел. — Донни закинул винтовку на плечо. Подумав, так ли точно он всё видел, Альдо спросил: — А чего ты хотел? Чтобы тебя вывесили на одну доску почёта со Стоунволлом Джексоном? — Чего я хотел? Разгорячённый историей, Донни на недолго задумался: Донни, в отличие от него, часто и много чего хотел. Он хотел новенький модный «понтиак» — не для дела, а для красоты, потому что хорошо разбирался в машинах и любил производить прекрасное впечатление на женщин; хотел вернуть парикмахерскую в богатом районе Бэк-Бэй в Бостоне и продолжить отцовский бизнес. То же было и с оружием: большей частью они стреляли из немецких маузеров или уцелевших британских «Ли-Энфилдов» — кто что достал, хотя немецкие винтовки они никогда не любили, несмотря на все их заслуженные преимущества, — а Донни всегда хотел собственный автомат, немецкий, с подписью, как на древке биты, одетой рукописями, сотней историей десятка американских евреев, с личным автографом Ивинга Берлина. — Чего я хотел? — Подняв голову к заплесневевшему небу, Донни помедлил и проговорил мечтательно: — Премии от нашего старшого — вот чего бы я хотел. Плохо — не когда хочешь, а когда не хочешь. Дают — бери, бьют — беги. А Донован тебя только в уши за всех отымел. Даже повысить — не повысил. Я бы вот — повысил. Так бы я бы давно в младших лейтенантиках гонял. А так… Коттедж в даунтауне Монте-Карло и пару сотен баксов — вот чего я хотел. — И на что бы ты столько бабок потратил? — Альдо никогда не испытывал особенно страстной тяги к деньгам. — В Париже бы спустил. На что ещё? Денег много не бывает, и их тратить надо — не то поздно будет. На рестораны там, на шмотки. На девчонок. Настоящая американская мечта. Пока молодые, надо жить на полную катушку. Альдо засмеялся: — Монте-Карло — лучшее место, чтобы бросить пить. Они перебросились смехом тихо — он разросся, засверкав острой гранью слов в темноте. Они бы потянулись за сигаретой, чтобы скрепить момент единодушия, хотя Донни курил мало, а он много, однако сигарет не было, запрет на курение был очевиден для всех, и это обычное мгновение оказалось украдено тоже. Альдо повёл плечами: без шарфа он стал зябнуть. Время тут тоже двигалось в обратную сторону. Если днём оно шло ровно, наращивая силу, сначала медленно, потом быстрее, пока мир, гонимый и подгоняемый, стремительно не перепрыгивал с часу на час, но теперь, как от ударов кнута, слетели мгновения, положенные им на досмотр, раскрошились на минуты, секунды, сошли с заготовленного клубка времени, и, чем длиннее шагов стрелки часов делали в нём, в глухом часу глухого места, тем всё меньше, короче оставался шнур, отделяющий ночь от утра, одну их вахту от другой. Донни потянулся, размял плечи. — В шесть встаём? — В шесть. — На час позже. — На час. — Могли бы и нахрен не ложиться. У Эдса шило в жопе — утром ему всё не спится. Я бы на его месте погнал в утреннею передачу по радио, только ему по боку всё: в сенаторы, значит, в сенаторы. Оно и хорошо. Он и жмурика с того света вытащит. — Да хоть на три. — Альдо зевнул. — Разницы особой нет — всё равно выспаться не успеем. Ещё оставался освещённый кусок возле тесной рассадки стройных французских лиственниц, но ночной мрак брал своё. Темнота грузно ввалилась в дыры между деревьями, снизу им уступали кустарники, ольхи, пижмы и вяза, уже поменьше, как актёры театральной труппы, вышедшие к ним на поклон. Ветер выползал из щелей. Ленивое движение вечера располагало к тишине. — Зырь, как красиво — как в киношке прям, — сказал Донни мечтательно. — В нормальном. Хоть картину рисуй. Донни говорил про то, как заря догорала, спускаясь по обтёсанному крылу заката кровавой раной. Из рассечённого каскада туч, надрезанного по краям, выступал кривой шов мелких тучек сиреневатой пробы, как на старом полотняном одеяле; из него выпадали мелкие лоскутки перистых облаков. Но Донни сидел, а Альдо стоял, и от необъятной притягательной силы, держащей их вместе в этом месте, у него моментально захватило дух, едва он поднял к голову к гриве ветра, Альдо покосился, взглянув наверх, будто был соткан из птичьего пуха. В то время, равнина как поднимала холмы вверх, вид, доступный им с этого места, вдруг скомкался, уменьшился, сжалось до размера островка, на котором Донни сидел, а Альдо стоял. — Папироску выкурить бы, — пожаловался Альдо, запрокинув голову к небу. — Папироску? — Донни пододвинулся, дав Альдо место, чтобы сесть. — Вы теперь — франт, сэр? — От лягушатников поднахвался, — рассмеялся Альдо негромко. — Ты знаешь, как будет «сига» по-французски? — В душе не трахает. Как? Хотя — погодь, дай-ка угадаю. Как-нибудь слащаво? Что-нибудь, как в старушечьих мыльных операх — о, села ви, месьё! Куда же запропаститься мой французский загашник! — Сигаретть, — спародировал Альдо по памяти. — А «сэр» — «мсье». Будешь говорить с лягушатником — обязательно так скажи. Я когда слушал, как лягушатники между собой трещат, научился кой-чему. «Сэр» здесь считаются плохим тоном. — Ну и залупа, — оценил Донни скептично. — Я всё равно сказанул лучше. — Не так плохо, как мой французский акцент. И они пьют кофе из бумажных стаканчиков — я видел адъютантика подполковника, он бегал ему за кофе не один раз на дню, а по четыре или по пять. Тебе, сержант, так совсем не нравится? — У нас — международный. Это они под нас подстраиваться должны. А не мы — бегать по всему северу и слёзно требовать у них языка. Они его так и не дали, сволочи. Либо у них резко кончились, либо никто не хочет жрать мою никудышную стряпню — так что моя слава опережает меня самого. А так… не язык, а бормотание под шнобель с такой же чванливой харей, как у бриташек. — Французы есть нормальные; ихний подполковник местный — крутой дед. Бриташки просто думают о себе много. — Бриташки кичатся, что первые язык выдумали, — нахмурился Донни. — И они постоянно морщатся, как сморщенная пиздень, когда слышат, как мы между собой базарим. С лягушатниками то же самое. Думают, что если шутят про мамаш и не кидаются фразочками про погоду. Они… они только на словах все хорошенькие, правильные и воспитанные — а сами… с бриташками перегрызться готовы. И не только с бриташками. Добрее надо быть. — Лезвие метнулось и застонало в его в руках. — Доб-ре, — Донни надавил на оселок сильнее, как если бы собирался переломить его надвое, деля, как делил, слово надвое: — е-е. — Кто-то из великих умов говаривал, что мат — убивает язык, — заметил Альдо весело. Донни издал нечто общее между смехом и рычанием. — А я вот секу, что этот великий ум о войне не слыхал ни черта. Чтобы он сказал, попади к нему в окоп граната? Посмотрел бы я на его пижонство, будь он на нашем месте. — Он бы сказал: «Какой неловкий казус, мсье нацист. Кажется, вы бросили гранату, чтобы нахрен взорвать мою французскую роту». — Вот-вот. Я против того, чтобы совали своё пижонство ни к спеху и прямо в рожу. Один раз скажешь — мсьё, как по-ихнему, два — уже коробить станет. Это как с чайными пакетиками: когда второй раз бросишь. Уже не то. — Запретят тебе въезд во Францию, — заулыбался Альдо. — Война кончится, даже Эйфелеву башню и Лувр даже не посмотришь. Что в Бостоне скажешь — в Париже был, а Лувра не видел? — А тебе как будто нравится, — хмыкнул Донни беззлобно. — Э, не, — Альдо вслушался, как в округе, рядом и над ними, шумит лес, — не нравится. У квакальщиков даже сигареты дерьмовые. — Какой язык, такое и курево. Здесь Альдо не согласился: — У французов музыка неплохая. Лиричная. Почти то же, что заело у тебя сегодня — только французы поют всё о великой большой любви, а не об арахисовых хлопьях. — О большой любви к арахисовым хлопьям, — сказал Донни. Альдо напел пару строчек. Донни оправил ртом усмешку — ему не нравился французский шансон. — Бабское, — фыркнул он. — Сам ты — «бабское». — Донни называл джаз «музыкой чёрных», нося собственное гордое национальное предубеждение против мексиканцев, однако сам был не прочь бросить пару центов или — в зависимости от того, насколько они его захватят, джазовым группам, выступающим на центральных улицах Бостона. — Наряд вне очереди тому, кто скажет что-то плохое про мой французский шансон. Донни присвистнул — как всегда, когда вспомнил о чём-то. — А у тебя же из Теннеси этот — популярный лабух? Песенки поёт и на гитарке бренчит. — Рой Экафф, — подтвердил Альдо весело. — Не говори, что почерпнул от меня любовь к национальному теннесийскому фольклору. — Я попрошу подписать альбом, — подмигнул Донни. — По старому знакомству, так сказать. — Если это для твоей тётки, я, пожалуй, попрошу подписать два. — И тётке тоже. Она, может, с доброй души тебе новый костюмчик подгонит. — Ждёт, значит. Экафф два раза от республиканцев в мэры к нам хотел набиться; считай, что подписанный альбом от настоящей звезды. — Меня ждут мои кенты. Одному из них — нравится кантри. Всякая такая белиберда — о деревне, о поездах, о полях. Снова о деревне. Или вроде того. Нравится, когда протяжно ноют в микрофон. Ты думаешь, он от хорошей жизни, это, ну — поёт? Была бы у него нормальная медицинская страховка, он бы не пел ни черта. — Хешбергу это скажи. — Хешбергу? — Кому ещё. Горланит так, что скоро будет звенеть в ушах — только дай ему гитару. — Хешберг не пьёт ни с кем из нас из одной фляги — привереда, ёптить. У меня тоже есть один такой знакомый кент. Похож он больно. — На кого — похож? — Ну, на Хешберга. Не такой красавчик, как Хешберг, но таких смазливых красавчиков, как Хешберг — раз-два, и обчёлся. Я тебя с ними познакомлю. Если его ещё не посадили. Кент, что надо. Ему тоже пусть подпишет. — Повременил бы ты с обещаниями. Не ровен час, тебя легавые прижмут снова. — Не прижмут. Пока они там проворачивали дела с травкой, я отдавал честь Рузвельту в Белом доме. — …а потом Донни Доновитц лично ворвался в бункер Гитлера и перестрелял весь взвод охраны к чёртовой матери. Красиво выглядеть будет. Донни напыжился от гордости. — «…Хорошо, сержант Доновитц, — мне доложили, что вы взяли в плен всю немецкую армию». Донни заухмылялся. — Два ящика холодного пива для лучшего бейсболиста после Тедди Уильямса и генерала Рейна — для спасителей Америки. Альдо продолжил смеяться: — Ну спасители — это ты загнул. Моему мелкому и псу всё равно — спаситель я или нет. Вымахал, наверное. — Брат или собака? — Клык пролез с левой стороны усмешки. — И тот, и тот. — Буллет пролез в тишину громким лаем. Он был не подростком, большой собакой, но каждый раз, когда Альдо возвращался в Мейнадвилль из военного округа Вашингтон, во время ежегодно предоставляемого отпуска в шестьдесят дней, Альдо казалось, что он подрос в холке. — Ты сбагрил пса на своего мелкого? Какой он у тебя? Здоровяк? Я же его не видел ни разу даже. — На соседку. — Альдо показал ровно двадцать четыре дюйма в холке. — Мой мелкий редко бывает дома. Я туда тоже — ни ногой. Хочу посмотреть на то, кто из наших будет противостоять канадцам в Кубке Стэнли, а не по радио, как всегда, диктора слушать. Если коллекторы не отловят меня раньше. Я так и не выплатил счета. Донни похлопал по месту рядом. — Приземляйся. В ногах правды нет, командир. Альдо сел. Донни пододвинулся, давая ему больше места на бревне. Завернул под губу — и под верхнюю, и под нижнюю, — жевательного табаку — Донни называл его «шпак», но Ютивич не обижался. — Тьфу, — сказал Донни, когда под губой начало сильно горчить — и высунул язык, как ребёнок, принимающей невкусное лекарство, — говно. Сто пудов, они делают это из навоза. — Что, первый спаситель Америки, — не понравилось? — Нет. Можешь не ржать. Последний раз, когда я позволял нашей Дороти разносить табак. В следующий раз самокрутки буду делать сам. — А это и не самокрутки вовсе. Так, поиграться и бросить. — Да? А я, кажись, даже не заметил. — Донни расхохотался. — Ну и похрен. Дороти и пение, как Дороти и табак — вещи несовместимые. Донни отбросил жевательную плашку куда подальше, в ближайшие кусты, щёлкнув пальцами в воздухе, будто щелчок мог высечь искру, способную отогнать от него темноту. Альдо лениво следил за Донни из-под закрытых век, вслушиваясь, вглядываясь в нехотя проживающий окружающий мир, потому что это было необходимо делать, по крайней мере, одному из них; они были на вахте, и время, скрашенное разговором, не должно заглушить чужих шагов, чего-то тёмного, в определённо серо-зелёной форме, но без определённых лиц, взбирающихся на холм. Опасность, что фрицы нагрянут к ним в этом месте в это время, была невелика, но опасность есть всегда; Донни всегда говорил, что он принимает всё слишком близко к сердцу. Впрочем, не принимай Альдо всё слишком близко к сердцу, большую их часть положили бы в первой же перестрелке. Придвинувшись к краю оврага, Альдо лениво всматривался в заворачивающуюся кромку неба — отсюда пологие выемки низин, которые обрывались, становясь распаханной сеткой поля, и снова падали, заросшие камышом, качающимся ольхами, были похожи на пистолет, небо плакало остатками света. Вдалеке, где устье равнины делило местность надвое, извивались невысокие холмы, жались друг к другу кучки деревьев. Деревья толпой взбирались на приставленный к лесу склон, редели, отрядом помельче, на спуске россыпью рощиц, гнулись, не выстояв, у его подножия, а впереди простиралась одна только пустая равнина с голыми траншеями зарослями, нагая, распластанная, обобранная на цвета и краски. Как приоткрытое окно из осени в лето, дорога, которая выведет их в новый день. Донни осмотрел нож на глаз, сощурился, оценивая проделанную работу, но не остался доволен ею до конца — траншейный нож M3 с гравировкой Соединённых Штатов заслуживал лучшей обработки. У него самого был нож Боуи — хороший нож с развитым крестовиной, острием, направленным вверх стоящий на ряду с такими символами Америки, как револьвер Кольта, автомат Томпсона и винтовка Винчестера. Ножи в отряде были у всех, и Альдо не понимал, почему хорошее владение ими немцы приписывают ему одному, но ему льстило, что на нацистских карикатурах его непременно изображали с ножом, а Донни — с битой, так что у смотрящих не оставалось сомнений, кто есть кто. Салат им настругать было нельзя — хотя, за неимением подходящего кухонного — можно, — но разделывать туши… одно удовольствие. Альдо потянулся за карабином, решив, что настал момент заняться повторной гравировкой. В прошлый раз он успел управиться за пять дней перед высадкой. «Ещё полчаса, — подумал Альдо, постукивая ножом по циферблату, как для обеденной пробы. — Осталось ещё полчаса. Омар и Саймон, Майкл и Герольд. Хотя, что говорить, осталось — мы пробалакали её всю». Донни спросил: — После — опять за нацистскими блиндажами мотаться? Тебе в штабе не намекали ни на что? Бумажек, распоряжений там, не подкладывали? У них не нашлось работёнки получше? — Когда Нормандию освободят, в тыл пустят, скорее всего. — Они только привели мысли в порядок с июньской кинопремьеры, с потери ряда английских шпионских сетей, но Донни уже одной ногой стоял в Берлине. — Агентурная работа под прикрытием. Все дела. — Если. — Должны. — Нам никто ничего не должен, — и ты, командир, знаешь это лучше моего. Альдо сложил руки между коленей. Они возвращались к своему обычному спору. — Донован говорил мне, что Нормандию обещалось отбить за месяц или два. — Сейчас в округе ему показалось особенно тихо — пролети муха, он бы её услышал. — Самое большое — три. Если наступление затянулось, они попросят помощи у бриташек. Перебросят несколько дивизий и Королевской морской пехоты. Пляж никуда от них не денется. — Вот именно — три месяца. Они уже вступили в фазу затяжной войны. Плохо это. Сколько наших там померло. Не тянули бы они так… если бы хорошо всё было. — Думаешь, не возьмут они? — спросил Альдо тихо. Донни скривился. — А, может, и нет. Это я так, при всех не говорю, чтобы не портить боевой дух. Хешберг сразу ныть начнёт. — И сознался, как в совершённом преступлении: — Но мы с Эдсом считаем, что — нет. Не возьмут уже. — Надо смотреть в будущее, сержант. Скажешь так при Циммермане — пеняй на себя. Он из тебя всю душу высосет. Донни пожал плечами. — А я и не для Циммермана здесь распинаюсь. Ты моё мнение знаешь. «Не надо было спрашивать, — понял он запоздало; насколько громкое смятение было введено в эти слова, что впору было поёжиться, оглушённому, ужаснувшись их смелости. — Новостей всё равно никаких нет». Он сидел неудобно, наклонившись вбок, как подрубленное от топора дерево из-за разболевшейся ноги, но французский пейзаж мучительно притягивал его своим спокойствием, хотелось говорить тише, чтобы не спугнуть это хрупкое ощущение. — Мне не нравится быть посыльным мальчиком, — сказал Донни. — Я уже — большой мальчик. — Это не от нас зависит. Там в командовании — тоже не идиоты. — Да ты провоенный — поэтому ты их и защищаешь. Надо рассматривать все варианты. И мой прогноз, как по поводу этой дерьмовой погоды. — Не бери кредит на дом, не спи с чужой женой. — Альдо знал, что надо дать Донни выговориться. — Не спорь с друзьями о политике. — Можно и не спорить. Я и ни этим не доволен. Нас шлют, куда им только вдумывается, — Донни оскалился. — То туда, то сюда. Как посыльных каких-то. Найти, принести, уйти. Сначала бриташки, теперь эти надушенные пижоны. Я даже отсюда чую запах лягушачьих духов. — К французам нескоро придёт свободный американский дух — они же в Африке, колонии освобождают, — ответил Альдо без особого чувства — его надежды бурлили и пенились далеко отсюда, через пару сотню морских миль, у берегового пролива. — Куда пошлют — туда и пошлют. Он накарябал букву «Б». Остановился, постучал по виску, стараясь выбить оттуда нужную мысль. — А ты хочешь на Гитлера каждый месяц покушения устраивать? — Дали бы нам заданьице поважней, чем разорить КПП наци, как курятник — мы бы тут не сидели. За нами слава — вон какая. Скоро сорок пятый, а телега всё мусолится, — отозвался Донни мрачно. — Ублюдок этот живой ещё. Когда в киношке были, я уж думал — всё. — Он ударил ножом в землю, встряхнул рукой перед лицом, оскалился, губы его задрожали. — Ты думаешь — я — смеюсь, а я правда считал, сколько шагов от зала до портера — и обратно, и назад. Один — для меня, другой — для Лобстера, потому что он сзади шёл, и его первого бы мочканули, если бы я не посчитал. Сколько жизней спасти можно было: видел же, как они заходили, оба — коротышки. Ложа одна, ложа другая. Так близко. А потом появился этот хрен, этот Гансик, чтоб ему пусто было, решивший, что он самый умный — и запорол нам всё. Донни рвано махнул рукой, будто перед ним был Гитлер. — Будь воля моя, я бы ещё в тридцать девятом тут обосновался. — Альдо показалось на мгновение, что капающее красками небо похоже на алые нацистские знамёна. — В самолёт, как вошь — и на фронт. — Да я бы тоже, — кивнул Донни. У них были разные вкусы на спорт, на женщин и музыку, но — желание изменить мир здесь и сейчас было одной из многих вещей, в которых они полностью сходились. — Тянули с открытием второго фронта, как могли. Комми с сорок первого землю отвоевывали, а наши… Не будь Рузвельт нормальным демократом, я бы за него не голосовал ни черта. — Тогда бы мы не познакомились, — заметил Альдо резонно. Вспомнился моложавый офицер из морских пехотинцев с греческими корнями, которого хотели подставить к нему в сержанты, но Альдо и тогда, и сейчас, не представлял в погонах первого сержанта Соединённых Штатов никого кроме, Донни. — Ты же в Японию хотел. — Хотел? Это этот хрыч Магрудер меня туда отправить хотел. Когда я просёк, что меня направляют в Японию, я был зол. Ясное дело. Я ходил собирал автографы. Ты знаешь, как это было сложно? — Представляю. Выловить Ивинга Берлина — тех ещё усилий стоит. Караулил его, как фанат. — Вот-вот. Там словами написано, а не иероглифами. — В Японию у них был большой недобор. Сейчас бы не во Франции корячился, а на пляже отдыхал, возле Курил. Там тепло. Почти как в Вашингтоне, слушай. — Узкоглазые нацики хуже местных, — фыркнул Донни, сощурив глаза, как у япошек это было предопределено природой. — Одно говно, — заключил Альдо миролюбиво. — Я бы на Восточный двинул. — Донни водил по лезвию точильным бруском. Ножи в отряде были у всех, и Альдо не понимал, почему умение ими обращаться немчура приписывает только ему. — С коммуняками про жизнь побазарить. Хотя в вопросике собственности, мы с ними… не сойдёмся. Они бы парикмахерскую тоже себе залапали, только — государству. Хотя там сейчас бы не был пивной немецкий кабак. Лучше бы открыли газетный ларёк. Даже здесь — подгадили. Донни сплюнул зло, будто Гитлер стоял прямо перед ним. Металл ударился о металл, вынув со стального дна лезвия скрежещущий звук. — А ты думаешь, красные бы нам пришли на помощь? — спросил Альдо с интересом, однако совсем не для того, чтобы спорить: Донни не нравилось американское правительство и генерал в том числе; до того, как он стал первым сержантом армии Соединённых Штатов, он восклицал об этом более рьяно, но до конца так и не перестал — иначе бы перестал быть Донни Доновитцем. — Придумали бы оправдания. Больше эта херня не нужна никому. — Может, и не нужна. Только мы. Они помолчали. Донни пихнул его: — Геринга помнишь? — Помню. — Они стояли почти рядом. Альдо подобрал с земли камень, хохотнув: — Тот ещё кабан. — Говорят, ему на фронте — ну, когда он в люфтваффе своём обоссаном летал ему яйки отстрелили. Поэтому он такой злобный. — Все политиканы — злобные. Ты на этого итальяшку Муссолини посмотри. Он же злой, как чёрт. — Да ну политоту, — наконец-то махнул рукой Донни примирительно. — Это — дело Эдса. Мы даже не бухие. — Согласен — нахер, — Альдо сплюнул. — Здесь бы сраной зимы дождаться. Тишина смотрела сквозь дыры между ветками, создавая непроглядный ореол, в сердцевине которого было ещё темнее. Ветер смахнул облака на запад, сверчки стрекотали в кустах. Донни дотачивал нож, Альдо следил за оврагами и дорогой, они сидели, не переглядываясь, зажав кропотливо укрыв, укутав между собой ценное молчание, которое не может быть неловким между людьми, близкими по духу. — Знаю ещё кое-что, — бросил Альдо в темноту вдруг. — «Пошёл на хер» по-французски. Темнота поглотила его слово, однако в памяти оно уже щелкнуло, разорвалось, как цветастый фейерверк. Он не знал, придётся ли сказанное к месту, но Донни поднял голову — отступать было поздно, оно понесло за собой цепную реакцию. Даже в темноте чёрные глаза Донни вызывающе сверкнули. — Это тот молокосос тебя послал? Который папенькин сынок? Майорчик местный? — Он самый, — раздельно протянул Альдо, вспомнив французика Леграна: о майоре сильно он не распространялся. — Первую часть точно помню; вторую — не разобрал. — Увижу — по рылу дам, — выплюнул Донни одним увесистым, решительным обещанием. — В следующий раз будет за базаром следить. — У него брат умер, — проговорил Альдо с сомнением. — Сначала нормальным человеком показался. Ответственным. Это мы с ихнем страшим лейтенантом — ну, который тебе уже не понравился, — сразу на месте разосрались. Этот — как павлин из курятника вышел. Форма выглаженная, вылизанный весь. После брата крышу совсем снесло. — И чё теперь? — Гнев у Донни был чистым — такой бывает только у людей, знающим вескость своего слова, чистой силе, которому невозможно было противостоять. — Ты так говоришь, потому что у тебя самого — мелкий, и ты знаешь, что было бы, если бы его, тьфу, — Донни постучал по дереву, — тьфу, не стало. Пока он под у себя в штабе сидел и под себя мочился, ты сбежал от Гитлера, и оказался на юге — только для того, чтобы он тебя соизволил на хер послать. За такое — бить надо. Орденов так много — откуда? От папаши? — Но не от нацистов же, — сказал Альдо резонно, сам не понимая, почему защищает француза. Однако Донни продолжал стоять на своём: — Ты его брата вздёрнул? Ты оказался перед наци со спущенными штанами? Этот кретин, мелкий его, не расставил охрану на ночь — ты каким боком здесь прибился? Я могу так говорить. Он кретин, потому что мало того, что себя подставил, так ещё всю дивизию. Наци никого не пожалели. Мозгами думать надо было, прежде чем ему чин капитана выдавать. Он поступил, как самый настоящий кретин, и я говорю — что он кретин. Надо будет — братцу его тоже так скажу. Пусть только попробует на меня полезть. — Твоя правда, — сказал Альдо. Курить только захотелось сильнее, он сунул руку под нагрудный карман, ничего не нашёл и высунул её обратно. Ему вспомнилось: — Сигареты он курил он, странные. Я, когда смотрел, — заметил. — Сигареты — какие? — Тонкие. Противные такие, да ещё с фильтром. То ли бросает, то ли выпендривается, что бросает. — Тонкие? — Донни прищурился, будто вспоминая что-то далекое. — Я бы в жизни такими пыхтеть не стал. — Я так и подумал. Когда про тебя там, ещё в части, вспоминал. — Я бы хорошенько дал ему в жбан. В канцер бы за это на две недели не сел, но прописать бы — прописал, — честно признался Донни. — Да ладно — прописал. Он старше тебя по званию. — Ты меня тоже старше. — Но ты же шлёшь меня на хер каждый раз, когда идёшь отбывать свою очередь на варку супа, — отозвался Альдо, развеселившись, и добавил азартно: — Или шлёшь? — Да тебя-то — за что. Мои проблемы, что я ненавижу готовить. Всматриваясь вдаль, Донни засвистел и по обыкновению сплюнул. — Не бреши, что сглотнул бы, пошли он тебя на хер ещё раз. — Нет, — Альдо задумчиво посмотрел на рукоять ножа. — К тому времени, когда и — если — мы встретимся снова, я подтяну свой уровень французского. Я бы сделал бы это раньше, но лягушатник вовремя успел смотаться. — Тебе это — Жидолов перевёл? — предположил Донни. — Не он. Я сам догадался, когда уже Жидолова на хер послали. — Донни удовлетворённо заурчал, и Альдо добавил: — Я знал, сержант, что тебе понравится. Донни издал крайне неприличный звук. — Если уж мы заговорили о справедливой расплате этому папенькиному сынку… Дело обстояло бы так: я бы дал ему по первое число, а ты бы дал честное обещание, что меня накажешь. Настоящая командная работа. — Именно так бы это и было, — согласился Альдо. — А потом — что? Он выдрючивался на тебя, после того, как Жидолову вмазал? — Не выдрючивался. Просто уехал, — Альдо нашёл на земле шишку, смял её между пальцев и бросил вниз. Он неудачно попал в дерево; шишка не долетела до планируемого места, упала и пропала в кустах с низким звуком. — Видать, папочке жаловаться уехал. Я спрашивал у местного старшего лейтенанта; его папаша — какой-то генерал. Важный хрен. — Ты это, — Донни наклонился к нему, — зла не держи на меня, что я руку ему пожать хотел. Я же знать не знал, что он чмо такое. — Тоже сказал — из-за такой херни злиться. — Верно, папаша. Злиться надо было, когда упустил такой шанс. Сейчас поздно. — Ты бы понял, что он тебе сказал? — А я бы по зенкам понял, — лезвие в руках Донни блеснуло угрожающе, — они смелые такие только до определённого момента. Когда их к стенке приставишь, они все ссыкуют. — Хрясь! — воскликнул Альдо, и оба они расхохотались. Их связывало то звено дружбы, когда один говорит, а другой продолжает. У них происходило едва ли не точно также: только Донни — бил, а Альдо — резал. — Спать охота, — зевнул Донни. Он почти закончил точить нож. — Как завтра работаем, командир? Альдо посмотрел на часы. — Завтра по старой схеме. — Стрелка резала остаток ночи на порции, и он снова напомнил себе, что часы отстают на полчаса. — Ютивича на сосну какую-нибудь посадить — пусть себе стреляет. — Стреляет. Это мы бы — все на жопу сели, что они тебя стрельнули. — Не стрельнули бы. И не из такого говна вылезали. — Память выставила воспоминание напоказ, как флаг. — Как думаешь, обиженный майорчик надаёт нам по шапке? — Пусть попробует, — пригрозил Донни. — Ты так про него рассказываешь, что мне уже самому не терпится увидеть этого хрена. Меня так давно никто не злил. — Плохо же у него дело. Донни подумал. Потом сказал: — Легран похож на гомика. — И как ты это определяешь, — Альдо улыбнулся. — Ты же его не видел даже. Донни постучал рукояткой ножа себе по виску: — У меня природное чутьё на гомиков. Я, когда Жидолова увидел, сразу понял, что он в зад даёт. Я тебе об этом говорил. — Про Жидолова ты много чего говорил, — заметил Альдо уклончиво. — Есть несколько признаков, как отличить гомосека от нормального мужика. Загибай пальцы. Рассмотрим на примере Жидолова. Альдо приготовил руку. — Первое — рукопожатие. Гомики они всегда — жмут руку и смотрят в глаза дольше обычного. И от Жидолова прямо за милю пасло дорогой туалетной водой. Даже Хешберг так не делает. Альдо загнул первый. — Второе — манерность. Это одно из самых основных отличий. Можешь брать на заметку. Бывают гомики, как активно жестикулирующие, так и все такие из себя спокойные и прилизанные, а тут прямо два в одном. Надо смотреть, как они держат бокалы и сигареты. Чересчур затянутая «а», долгие приторные взгляды, плавность, вот это вот всё. Гомик может быть не размалёван, как проститутка, но интонации педика… — Тут пятьдесят на пятьдесят. — Альдо прикинул про себя. — Дискуссионный вопрос. — Ну ты видел, как он ту дамочку в щёку чмокал? Я чуть не сблевал. Что ему больше походит — дорогой вылизанный костюмчик или разорванная майка в сетку? — Первое. — Тогда загибай. Альдо загнул. Донни назвал ещё: жеманные улыбки, манерность, одежда; долгие и заунывные разговоры о женщинах. И заключил напоследок: — Когда все признаки сходятся, надо наводить кипиш и орать: «Ахтунг». Как от Дьюка Джефферсона. Ты не помнишь? Который командовал соседним взводом в Арлингтоне. — А что с ним? — Альдо прислонил голову к стволу осины. — Как — что? Ты не сечёшь? Он же женатый, и тыкал всем, что он женат. А потом его застукали после отбоя с каким-то младшим прапорщиком в четвёртом корпусе. Я всегда знал, что он не прочь полазить у мужиков в штатах. А баба — борода такая. — Да ладно, — протянул Альдо. — И ты мне об этом не рассказывал? Донни пожал плечами: — Ты же не ходишь базарить к агентам Магрудера после смены. У них всегда все самые свежие сплетни. — И не собираюсь. — Общие собрания агентов всегда навевали на него уныние и скуку: агенты УСС обычно разбивались по узким кругам интересов, в этот круг было сложно войти, но легко вылететь. Сплетни относились к тому же: агенты не относились к военной Вирджинии, где находился их основной штаб, любили совать нос не в своё дело, напоминая сорок, бросающихся на всё дорогое и блестящее; однако их любимой пищей были слухи и сплетни. Сотрудники Магрудера любили перемыть друг другу кости за спиной во время завтрака, обеда и после ужина, но Альдо скорее бы залпом выпил горькой мексиканской текилы, чем присоединился к злостному хихиканью, с кем спит та пухленька брюнетка из полевого испытательного подразделения, почему у Грязного Билла, заместителя по психологическим операциям, никогда не выглажена рубашка, а Томасу из Отдела специальных операций наставляет рога жена. Небо высыпало множество облаков с розоватыми прожилками, похожие на ободки птичьих перьев. К этому часу темно было везде. — Легран — точно педик, — продолжил между тем Донни задумчиво. Альдо не выдержал, засмеялся, захохотал почти в голос, но опомнился, и Донни пихнул его: — Да что ты ржёшь, э? Это всё один вид мудаков. — Пусть он тебе прикурит. — Кора на ощупь была мокрой и толстой. — Не обхватить руку при прикуривании — самый точный способ определить педика. — И разошлись одновременно: — «Я что, по-вашему — педик, сэр?» Они расхохотались, вспомнив. Альдо постучал Донни по плечу: вернувшись в день знакомства, они слишком расшумелись. — Давай тише — сейчас сюда немчура сбежится. — Пускай, — легкомысленно бросил Донни. — Я им всем мозги выбью. В их же интересах сюда не соваться, на жопе ровно сидеть. Мы сами к ним придём, когда надо будет. — Если бы мы проводили так все вахты, найти нас не составило бы фрицам большого труда. — Вот поэтому командир ты, а не я. Терпеть не могу всю вашу организованную военную мишуру. Посидеть час на вахте и ни разу перемыть все кости этому хрычу Магрудеру — та ещё тухлятина. — Будь ты командиром, трупов фрицев по всей Франции было бы больше, — протянул Альдо лениво. — Нашему шефу Доновану уж точно бы понравилось. По крайней мере, на один. Ланда будто преследовал его: в разговорах, в мыслях, в жизни. Донни заметил: — Ублюдков вырезаешь? — Ещё бы. — Напоминание подтолкнуло его начать. — Хочу, чтоб как на прошлом — красиво было. — Вот-вот. Пора кончать разговаривать про педиков. Альдо, смеясь, оставил финальный штрих на «Б» и перешёл на «е». Стрелка сдвинулась, загнулась, как на компасе: наступило время меняться. Зашуршали листья. Альдо встал. — Пойду найду нашего ефрейтора. Спрошу, что там с патронташем. И приведу к тебе Саймона, чтобы вы поменялись. Донни потеребил кулон в виде пули на шее — верный признак среди живых отличить тех, кто когда-то был на шаг близок к смерти. Однажды Донни почти насквозь прошила пуля; незадолго после их высадки, около небольшой коммуны Льзьё, рядом с самым побережьем; Саймон долго останавливал кровотечение, в качестве военной анестезии залив желудок спиртом и всунув кожаный ремень между зубов, чтобы Донни не откусил себе язык. Донни, в котором было тридцать пять фунтов мышц, если не больше, под силу было поднять и не упасть самому только Майклу и Альдо, но Майклу в тот раз неудачно задели руку, поэтому Альдо тащил Донни в одиночку — тащил он его долго, от одной ночи до другой, от заката до рассвета. Когда вытащил, уже в другой ночлежке, где было предостаточно морфия и инструментов, Саймон повертел пулю в окровавленных руках, придирчиво осмотрел её на глаз и только потом показал Донни: «Вот тебе — сувенигх. Забигхай на память». С тех пор Донни его не снимал. — Уже уходишь? — То вверх, то вниз уходил французский шомпол по ходу пули, прямо от патронника к дульному срезу. Альдо не заподозрил в вопросе неладное — а надо было. — Пойду проветрюсь. Наслушаюсь баек про «Монополию» перед сном. Они опять в ту же игру играют. Вроде, настолка, а вроде — нет. Если тихо, значит, Саковиц с Коганом до сих пор не пересрались за отели. — И напел под нос: — А теперь слушай, пока я расскажу тебе о месте, которое знаю. Вниз в Теннесси, где растет высокая кукуруза. В Теннесси, где растет высокая кукуруза. — К этому пойдёшь? — вдруг усмехнулся Донни. Напев оборвался, не вспрыгнув на следующую строчку. — Зачем? И быстро понял, что вопрос был поставлен неправильно: — На кой хер? — В душе не колышет, — Донни безразлично прочистил винтовку армейским шомполом. — Я в ваши… делишки общие не лезу. — Ты же не хотел продолжать военную карьеру: для тебя армия, как для наших фермеров — новая демократия доброго дяденьки Тафта. — Альдо сложил руки на груди. — Решил всё-таки податься в военную полицию? Но Донни умел выбивать из него признания, когда хотел: — Я «его» не видел. Один раз был — при тебе. Это нынче считается запрещёнкой какой? — Да ты брешешь. — Донни потыкал в него шомполом. — Я же видел — ты уже ходил. — Ходил. Ходил проверять, спит ли он, — вот зачем я ходил. — Ну так и говори — ходил. Скрываешь ты, не договариваешь. Плохо это. Нехорошо. — Обосраться как смешно, — ощетинился Альдо. — С каких пор программу доброго дяди Коина переименовали в «Доновитц на телефоне»? — А с каких пор ты заделался Жидоловской матерью Терезой? Тебе бы это, отдельный орден. За сохранение популяции наци, — расхохотался Донни. Если бы они играли в бейсбол, нападки Донни заслуженно посчитали бы за страйк-аут: внутренне Альдо догадывался, что Донни это скажет, скажет про него — и обязательно добавит про Ланду, как что-то неприятное, но само собой разумеющееся, что «дважды два» — будет четыре, очевидное, но непонятное, как и сама математика — не знал, но уже догадывался на той стороне душевной подкорки, где установлена интуиция. Альдо был чувствителен к занозам, в которые обращались подколки, особенно такие туманные, подло подступающие из тугого охвата намёков, откуда бы никогда не смог подумать человек, не наделённый должным природным чутьём, однако Донни воспринимал все подначивания, как шутку, и на каждый ответный вызов он мог сказать: «Да я пошутил. Что ты завёлся-то так?». Поэтому попытался утихомирить его на корню — прямой фразой, а не туманной, как он умел: — Я не понимаю таких шуток. Старый стал — тридцать седьмой год в декабре стукнет. Попробуй что-нибудь другое. — Какие шутки, Рейн? Я говорю, что своими вижу. Вы там что-то… хихикаете. Ты под ручки его держишь. Никак устав партии обсуждаете. — Мы не хихикали, — попробовал оправдаться Альдо. Донни кивнул с понимающим видом. — И под ручки не держались. Донни перепроверил пуговицы на подтяжках, отстегнул одну, а потом вернул пуговицу на прежнее место. — Он споткнулся, когда поднимался на холм — только и всего. Ногой во сне дрыгал. — Это всегда так начинается. Сначала споткнулся, когда поднимался на обсосанную горку… потом ты возьмёшь его в языки. Ты же говорил, что военнопленных среди наци в жизни не возьмёшь. Говорил? Говорил. Говорить говорил, а взять взял. Я всё помню, командир. Потом форму поди, снимешь. — Я всё ещё жду окончание истории с распитием чая в шесть и присказкой о белых кроликах. — А ты вот не думал, что он — крот? — прищурился Донни. — Крот? — Альдо никогда не задумывался о таком. — Схватываете на лету, командир. Может, у него там… связи кой-какие остались. Альдо негромко засмеялся: — Да я скорее поверю, что Хешберг станет пить с нами всеми из одной фляги, не протерев перед этим всеми носовыми платками, которые имеет за раз, чем поверю, что Жидолов — крот. — Раз уж мы заговорили о всякой мелкой живности… — Донни остался задумчив. — Он ведь может собирать на нас доносы, сечёшь? Сейчас походит, освоится. И донесёт о нас своим. — Как донесет — голубиной почтой? — А ты его к рации пусти. Ради эксперимента. Сразу и узнаем. Понаделает там что-то своими маленькими крысиными пальчиками, дозвонится до Гиммлера и расскажет, как наш картавый хотел свою колонку в Нью-Йорк Постс, что лейтенант Альдо Рейн тащится от сопливых французских песен, и что дочка Циммермана предпочитает на завтрак. Он же Доновану звонил? И дозвонился же. — Донни вдруг сбился и схватился за голову: — Вот идиот. Это он ещё не знает, что Донован его заживо сожрать готов. — Смотри, не испорть ему первое впечатление. От тебя услышит, что Донован на него давно ещё зуб точит, и всё. Капут. — Я? Да я буду молчать, как пленный партизан. Всё донесёт. Всё — помяни моё слово. А ему обратно ответ отправят бандеролью. Думаешь, ему назад не хочется? Я по его зенкам вижу, что ох как хочется. Он нас сдаст за милую душу, и его обратно возьмут. Как ты думаешь, сколько стоят нынче наши головёшки? — Донни — чего ты хочешь? — Альдо упёрся о дерево спиной. Зная Донни, с этого следовало бы начать. Донни, сидящий к нему спиной, развернулся, удерживая в правой руке нож, жестикулируя им и свободной рукой. Он заговорил тихо, но живо, языком и глазами, внушавшими Альдо не меньше, чем одну из теорий вселенского заговора: — Мои требования к тебе предельно просты. — Донни воткнул шомпол в землю. — Слушай. Записывай. Дело выигрышное, на лям баксов. Никто не допрёт. Хочу, чтоб высерка здесь не было. Чтобы было — ту-туту-ту — как в заставке из того фильмеца про Микки Мауса, где она насвистывал мелодию стоя у причала — хоп, бац, занавес, и нет его. Ну или отдай его мне с Эдсом. Не будет Жидолова — не будет шуток. Иначе ты оптом обеспечишь мне карьеру получше, чем у старины Коина. — Смотри, чтобы у вас с Коганом на пару не выросли носы — под три фута, — заметил Альдо дружелюбно. — Тоже, как в кинце. Только про Пиннокио. — Наряд выдашь? — усмехнулся Донни. — Выдам. По старой дружбе, так сказать. — Ну и правильно. Все антиправительственные настроения — они, так, чтобы ты знал — начинаются на нарядах. — Там они и закончатся. Ваш наряд произойдёт на границе между второй и третьей шуткой. Может, второй. Я ещё не решил. — А, — сказал Донни, прищурившись, — ну тогда — ладно. — Ладно? — возмутился Альдо. Донни заливисто свистнул. — Ладно. Можно и так сказать. — Он отковырял занозу из воздуха. — Одну буковку поменять надо. Следовало ожидать, что, не добившись своего через прямое давление, Донни и Энди займутся тем, что было для них привычным делом и получалось у них почти лучше всего: давлением косвенным. К Ланде они больше не подходили, в рядах наступило мнимое спокойствие, но Энди совещался с Донни о фрице, о том, как бы лучше его вытурить. Это было привычно для такого изворотливого, хитрого сбыточника, коллекционирующего успехи собственного тщеславия, для — Энди, поэтому они с Коганом так хорошо ладили, но удивительно для такого здоровяка, как Донни. Донни отличался изрядной навязчивой хитрости — он умел добиваться от него, чего хотел, потому что Альдо, не любя признаваться ни себе, ни другим, часто не мог отказаться от навязанных просьб, если ему сильно насядут на уши. Дальше острот от Донни не заходило, но в последнее время их стало больше. Альдо, переборов гнев, отбросивший его к рубежу прошлого известного ему страха, обратно к моменту, когда он думал — зря он взял фрица или лет, поинтересовался устало: — У тебя французские поддергушки остались? — Которые наши — снуды? — Которые кашне́. — Шарф есть шарф — как его не назови, — лениво поправил Донни. — Нах он тебе? — Холодно. Продует — будет некому «ЗООПАРК, рота!» орать. — Ни того, ни сякого нет. Я вообще не большой поклонник лягушачьей моды. Слушай, Рейн, — задумчиво сказал Донни, постукивая костяшками об костяшки пальцев, — а у кого может быть твой шарф? Я, кажись, видел его сегодня. Только вот не припомню, на ком. Хоть убей. Возражать было бесполезно — на каждое слово Донни скажет ему вдвое больше. Альдо не стал испытывать своё терпение, бросил сухо, что ждёт Донни на вахте. Хорошее настроение его вычистить не успели, и оно пошло ржавчиной. Донни крикнул вдогонку, чтобы он не обижался. Добавил, также с криком и свистом: «Слышь! Увидишь Лобстера, скажи, что он мне две зубочистки точит». Облака разметало по всей площади неба. Одно из них зацепилось за шпиль замка из веток и так и осталось висеть там, как пушистый надутый флаг. Было холодно, склизко, воздух точно оплели паутиной. Альдо согрел руки. Пока он стоял, а Донни сидел, вспомнился случай с Магрудером в прошлом, о котором вспоминали сегодня: почти два года назад, во внутреннем дворе, Ютивич разбивает окно, окно трескается, идёт надвое и разлетается сотней искрящихся в свете тычинок, как в детских калейдоскопах, которые продают в палатках на фестивалях. Как маленькая перебивка на рекламу по радио, только посреди скучного, однообразного вечера-программы, который ни перемотать, ни выключить. Когда все события молчали, выпадало свободное пространство, где он наконец-то мог подумать сам, а в воспоминания уходили все, потому что так или иначе грелись мыслями о доме, хотя все они навевали тоску, поэтому те, кто оставался в живых, о доме часто не думали. В один момент переместился в место, до которого было несчётное количество морских миль; ветер зажурчал знакомыми голосами, деревья — Ютивичем, пунцовым, как пион, мнущимся на месте, терзающим ворот военного сюртука: «Да я… не хотел». Его «не хотел» вылилось (вернее сказать: выбилось) в трещину размером нижней части ставен, через какие-то полсекунды стремительно разошедшийся близнецами, такими же трещинами, но поменьше, и также стремительно полопавшихся, как северный ледник. Магрудер, переживший первый шок, смотрел то на окно, в которое отрекошетила пуля, то на двух дежурных, переживая перемену на шок второй: кто стрелял. Кто стрелял и откуда, стало известно со внутреннего двора. Альдо советовал Магрудеру не забирать себе кабинет армейского арсенала только потому, что помещение там больше. Он говорил Магрудеру, что когда-нибудь так получится, и испытал мрачное удовлетворение, что так получилось. Ютивич об этом не знал, но Альдо не стал выдавать ему неделю отработок, как того хотел Магрудер только потому, что вышло так, как он говорил. Случилось это в сентябре сорок третьего, когда они только определились с составом. Два рекрута отлетели на последних смотрах, и Ютивич решил это отпраздновать: на спор с кем-то — то ли с Саймоном, с которым они всегда были дружны, то ли с Энди, с которым они спорили постоянно, во время развода суточного наряда, Ютивич, который уже тогда зарекомендовал себе место лучшего стрелка в армейских окрестностях Вирджинии, с завязанными глазами, посшибал мишени на учебном стрельбище, расставленные на дистанции ста шестидесятичетырёх футов и четырёх дюймов: кто-то прознал, что финны как-то соревновались так в собственной армии , а Ютивич всегда собирал вокруг себя порядочную толпу зевак, когда прицельно стрелял по мишеням. В свободное время играли в карты, чем-то пришлым, но знакомым, напоминающим, что и здесь, в окружённых стенах форта, есть отдых, и бутылки «кока-колы» показались им лучшим развлечением посреди изнеможённого солнечной сыпью дня. Никто не ожидал фиаско, но оно случилось, как в лучших стилях совершениях фиаско: когда совершенно не ожидаешь. Первым звук дошёл до Викки. Заметил или услышал — Ютивича кто-то отвлёк, винтовка дёрнулась, пуля пролетела по диаметрально противоположной дуге, стекло разлетелось: бамц! Викки, конечно, и тогда на Ютивича сильно наорал, но Альдо узнал о выбитом окне, когда отстаивал очередь на кухонном кампусе; Донни прибежал к нему спустя полчаса, весь красный: «Нашего! К этому маменькиному хрычу Магрудеру повели! Да какие пончики, чтоб тебя — иди разбирайся». Ютивич выбил окно в воскресенье, а в воскресенье в кампусе, помимо индивидуальных и гарнизонных пайков выдавали четыре унции «плитки Логана» — шоколада из масла какао и сухого молока. О случившийся во внутреннем дворе со скоростью, чуть уступающей скорости света, узнал второй лейтенант, передал штаб-сержанту, стоящему прямо перед ним. Так оно дошло до повара, по примеру игры в сломанный телефон: в финальной версии истории Ютивич не выбил Магрудеру окно, а едва ли подорвал тому штаб хотя вопль Магрудера ходил легендой и полугодом после: в одних он орал, почём зря, уронив телефон, запутавшись в шнуре, в других визжал, как поросёнок. Джозеф Донован был бы осведомлен к следующему обеду. Это был не «Президентский день» и даже не национальный «День пончика», но за аварийным пайком протянулась значительная очередь из корпусов. Альдо знал, что смысл приходить есть только за час, поэтому оставил руководство новобранцами на Викки, а Донни, отсыпавший своё в казарме, проснулся, оказался прямо перед ним, ничего не объясняя, выдёрнул из разношёрстного состава, выдвинувшегося в бой на кухню, и потащил через лестницу, через два пролёта вверх, к Магрудеру в кабинет. Когда он вернулся, ни пайка, ни сладкого не осталось. Не осталось даже кофе — хотя о кофе Альдо задумывался в последнюю очередь. Магрудер, последовавший за ними в Арлингтон на правах правой руки генерала Донована, собирался выгнать Ютивича ещё тогда. Его кабинет был меньше, чем у генерала, но был заставлен так, будто Магрудер собирал свой личных арсенал в бункер, а кабинет представлял невнятную смесь провинциального студента, только съехавшего от матери и дешёвого знатока искусства, вздумавшего превратить свой дом — в музей. Здесь было много расставленных сервизов, белоснежная вычищенная скатерть обеденного стола морщилась от подставок для карандашей, для ручек; салфеток, чашек, голубоватых чайных блюдец с рисунками и золотой каймой (и Альдо знал, что большую их часть Магрудер позаимствовал от матери, которой стабильно отзванивался — по несколько раз в неделю, и уж точно — никогда не пропускал дня рождения её маленькой собачки); на рабочем столе, рядом с телефоном, гордо воцарялась фотография матери с йоркширским терьером на руках. Магрудер часто ходил по кабинету с телефоном руке, думая, что его никто не услышит и не пустит по форту сплетен: «Да, мама. Нет, всё хорошо». И прятал за спину зажжённую сигарету: «Нет, что ты! Я не курю». Ютивича привели к Магрудеру, как преступника, приговорённого к электрическому стулу — без разговоров и с конвоем. Когда Альдо протолкался в кабинет заместителя генерала мимо четырёх дежурных, Магрудер оторвался от созерцания примерившей на себя завершающей картины, злобно посмотрел на него прозрачными голубыми глазами: «Это — ваш? — бросил он, и его поджатые губы источали все оттенки презрения. — Такой отряд вы собираете?» Косо оборачиваясь то на него, то на Магрудера, Ютивич тоскливо поёжился и пошмыгал носом. Альдо, разозлённый, что его сорвали из очереди, с ещё большей досадой посмотрел на выбитое окно. Вид был тот ещё. «Если именно этот солдат выбьет окно Гитлера или Геббельса — на худой конец, я проконтролирую, чтобы он целился немного выше, сэр». Альдо похлопал Ютивича по плечу: «Не расстраивайся, парень. С кем не бывает. Мне зарядили сорок пять дней на гауптвахте, когда я был немногим старше твоего. А потом ещё сорок пять, и ещё. Дело было в том, что командование части не имело права впаять мне три по сорок пять за раз подряд — тебе повезло, сказали мне, — поэтому ровно три дня того лета я провёл на свободе, а потом снова отсиживал своё в канцере за очень плохое поведение. Так что одно выбитое окно — не конец света». «Я так понимаю, лейтенант Рейн… Вы собираетесь его оставить? — недовольно осведомился Магрудер, раздувая нозри. — После… такого инцидента? «Если именно этот солдат обзавёлся подобной славой ещё до высадки во Франции, то да, Джон, чёрт возьми, я говорю вам: да. Окна в Берлине от него сильно настрадаются». Магрудер подбирал такие пышные слова для таких однозначных вещей; он был первым заместителем генерала, его бы прочили на место Донована после его отставки, однако Магрудер совершенно не производил впечатление человека, по праву занимающего свою должнсть; Альдо это раздражало. Раздражало его и то, что Магрудер рисовал произошедшее в избыточных красках: это было только выбитое окно, почти все мальчишки разбивали окна в школах, когда гоняли на стадионе в футбол — Альдо бы посмеялся с этого, отвесил Ютивичу подзатыльника и забыл, но Магрудер был упрям, как осёл. «Вам будет лучше, если это не будет окно Шарль де Голля, лейтенант. Генерал Донован будет осведомлен об этом». «Какой же стервец», — заскрипел зубами Альдо. А вслух сказал: «Именно этот солдат продемонстрировал лучшие результаты на полигоне. А конкретно этому выстрелу я ставлю десять из десяти». Альдо пихнул Ютивича за себя, выводя из кабинета вон. «И именно поэтому я его оставлю». Магрудер не стал с ним спорить. На штанине у него расплывалось пятно чуть ниже колена, заляпавшего стопки с документами, столешницу, подставку для ручек, карандашей, печатей, белый вылизанный ковёр. Приторный зелёный чай с тремя кубиками сахара, в который Магрудер совал мяту и мелиссу; и который он так и не допил. Обошлись первым нарядом и недельной отработкой после отбоя: позже Ютивич возьмёт это за добрую традицию. Альдо вышёл, протолкнулся в двери, улыбнулся Магрудеру, свистнул на прощание — он надеялся, что на прощание: «Я пришлю вам открытку разбитого окна бункера Гитлера, Джон». «Кто оплатит мне окно? У вашего солдата не хватит жалования, чтобы возместить мне хотя бы раму», — Магрудер зачёсывал золотистые волосы золотистой расчёской. «Новое окно я вам оплачу из своего жалования. Созвонитесь с генералом, поинтересуйтесь, не задержат ли нам его на этот раз. И вы должны мне плитку шоколада, Джон. Сегодня же — воскресенье». Альдо лениво добрёл до редеющего частокола, когда навстречу ему вышел Ютивич. — Как вахта, сержант? — спросил Альдо. Образ Джона Магрудера, слетел, намотался обратно на моток бухты и разлетелся — тоже со звуком выбитого стекла. Ютивич растирал глаза — его вахта начиналась только в пять утра. К смещению часового пояса все привыкали долго, но некоторые так и не привыкли. — Комаров полно! — пожаловался Ютивич сокрушённо, расчёсывая левый локоть. — Я за последний час убил штук двадцать убил. И это бы ладно, если б это были немецкие комары, но это комары французские, и я не уверен, почему они хотят напиться моей крови. — Настолько много? — Альдо убил ещё одного. — У воды — да, — Ютивич перешёл на локоть правый. — С западной стороны растеклась большая лужа, так что около неё не ложитесь. А где пропадает Донни? — Ушёл проверять внешний периметр. Скоро вернётся. Ютивич зевнул. — Я это… спать пойду, сэр. Морит страшно. Ума ни приложу, как вы с Донни до часу ночи просидели. — Неужели уже час ночи? — удивился Альдо, засвистев, и легкомысленно бросил: — Как же на редкость быстро летит время. — Мне только под утро вставать. Бог мне поможет не проспать и разбудить вас. — А если морит, нечего было брать утреннюю вахту, — влез Энди, отшивающийся рядом, — утро — моё время. — Мы вытащили сучки. — Сонливость и зуд его сняло как рукой. — Если тебе не нравится, можешь вернуться в Луизиану к своей бабке. — Смити, да кому ты мелешь! Я видел, ты жульничал. Жук. — Больно надо! — фыркнул Ютивич. — А давай на то, кто к спальным мешкам быстрее, — предложил Энди. — Мне ещё надо обыграть нашего картавого. На тебя мало времени. — А давай, — быстро согласился Ютивич. — Спорим, ты даже мне до плеча не успеешь докоснуться. Первым буду я. — Нет, я. Энди стиснул Ютивичу руку: — Сэр, разнимите-ка пари. Альдо разнял пари. Энди и Ютивич скрепили спор рукопожатием и так же быстро разняли его — Энди снял руку сверху, Ютивич — снизу. Они заторопились вернуться к лагерю, каждый быстрее другого, подпихивая друг друга локтями.

ЛИЧНЫЕ ДОКУМЕНТЫ ВОЕННОСЛУЖАЩИХ АРМИИ СОЕДИНЁННЫХ ШТАТОВ ВОЕННОЕ МИНИСТЕРСТВО КАНЦЕЛЯРИЯ НАЧАЛЬНИКА ШТАБА ВООРУЖЁННЫХ СИЛ США Вашингтон

      Удостоверение личности       1. Предъявитель Ютивич Смитсон       состоит на действительной военной службе в Вооружённых силах Соединённых Штатов Америки       2. Год, месяц, число и место рождения — 1919 г., 31 июля; штат Канзас, США       3. Личный номер № 34 14 50 115 Управление стратегических служб (ОСС)             классифицирован в класс 1-А       4. Военная база Форт Майерс (Арлингтон Б-р., Арлингтон, ВА 22211)       5. Воинское звание и воинская должность при выдаче удостоверения личности.       Воинское звание — сержант первого класса       Присвоено приказом № 00024-22-C-2253 от 23 сентября 1943 года № 221       Изменено приказом от № 00019-20-C-0009 1 августа 1944 года № 233       Занимаемая воинская должность специального назначения разведывательного подразделения       Назначен приказом командира воинской части 98260       Ген.-майор Уильям Джозеф Донован       Дата выдачи 1 октября 1943 года             Прил. 1 Ютивич был самым молодым из них — двадцать пять лет, обернувшихся поперёк влажных зим и сухих лет Пибоди, небольшого городка в округе Марион, соплеменника Пибоди в Массачусетсе, в Колорадо, и даже в Теннеси, и, как повелось, уступающего своим соимённикам во всём; и двадцать четыре, когда Ютивич воплотил в своих годах все засушливые зимы и влажные осени Канзаса, попоек из таверн, казино, салунов, ветреность и безалаберное обаяние штата ковбоев и подсолнухов, прыгнув на первый поезд, следующий из Пибоди в Канзас-Сити, Миссури — достаточно, чтобы получить свои первые погоны, но недостаточно, чтобы утвердить за собой какой-либо авторитет. Обычно такой молодняк, как Ютивич, обходились второстепенными ролями в любых родах войск: что в сухопутных войсках, что в береговой охране, что в престижной морской пехоте, им отводились посты секретарей, просматривающих документацию и полевую почту. Командиры взводов, обычно вторые лейтенанты, первые, как он, или просто взводные, молодняк брать не любили: они спихивали все обязанности на сержантов, которые, в свою очередь, вселяли в новобранцев мозги и армейскую дисциплину, распахивали почву для армейские законы, удаляли пережитки обычной, неторопливой гражданской жизни, как хорошие хирурги, когда они могли встать в полдень и провести целый день в постели, и вспахивали в них характер. Первый кто встречает в армии — сержант, первый, кого ты ненавидишь — сержант. Первый, кого вспоминаешь с приятной тоской, когда пора сержантского часа давно кончена, тоже — сержант, если он, конечно, не окажется сволочью — настоящей сволочью, а не хорошим, порядочным военным, который строит из себя сволочь. Альдо тоже не хотел брать молодняк. Во взводе Альдо в Вашингтоне был рядовой, чуть старше Ютивича — ему стукнуло двадцать шесть в январе сорок четвёртого, и он совсем не рвался на войну; однако в двадцать шесть то был рядовой, а Ютивич к своим полным двадцати пяти — уже младший сержант, хотя и получивший это звание по чистой случайности, случайности, которые случайно складывались в его жизни и выдавали удачные шансы один за другим. Операция была секретной, и генерал Донован не хотел, чтобы о них узнали раньше, чем в командовании Гитлера объявятся первые зарёванные фрицы со свастикой на лбу; давно было пора склонить чашу весов в определённую сторону, что его присутствие в разведке даёт больше: преимуществ или же проблем. Но Ютивич так и колебался на грани, как на канате в цирке — зря он взял его или нет. Порой он раскачивался так, что разбился бы насмерть, но Ютивичу каким-то чудом удавалось устоять: было ли то удачей или простым стечением обстоятельств, либо, не догадывался ни Ютивич, ни Альдо, ни кто-либо другой. Пройдя половину пути молодого адвоката, Ютивич с треском вылетел со второго курса Бейкерского университета из-за задолженностей, потерял комнату в общежитии в Болдуин-Сити, и так бы и остался на обочине ревущей трассы проходящей жизги с чемоданами, в которые были упакованы все его несбывшиеся надежды, расстался с девушкой (как потом говорил Ютивич, одно несчастье в этой истории зависело от другого), но не стал мириться со скучной судьбой стать нотариусом в какой-нибудь занюханной конторе, осесть в пригороде, никогда не претендуя на должность или звание повыше. Когда его отказались брать, Ютивич сумел прокрасться мимо двух дежурных элитного корпуса морской пехоты, поставленных на караул, растолкав их обоих руками, крикнув как раз в тот момент, когда Альдо выталкивал из дорогущей, купленной для пробы после получения жалования упаковки «Парламента» сигарету, которую докурить даже не успел: «Лейтенант Рейн! Лейтенант Рейн, я слышал, вам нужен хороший снайпер! Хороший снайпер прямо во Францию!» Ютивич прошёл все курсы винтовочной стрельбы на полигоне, показав способности блестящего стрелка ещё на первых порах, когда собранных по всей стране солдат была ни рота и ни две, но с треском провалился на выполнении технической части: Ютивич так и не выучил армейскую иерархию, а к зарабатыванию очков для собственного батальона отнёсся весьма посредственно: на построениях он валял дурака, успешно имитировал бурную деятельность во время тренировки и решения огневых задач, всю присягу, которую скрупулезно заучивали курсанты, он воспринимал рождественской мишурой, забавной игрой, которая создана, чтобы вместе со всеми голос в голос кричать: «Первый, второй… РАССЧЁТ ОКОНЧЕН!». Один из агентов, принимающих документацию, составленных из личных досье солдат, так или иначе проявивших себя за всё время годовой подготовки, датируемого 1 января 1943 года, сказал тогда, что Ютивич «совершённо не создан для военной субординации и лишён единственного навыка, для чьей задачи армия и создана — навыка подчиняться». Ютивич приехал с тем же канзасским ветром в голове и, не избавившись от него окончательно, получил закономерный ответ: не годен. Здесь бы их история и кончилась: на место восьмого рядового взяли бы другого новобранца, прямого еврея по матери, менее талантливого, но более взрослого и собранного, а Ютивич уехал бы в родной Канзас, обратно к матери, золотым подсолнуха и сборам средств на повторную учёбу. Но Ютивич не собирался сдаваться просто так, а живой ум работал быстро: это Альдо и понравилось в нём. Не каждый солдат имеет в себе смелости окликнуть весь старший состав одновременно, видя, что они только собираются закурить — хотя, дай Ютивичу волю, он пошёл бы требовать справедливости и у генерала. А тот новобранец из штата Мэн, например, не смог. Он стоял тогда у парапета возле училищного плаца, где проходили, бегали солдаты, будущие курсанты пятой армии США, с Донни и Викки, они курили, все трое. Викки исполнилось тридцать девять, когда он вызвался добровольцем на фронт задолго до обязательного призыва: зная немецкий, Викки проходил военную подготовку дважды: в Австрии и, повторно, в Штатах, для ускоренного получения гражданства . Кроме того, он отличался железной подковкой духа, желанием отличиться не из группы, а внутри неё, и по праву стал занимать место третьего человека в отряде. Он первым и увидел маленькую тень, промелькнувшую мимо несущих скатных стропил. Его широкие скулы двигались, когда Викки пыхтел дымом — он умел выдувать дым таким образом, что получались кольца, но так и не успел научить этому Альдо до своей смерти. Он и сказал ему тогда: «Кажется, у нас новенький, сэр» своим тягучим, ленивым, спокойно-правильным акцентом северного верховодья штатов, в котором время от времени проглядывались капризные ростки речи коренного австрийца, как будто знал то, что не знать не знали другие: «Только он без очереди». «Я хочу воевать», — в свою очередь сказал Ютивич, ещё зелёный мальчишка, с тем самым воодушевлённым геройством, в котором только может безалаберно уверить его юность. Не знает, что такое смерть, а потому — не боится её. Викки назвал весь его поступок несусветным ребячеством — и был прав, но Альдо заинтересовался, как Ютивичу удалось пробраться мимо часовых и развеселился страшно, когда узнал, что Ютивич наплёл им, дескать, генерал уже приехал и страшно злится с того, что его не встретили возле арсенальной библиотеки, а его-де генерал Донован послал забрать документы. Какие именно, документы генерал приказал забрать, Ютивич не сказал. Конечно, также ему помогло знакомство с Омаром; Ютивич назвал его имя с фамилией, а дальше уже плёл по желанию. Ютивич плёл так живо и со вкусом, что смог заболтать и их, и целую роту, стой она за часовыми. Дежурные, по случаю приезда генерала Донована, пожелавшего принять у его солдат присягу лично, были выряжены в однотонные военные мундиры оливкового цвета, проглаженные, вычищенные, с до блеска начищенными пряжками и кокардами, а потом оба стояли рядом, красные, как щёки аллергика от весенней пыльцы, пока он не отослал их. Отсмеявшись, Альдо спросил: «Сколько тебе?» — и подивился ответу: «Двадцать четыре». «Двадцать четыре? — Викки размеренно и неспешно выпустил изо рта сигарету. Он всегда курил «Кэмэл», обязательно жёлтый. Викки усмехнулся, обводя Ютивича в дымовой кружок: — Том Сойер и Джо Гарпер утверждали, что предпочли бы сделаться на один год разбойниками Шервудского леса, чем президентами Соединённых Штатов на всю жизнь. Вот только им было по двенадцать, а тебе — двадцать четыре. Это не слишком много, да и только вдвое меньше, чем у тех мальчуганов». «А может нам, в армейку, ещё игрушечных пупсов брать? — высказался Донни. Они с Викки редко сходились в чём-либо, но на тот раз сумасбродство одного поддержали уравновешенность другого. — Двадцать четыре ниггера мне в роту! Ненавижу это число. — Донни презрительно харкнул и сплюнул. — А тебя, да, сопляк — я к тебе обращаюсь — шансов смотаться во Францию меньше, чем у меня — попасть в гримёрку к Нэнси Келли. Можешь вернуться, когда твоя маломерка повзрослеет. У тебя даже борода не растёт». «Тем лучше, — весело откликнулся Ютивич, не застеснявшись перед Донни, перед сержантом, ни на унцию благоговейного страха. Улыбка у Ютивича была выразительная, широкая, неотглаженная скромностью, и он сам — юный, легкомысленный, безумно влюблённый в жизнь, — вам понадобится меньше бритв». Донни и Викки одновременно принялись разубеждать его, так как видели, что Альдо уже хочет дать Ютивичу шанс — каждый на свой лад. Донни упирал на возраст, требовал посмотреть бумаги — по какой причине Ютивича не взяли, Викки сказал, что если Ютивич так нарушил внутренний регламент, это повторится ещё: мало ли сколько светит им проблем, если Альдо пойдёт у него на поводу. Однако Альдо сказал им обоим наперекор: «Давай, удиви меня». И Ютивич удивил: он сшиб все восемь мишеней, два раза по три; по всем видимым очертаниям. Первая мишень находилась на расстоянии с трёхсот двадцати восьми футов и восьми дюймов с сошки; так расстояние постепенно увеличивалось, составив около тысячи футов для последней мишени. Это было, как на первой летней Олимпиаде, на которой была представлена стрельба, только максимальная длина на ней – сто шестьдесят четыре фута, а Ютивич положил в три раза больше. Альдо помнил, как сшибал: день выдался глухой и солнечный, деревьям было стыдно отбрасывать тень, а Ютивич сшибал все восемь снайперских мишеней так метко и резво, как в тире, что он не успевал моргать. Раз — и простреливается головная, два — грудовая, три — ростовая. Они прошли наблюдать на расстояние дальше — на самый конец полигона для стрелков. Если не всматриваться, расстояние казалось сравнительно небольшим, однако это было только оптической иллюзией. Викки крикнул: «Давай отсюда!». Дело было даже не в том, сколько Ютивич наберёт очков под самый конец (за каждую мишень давали двадцать баллов и десять сверху за то, сколько патронов стрелок сохранит), а в том, как Ютивич стреляет: как руки его становятся продолжением винтовки, он прищуривает глаз с тем изяществом, природным, а не пришитым, которое никогда не может быть привито в армии. Кто-то рождается в рубашке, а Ютивич родился с винтовкой, вытянутой, стройной, как и он. К тому времени вокруг для стрельбы собралась достаточно большая толпа с гарнизона, проходящих учения. К Альдо подтесался комендант, чей взвод проходил учения неподалёку, спросивший, откуда здесь набралось столько народу. Альдо сказал, что устанавливается новый мировой рекорд. Комендант вместе со взводом остались смотреть. Донни жевал семечки: «Всё равно промажет». Ютивич целился в последнюю мишень. У него оставалось три пули – две на прицеливание, третья на резерв. Первая прошила отверстие в животе, круглое, проделанное вровень поперёк желудка, вторая снесла голову — а вторая… вторая угодила Донни в пакет. Он уже тянул руку, чтобы начать лузгать семечки, но наткнулся на простреленный целлофан. Пакет разлетелся, семечки осыпались, как крупный дождь, как свирепые осколки града. «Достаточно метко?» — Ютивич поднялся и закинул винтовку, будучи левшой, на правое плечо, стволом вверх. Она лежала на нём ровно на сорок пять градусом, как в маринованном салате лежит зленная стручковая спаржа. После того, как Донни обматерил и Ютивича, его, Викки, и удалился, потребовав, что Ютивич должен ему десять центов за новые семечки, как за свиную отбивную в столовой, Альдо спросил, где он выучился так стрелять — даже Герольд, которого с пены у рта защищал комендант академии Вест-Поинта, мог положить предпоследнюю только в солнечный день и неизбежно просаживал патроны в молоко на самой дальней. Альдо думал, что Герольд невзлюбит Ютивича сразу, потому что Ютивич потеснил его законное первенство в меткой стрельбе, но Герольд, способный очаровать всех и каждого, отбился от компании своих сокурсников из училища, холёных и вылощенных, отпросившие себе академический отпуск по учёбе, чтобы только поддержать всеми обожаемого Хешберга, подошёл к Ютивичу первым, пожал ему руку и сказал, улыбаясь привитой улыбкой — на тот момент — первого лейтенанта США: «Твой талант пойдёт на пользу нашей стране, солдат». Это походило на рукопожатие короля и нищего — Ютивич долго ёжился, отвечая на его прошлый вопрос: «Вы когда-нибудь бывали в деревне, сэр?» «Я жил в деревне», — ответил Альдо со странной уверенностью в том, что новобранец его поймёт. Ютивич пошаркал ногой. «Ну так Канзас тоже — не столица мира, сэр. Если у нас не льёт, значит, у нас пашет солнце, если не пашет солнце, значит, льёт — это замкнутый круг, но к нему как-никак привыкаешь. Я много стрелял в галок, сэр. Кто-то может сказать, что учился стрелять на утках, но уток я люблю, а галки для нас хуже бубонной чумы. Это как колорадские жуки, сэр! Они сжирают весь урожай. А я с ружьём был, как пугало огородное». И добавил, желая его обнадёжить — на тот случай, про запас, если Альдо до сих пор колеблется, картой, которая точно окажется козырной: «Если вы хотите, во Франции я тоже могу распугивать фрицев, сэр». С Омаром, связующим звеном между проживаемым прошлым, они повстречались за час до того, как все разошлись, а ночь потратила все звуки. Альдо собирался спрашивать про подсчёт патронов, но Омар опередил его. — Лейтенант Рейн! — окликнули его с незнакомого места знакомым голосом. — Стойте! Я за вами не успеваю. Альдо едва заметил его — чёрное пальто Омара выпукло охраняло контур в темноте. Облака сгруппировались возле северной части небесного навеса; вызвездить обещало крупно. — Как вы шустро, вы пропустили, — шутливо сказал Омар, скатываясь к нему с горки вниз. — Так и не скажешь, что нога у вас болит. — Она не болит — побаливает. — Альдо надеялся, что до цепких глаз Саймона раньше времени его хромота не дойдёт. — Вам бы всё-таки проверить, сэр, — посоветовал Омар, спускаясь. — Сегодня заметил я, завтра заметит Саймон, а вы не хуже меня знаете, что он наорёт на вас благим матом. — Единственный человек, которому позволено на меня орать. — Саймон не давал спуску в фельдшерском деле, но все мысли, переживания, опасения, как физические, так и душевные, приходилось держать в себе. Он вдохновлял их своим примером. Омар оправил полу пальто. — А я к вам по делу, сэр. — Волосы у него тоже сильно отрасли, так что Омару то и дело приходилось оправлять их; однако в отряде брил, как и стриг, как заправский брадобрей, Донни. — Я пересчитал патронташ, — добавил он, уже подозревая, что Альдо рассердится, и произнёс коротко: — С патронами беда, лейтенант. — С патронами всегда беда. Либо хватает на половину затвора, либо хрен их дотащишь. Возьмёшь больше — удавишься. — Это хорошо, что вы во французский арсенал ругаться пошли, — заметил Омар. — У нас на двух человек — по одной гранате было бы. Раздражение вялым ручьём заскользило по венам. — У бриташек не лучше было. С карабинами и винтовками — совсем засада? — На каждого — семь заряженных магазинов по тридцать патронов, и двенадцать обойм по тридцать два для шмайсера Энди, — посчитал Омар, подведя глаза под осыпавшееся небо: вспоминает. У него была хорошая память на вещи. — Но свой я Мику отдам, если Ютивича страховать буду. Для пистолетов я не считал — они только у вас и у Альда. Не то чтобы плохо, но и нехорошо. — Восемь гранат спасут ситуацию. Неплохо было бы, будь у Донни пулемёт. Омар поднял брови: — При нашей численности, было бы неплохо, чтобы пулемёт был у всех. Он был устал с долгого перехода, потому что все обязанности сваливались на него, но Омар никогда не протестовал. Он помогал с установлением внутреннего распорядка, где другим не хватало усидчивости. Отрядом командовал он, но потеря Викки остро обострила разделение обязанностей. Хуго плохо говорил по-английски, а остальные поначалу если не боялись, то опасались его. Может, потому, что Омар был одним из немногих людей, способных рассчитывать события наперёд. — До места ещё день или два пёхом. — Альдо опёрся о правую ногу. — Десять минут обеспечат нам прекрасный плодотворный бой. — Мы будем пускать немцев по ложному следу для отвода глаз, сэр? — Только если фрицы с блокпоста отправятся в прогулку по окрестностям. Прочешем лес, окружим блокпост со всех сторон. Майкл разложит тротил. — Не будет ли разумным подрывать дорогу, сэр? — Дальше орлиные патрули, а не блокпосты. А что ещё остаётся. Класть всех, кто выйдет на обозрение в тридцать ярдов. Омар нахмурился: — А что с военнопленным делать? — В кусты отсадить. — Альдо даже не шутил. — Чтоб под ногами не мешался. Он же трусливый, как все фрицы — только в штабе сидеть горазд и бумажки перекладывать, а как до дела дойдёт — сразу в кусты. Может с чистой совестью там и отсидеться. — И насчёт дополнительного боезапаса… Я имею в виду пистолеты. Не давали бы вы пистолет военнопленному, сэр. — Ветер жевал Омару полу пальто, он положил её себе на колени. — Я думаю, он вполне может вас об этом попросить. — Я не для того заводил пересчёт с патронами, чтобы потом выдать Жидолову целую обойму. Или ты думаешь, он может в спину выстрелить? — Это… достаточно сложный этический вопрос. Он очень… специфичный, сэр. Неприятный. — Омар замялся, обдумывая следующее слово, будто неправильно подобное могло разорваться, как бомба. — Как ловишь обычную бабочку, а на деле оказывается, что она ядовитая. Моя двоюродная бабушка Бет коллекционировала бабочек: у неё было десять альбомов, даже та… чёрно-белая, которая изображена у вас символом штата Теннеси. Говорила, что у неё собрана коллекция штатов. Она рассказывала, что поймала как-то американскую-белую, тогда не зная, что она ядовитая. У неё потом вся рука в сыпи была. Тут примерно то же самое. — Специфичный? — уточнил Альдо с недоверием. Омар явно не хотел об этом разговаривать, однако он помнил, что Альдо любит точности: — Я не люблю громких слов, а другого подобрать не могу. Я об этом думал. Военнопленный мне он ещё в первый раз не понравился. С ним в самом деле интересно общаться, но есть в нём какая-то черта, которая отталкивает. То ли весь образ поведения, то ли манера, которой он улыбается — я честно не могу понять, сэр. — Сменить тебя? — предложил Альдо вдруг. Омар серьёзно посмотрел на него. — Не надо сменять, сэр. Это мои личные домыслы. Он здесь никому не нравится по известным причинам. Если для Донни является обычной манерой требовать сейчас же подать ему эту сраную картошку к ужину, то я не могу ему так сказать при всём желании. По темпераменту он чем-то напоминает Энди, но Энди его живьём съест. Майкл тем более. Можно Альда, но за Альдом подтянется Саймон, а Саймон уж точно не станет терпеть. — И добавил, немного развеселившись: — Но, может, я слишком приукрашиваю. Смитти от военнопленного в восторге. — Ну Ютивич — да. — Альдо хотел отказаться от туго свёрнутых пластинок, потому что никогда не любил их, но больше курить было нечего, и он перетёр между пальцев. — Ждал Жидолова, как парня из армии. — Ютивич спас ситуацию. — Омар оживился. — Я, если честно, не знал, о чём с ним разговаривать. Я надеялся, что не будет, как в прошлый раз, но именно так оно и случилось. Наверное, меня кто-то сглазил, сэр. У меня больше нет других объяснений. Но Ютивич правда смог его развеселить — я думал, что под таким эмоциональным давлением он может сделать с собой что. — Заслуженное давление, слушай. — Немка стояла белая, как выделанная бумага, Донни сохранял наивыразительнейшее молчание, он сам отчаянно соображал, что сказать дальше. Омар спрашивал, не нужно ли принести Ланде воды. — Я не спорю, сэр. — Ветки затрещали: обозначился тихий, скрытный, но искренний смех. — Как бы он не сделал что с собой. Я поэтому и говорю, чтобы вы его с нами оставили — если вы подставите к военнопленному кого-нибудь, помимо нас с Ютивичем, ему жизни не дадут. — Жидолов — не тот человек, чтобы его бояться. — Альдо обнаружил на большом пальце заусенец. Омар сокрушённо скинул его слова с плеч: — Я его до сих пор боюсь. «Это уже второй человек, который предупреждал меня насчёт фрица, — заворочалась в середине сознание потревоженная мысль. — Уже второй. Это становится плохой традицией». — Польский учат? — спросил Альдо. — Ютивич объясняет алфавит, — Омар переложил плашку под нижнюю губу. — Он быстро схватывает. С моим заслуженным «слабо» по греческому остаётся только слушать. — Ну ты не скромничай — зато рисуешь хорошо. — Альдо ответил встречной улыбкой. — Тетради у тебя взяли? — Говоря откровенно — мне не жалко, лейтенант, — Омар вырыл в землю несколько веток. — Донни главное подальше держать. — Он просил передать зубочистки, — припомнил Альдо. — Зубочистки? Ах да. С вахты вернётся — отдам. Донни выковыривает ими кости из консервов. — Благое дело, — согласно кивнул Альдо. — Благое-то — благое, сэр. Пусть уж занимается этим, чем коверкает моё имя. Найдя в мыслях Донни, ожила память, к нему тесно приникло другое воспоминание, и Альдо подумал о немке с длинной вычурной фамилией. Бриджит — вот как её звали. Бриджит фон Хаммерсмарк. Альдо говорил «Хамерчмарк», пропуская «фон» потому что не понимал, как правильно поворачивать язык; немку это сильно раздражало, она недовольно морщила кончик носа, потому что её раздражал и он сам, а серёжки в ушах пытали глаз маленькими каплями бриллиантов. Они не поладили. Донни, напротив, немка очень понравилась: он глазел на неё с заднего сиденья автомобиля, в мыслях явственно читалось намерение, подглядеть за тем, как она надевает платье — ещё бы немного, и заслужил свою заслуженную пощечину. Альдо подозревал, что немка успела снюхаться с бриташкой, поэтому сказал ему обождать с ухаживаниями, но обещал помочь, если Донни выйдет в утро героем. Он думал, правда, что, даже при его помощи, у Донни ничего не выйдет: немка была не их полёта птицей. Омар сказал: — Есть ещё кое-что, сэр. Это, конечно, не про зубочистки и не про предстоящие выборы, но вас тоже заинтересует. — О чём это? — отозвался Альдо без особого стремления и чувства. Выемка под сапогом Омара стала глубже. — Об Энди, сэр. О ком ещё. Об Энди и его... если говорить на его языке, добавлю, что о невоплощённых политических амбициях. — Снова к Ютивичу лезет? — догадался Альдо с досадным предчувствием. — Именно так, сэр. Когда мы возвращались в часть, они с Герольдом обсуждали, кхм… национальную недомолвку между военнопленным и Донни. Герольд предпочёл никак не реагировать, но Энди как всегда нашёл крайним Ютивича. Я понимаю, что сейчас не лучшее время, но… — Но? — Я боюсь, что Энди может отказаться его страховать, — сказал Омар, сложив руки у пояса и покачиваясь туда-сюда. — Вы ведь знаете Энди. — Влепи ему наряд в следующий раз — чтобы он кого другого крайним находил. Или вахту, уже на твой вкус. — Альдо потеребил ворот куртки — ему было непривычно ходить без шарфа. — Отдаю тебя все властные полномочия и свободу действий. Омар вздохнул глубоко, точно на него вывалился весь арсенал колкостей Энди. — Будет лучше, если скажете вы. Вы возьмёте авторитетом. Если выдать ему наряд вне очереди, он уйдёт на наряд вне очереди с уверенностью, что поступил правильно, а наряд — получил незаслуженно. Энди никак не может смириться с мыслью, что в отряде не может быть двух младших сержантов. — Я тебя понял. — Альдо помрачнел. И добавил, выдав смешок: — Будем надеяться, что старина Донован восстановит Жидолову полковническое звание. Мест тогда всем хватит. На этот раз Омар засмеялся. Ситуация с Энди не была удивительным: Энди хорошо стрелял из облюбованного пистолета-пулемёта, отлично наживал в отряде деньги, но вытерпеть его становилось сложнее от разу к разу, если кто-нибудь шёл поперёк его интересов. Альдо ещё мог мириться с Энди и его отрядными амбициями, потому что уважал людей, которые из ничего могут раздобыть ему сигареты, но других поначалу смущал его громкий характер, дуновение чувства, будто Энди заполняет собой всю обстановку, его мнение и власть над обстоятельствами чувствуется; всех, кроме Донни, потому что Энди с Донни были особенно дружны. — У тебя ещё табак есть? — Он всегда давал зарок не прикасаться к полуовальным банкам, походящим на хоккейные шайбы внешне, когда его начинало тошнить, однако тошнота ушла, а желание курить преумножилось вдвое. — У Саймона есть. — Омар указал коротким кивком в сторону поляны, отмерив уже веселее, потому что по поводу Ланды они больше не заговаривали: — Пойдёмте к нашим, сэр. Энди, Майкл, Герольд и Саймон сидели вокруг одинокого лесного маяка, сооружённого, как и сухая разбивка лагеря, своими руками. Костра не было, но был фонарь: они соорудили небольшую палатку, как в театре теней, подсунули вниз ткани свет, чтобы видеть лица друг друга, и накрыть его при обнаружении возможной опасности. Вокруг стояли отпертые банки сардин. Ютивич уже ушёл, а Донни ещё не возвращался: если фрицы и забоятся, то только его. Игра продолжалась своим ходом. Они посидят ещё час и разойдутся: по сравнению с их обычным времяпрепровождением, эта игра отличалась относительным спокойствием и особой изобретательностью воображения. Герольд был ведущим, Саймон дирижировал всем остальным процессом. Они всегда располагались так. — Мы начнём или нет. — Энди явно начинал терять терпение. — Я быстрее свою книженцию про нигилизм напишу, чем синьор Альд придумает сюжет. — Не напишешь. Нигилизм даёт ложное пгхедставление о жизни. — Это в чём — ложный? — Нигилизм — стгхоится на отгхицании общепгхинятых ногхм и могхали. Однако поезд — это движение, а движение это всегда — жизнь. Из жизни невозможно исключить купе в виде чувств и могхали, иначе эта констгхукция уже не будет поездом. Не может идти назад. Это… окигхмогхон, понимаете? Тоже самое, что спгхосить у пгхавославного хгхистианина, вегхит ли они во втогхое пгхишествие. — Ты стагхпёр, Саймон, — передразнил Энди. — Не нужно ли подождать Донни? Он никогда не пропускает общих сборов перед отбоем, — усомнился Герольд. — Ваши постоянные споры Энди и Саймона, скорее, — исправил Майкл со смехком. — Донни будет голосовать за гетто, — отмахнулся Саймон. — Или пгхо тюгхячку. Пгхо гетто-тюгхячку в декогхациях совгхеменного Бостона. Его даже спгхашивать не надо. — Ох, ну и поспорил бы он с тобой. — Майкл жевал сардинные консервы. Саймон махнул рукой. — У Донни всегда два пути: либо в гетто, либо в тюгхячку. Погхой это становится огхигинальным от того, насколько это неогхигинально. — У нас тоже своего рода тюрячка. — Потому что каждый день мы творим одно и то же? — Потому что мы хаваем баланду. — Ценность местной кулинарии зависит от вообгажения, — хмыкнул Саймон. — Можно съесть агхасивое масло со мхом и консегхвигхованные сагхдины с мухомогхами. Потенциал местной фгханцузской лесной фауны можно использовать в большей степени. — Гурман, — пожурил его Герольд ласково. — Смитти будет голосовать за Удивительного волшебника страны Оз, — продолжил Майкл. — Я-то нашего малого знаю. — А где он? — Дгхыхнет. Вместе с Жидоловом дхыгхнет. Протекающий разговор заблестел интересом. Альдо прислушался. — Он целый день вокруг неё вился. Как на бабу уставился. — Кто про что, а ты про женщин, — Альдо знал, что капризный тон принадлежит Герольду, а адресован — Энди. — Не надоело? — Нет, не надоело. У нас свободная страна. Шутить мне законом не запрещено. А ты бы, Альд? Посмотрел на него, не будь ты страстным ценителем женской красоты? — Не смешно! — ощетинился Герольд. — Не над всем… можно смеяться. У меня невеста есть. Перед фронтом предложение делал. Как вернусь — поженимся. — Энди пгхосто по себе судит. Пегхеставляет на тебя свои вкусы и убеждения. — А кто-нибудь скажет фашику, что картошку мы жрём постоянно? — Не погть сюгхприз. Хотя местный гхацион можно гхазнообгхазить. — Это когда ты, док, котелок сломал? — усмехнулся Майкл. — Я его не ломал. Это вы — подоконник сломали. Я его пгхеобгхазовывал. Я вообще считаю, что пгхоцесс нашего пгебывания на фгхонте тоже надо пгхеобразовать и деформировать. — Как, док? Снова варить картошку в чайнике? — Ходить в капитальные бани по талонам. Так мы сможем избавиться от очегхедей и постоянной толкучки. Майкл кивнул в сторону: — Вона тебе, док — куст. И речка. И никаких очередей. Энди захихикал, Герольд тоже заулыбался, однако совсем слабо, тайно, чтобы Саймон не заметил. Однако Саймон не обращал на их смешки внимание — его идеи неслись галопом впереди него: — А ещё вагхить мыло с помощью сала. Пгопустить золу чегхез капяток, чтобы не стигхать одежду с щёлочью. И загранее фогхмигховать очегхедь на готовку. — Если у Майкла будет хорошее настроение, можно внеочередно макароны, — рассмеялся Герольд переливчато, прикрывая рот рукой, как было принято в высокопоставленных кругнах. Энди одобрительно похлопал Майкла по руке. — Кстати, Майкл. Тушёнка сегодня была, что надо. Хорошую ты со склада выбрал. — А фгхица вы когхмили? Или он непожравши лёг? — спохватился Саймон. — Ютивич его кормил. — Герольд повертел головой из стороны в сторону. — Я не спрашивал. Сай, ты его проверишь? — Нет. У него гхожа — пготивная. Я негхвный человек, а его пгхисуствие меня сильно негвирует. Я пгосто так спгхосил. — Хорошо живёт. — Майкл проткнут картошку карманным ножом. — Пожрать, посрать, за нашими спинами посидеть. На вот. — Майкл передал Энди большую сардину, наколотую на нож. — Ешь. А то ты говоришь — больно много. — Я бы тоже так хотел — тушёнки нажраться и спать. — Энди стянул сардину с ножа. — А кто бы не хотел! Сай, ты хотел бы? — Я бы пгхетпочёл выхлебать два галлона кофе. И хогхошо пгхожаренный стейк. — Саймон заворожено закатил глаза. В животе заурчало. — А почему Жидолов не ходит вместе с нами на вахты? — Потому что он не может. Гхаз такой смелый и умный — собергхи со всех подписи и пгхедъяви свою петицию лейтенанту Гхейну. — Энди, а какой от него толк на вахте? Он пропустит. Не трогай его, пусть спит. — Я за социальную справедливость. Все ходят — и он пусть ходит. Я бы сейчас тоже дрых. — Не арийское это дело — с нелюдьми на вахту ходить. Уж лучше — спать… — И правильно делает. — Альдо не дал лестнице насмешек уйти слишком далеко. — Вахта — всё? Вчетвером они почти одновременно обернулись на него. Саймон отдал честь, Энди отсалютовал от виска. — Почти, сэр. — Герольд, пощёлкав светом фонаря, предложил ему сесть. Альдо отказался — если он сядет снова, больше не встанет. Альдо посмотрел, как Энди перешнуровывает низкие ботинки из выворотной кожи. Улыбнулся и похвалил: — Красивые шнурки, Коган. — Нравятся, сэр? — Лицо Энди было обваляно в сахарной присыпке польщёности, облито краской радости. — А это я ведь ещё не закончил. Энди вытянул ноги, хвастаясь разноцветными шнурками, вымоченными в краске; никто в отряде не одевался так непретенциозно, как он. У Энди была мечта: снять мундиры с фрицев, перешить их на американский манер, перекрасить их в цвета радуги, и носить так — на каждый день — новый цвет. «В неделе — семь дней, — рассуждал он. — Я буду носить красный по понедельникам, оранжевый по вторникам и жёлтый по средам. А когда цвета кончатся, я перешью мундиры снова, и сошью красное с зелёным, а фиолетовый — с голубым. Саймон тыкнул в его ботинки обеденной вилкой: — Да, кгхасивые шнугхи, Энди. В цигх собгхался? Энди послал Саймону воздушный поцелуй: — Я тоже тебя люблю, картавый. Майкл сидел тут же, шифлируя деревянный брусок и ещё один, поменьше, хотя не был любителем шумных компаний. Для игры нужно было четверо человек. — Ну, когда мы уже начнём? — заканючил Энди нетерпеливо. — В нашем еврейском раю мы не поиграем. Герольд вздохнул: — Завтра. У нас ещё нет кубика. — Делаю я вам кубик. — Майкл полировал выскобленный из дерева кубик, похожий на игральные кости, наждачной бумагой. — У меня дочка в такие играет… Только граней здесь — восемь. Эко вы меня заморочили. — Гхазве сначала не нужно выбгхать место действие основного повествования? — Можно и так, — откликался Герольд. Энди поднял руку: — Я голосую за золотую лихорадку. Хочу побыть Англией и раскатать вас всех. — В бычью задницу твою золотую лихогхадку. — Саймон двинулся к картошке. — Опять все скатится в то, как ты будешь выжимать изо всех деньги до последнего цента. — Это потому, что мои шнурки — красивее твоих? Признайся, ты завидуешь, Саймон. — Если я захочу ввести фашистов в кухгтурнугхный шок, я начну одеваться, как ты. В золотую лихорадку мы игхгали в пгхошлый гхаз. — Я люблю историю! — На тегхитогхии Англии не было золотой лихограхдки. Погхажаюсь твоей невнимательности. — Да. Я просто хотел послушать, как ты говоришь «лихогхадка» ещё раз. Саймон дёрнул Энди за шнурок: — Я тоже тебя люблю, Энди. — Мужики лобзаются, — Майкл потыкал вилкой в сардины. — Срам-то какой. Энди захохотал: — Ну уж нет. Картавый — мой. Прости, Альд. Тоже как вернусь — поженимся. — Только если ты не выйдешь к алтагхю в своей любимо зелёной гхубашке и кгхасном галстуке. У кого-то должен быть невыгхвиглазный вкус, — подмигнул Саймон. Герольд слушал их, едва заметно прикрыв глаза. — У нас есть один за Новое Время, — проговорил он, сделав вид, что глаза его заслезились. — И ещё один за раннее Средневековье. Но без остальных смысла начинать нет. — Омар, ты? — Майкл добродушно отдережировал вилкой. — Омар, ты с нами будешь? — Саймон тоже перевернулся. — Тебя ждали, не начинали. — Как начать без ефрейтора, — добавил Энди. — О, нет-нет. Мерси. Я следующий на вахту, — отказался Омар, указав на Герольда мельком: — Я пришёл украсть у вас ведущего. Это у вас что, сардины? — И тушёнка. — Поделитесь, ради бога. — Омар присоединился к них надломленному кругу. — Да, Сай, спасибо. Мерси боку. С утра ни крошки не было. — А вода у кого-нибудь осталась? — Герольд начал искать в темноте глазами. — Осталась. Завтра пополнять придётся. — Майкл передал ему флягу. Перед тем, как отпить из фляжки, Герольд старательно протёр её носовым платком. — Либо играем в золотую лихорадку, либо я скажу Донни, что в вашей игре нет бостонского гетто, — Энди застучал склянками консервов друг об друга. — Либо игхаем без тебя. Золотая лихогхадка — это банальность. Нет смысла игхать в игху, где всё загханее пгхешено истогхией. — Так мы не договоримся, — вздохнул Герольд. Саймон пожал худыми плечами с накинутой малиновой накидкой. — Мы никогда не договагхиваемся. — Узоры на ней шил Герольд. Энди откровырял от сардин разноцветную этикетку. — Поэтому, пока не пришёл Донни, я предлагаю играть про итальянскую мафию. Или ты не хочешь побыть боссом мафии, Саймон? — Если ты победил в пгхошлый гхаз, это не значит, что ты можешь во всём командовать. — Мой приз — разукрашенный доллар. Обычно приз измеряется в нормальных деньгах. — Но ты же победил. Давай я посчитаю. Твой пгхиз — целый доллагх на гхуки. Это гхавно двум пачкам сигагхет и бутылочки аспигхина. Всё честно. — И что ты предлагаешь — опять костюмированное Средневековье? — Что я пгхедлагаю? Я пгхедлагаю откгхытое поле для вообгхажения. — Рубиться в унылое Средневековье? Это — открытое поле для воображения? — Эпоха Великих геогхафических откгхытий. — Скучно. — Теогхии вселенского заговогха. — Тем более. — Действительно. Лучше пгосто сидеть и ныть, что тебе ничего не нгхавится. Лучшая стгхатегия, Коган. — Сразимся анекдотами? — предложил Энди. — Пгхру! — засмеялся Майкл. — Остыньте, дамочки. Саймон бурно отжестикулировал обеими руками: — Пгхо вгхемина Дон Кихота. Или в антугхаже кабаре. Вот это — выбогх. — Нет, это твоё желание, старина, — гнул своё Энди. — Ты пытаешься навязать мне свою точку зрения. — Я пытаюсь сказать тебе, что на твоём нытье темы не заканчиваются. Пытаться доказать тебе свою точку згхения — настоящее сгхажение с ветряной мельницей. — Тогда можно и вовсе играть без правил. — Нет-нет, — одёрнул Герольд. — Надо по правилам. — К чёрту правила! — воскликнул Энди. — Если мы будем играть по всем правилам, лучше тащите шарады. — Если Альд говогхит, что надо по пгхавилам, значит, будет по пгхавилам, — отрезал Саймон. — Он — ведущий, а, значит — запгхавляет всем нашим балаганом. — По пгхавилам! — передразнил Энди. — Ты это слово — выговори! Саймон прищурился. — Энди, а ты знаешь, чем пегхсона твоей бабки лучше и интегхеснее, чем твои идеи? В общем и целом. — А ну давай, кагхтавый. Уделай меня. — А то, что даже твоя бабка помыкает всеми твоими тётками, дядьками, кузенами и пгхочими бесконечными гходственниками. За твоей бабкой — толпа. А ты — нет. Ты даже не можешь заставить меня по-настоящему гхазозлиться. — Не уделал. — В этом и гхазница. Потому что твоя бабка — это экспгхессия. — Так, встаём. — Омар поднял Герольда за руки. — Это надолго. Саймон успокоится — но только на двадцать минут. — Эй! У Саймона интересные ассоциации. — Герольд со смехом попытался вырваться. — Нет, — насупился Саймон. — Не согласен. Ассоциации — не экспгессивность. — Можно ли назвать убитых нами жмуриков — произведениями искусства? — продолжил Энди. — Их смерть тоже — экспрессивная. — Нет, — повторил Саймон. — Не может быть экспгхессивным то, что даже живёт — дегхмово. — Альд, — Майкл обернулся к Герольду, — ты во что хочешь? Ты же ведёшь всегда. — Мне было бы неплохо сыграть в Средневековье, — поделился Герольд скромно. — Ещё один, — хмыкнул Энди. — Но с более мягкой точки зрения. Я не хочу участвовать в сражении с бубонной чумой или сжигании на кострах рыжеволосых ведьм. — Если Саймон не будет пгхинцессой, я отказываюсь играть этот тур. — Принцессой будет Майкл, — шутил Омар, и все они смеялись. Наконец Герольд сдался. — Ладно, — произнёс он поникши. — Если мы не можем договориться, будем тянуть жребий. — Как обычно. Великий гхандом гхешит всё. — Саймон начал раздавать небольшие кусочки бумаги — тоже, очевидно, позаимствованных у Омара, потому что только у Омара были при себе и альбом, и тетради. — Энди? — спросил Герольд, когда тот получил свой биллютень для голосования. — Золотая лихорадка. Как я и сказал. — Саймон? — Теогхии вселенского заговогха и Эпоха Великих геогхафических откгхытий. За меня и за Ютивича. — Картавый жульничает! — Впишите Войну за независимость от бриташек, — сказал Альдо. — Её вы ни разу не называли. — Сэр, а вы — играете? — пробурчал Майкл. — Со мной не интересно будет, — отказался Альдо. — Мне все будут поддаваться. — Я не буду вам поддаваться, — тут же заявил Энди. — Хоть двадцать нарядов мне выдайте, но не буду. Альдо это заинтересовало. — А в чём смысл? Тут нужно строить из себя умника или что-то вроде того? Герольд рассказал: — Игра длится от нескольких часов до нескольких дней. Впрочем, её можно растянуть и на месяц, но мы всегда управляемся быстрее. Рассказчик, — он показал на себя, — продумывает сюжет. Во всяком случае, пытается. Дальше продумывается локация, вселенную и история персонажей. Когда появляются персонажи, относительно их квот… — Квот? — не понял Альдо. — Это как в нашем парламенте, что ли? — Ну… почти, сэр. Надо встретить персонажей вместе и начать первое знакомство. Кидаем кубик. — Герольд осмотрел руки в поисках кубика. — А кубика у нас нет, — съязвил Энди. Герольд не обратил на Энди внимание: — Кубик из восьми граней, на каждый кон кубик бросается один раз за совершённое действие. Удачно сделать — восемь и больше. «Крик неудачи» — один и два. — Крик — чего? — повторил Альдо. — А есть ещё бросок инициативы, — радостно подхватил Энди. — Я хочу вас совсем запутать. Саймон закрыл Энди рот рукой и, борясь с ним второй, объяснил понятней и короче: — Сэгх, вы же служили в спецназе? Гхассмотрите на пгхимегхе двегхи. Пгхеставьте, что вам нужно выбить двегхь, и вы бгхосаете кубик, чтобы сделать это. Если вы выбгосили один и два — на выбивании двери в процессе можно сломать ногу. Если восемнадцать двадцать — дверь отлетает сама. Альдо не стал разбираться лучше, но сказал: — Хешберг, я из этого понял только «задания как в армии» и «выбить с ноги дверь». Там дальше — какая-то сплошная математика. Они написали на листках желаемое: Саймон нашкрябал быстро и вдохновлено, Герольд не спешил и отметил более вдумчиво; Омар отметил за себя, добавив за Альдо. Майкл особенно не старался над написанным — грамота ему давалась плохо. Герольд перемешал все, отвернулся, помешал ещё, отвернулся, запустил руку в горстку бумаги, вытащив первый попавшийся. — Не может быть!.. Война за независимость, — считал Герольд с листа, удивлённо посмотрев на Альдо снизу-вверх: — А вы везунчик, сэр… — Хегхня, — передразнил Энди. — Донни всё равно не понравится. К двум все разошлись окончательно: дважды за полгода им приходилось не спать три ночи подряд, и четыре часа беспробудной дрёмы представляли собой невиданное сокровище. Омар забрал Герольда на вахту, Саймон и Энди отстоять своё дежурство и пойти только тогда. Утро встречало их в хорошем расположении духа: облака, сбитые, как от венчика, разошлись, дав простор солнцу, хотя в скором времени ожидали дожди. Наконец-то они добрались до перекрёстку, выводящего в поле, в лес, и на холм к церкви. Они пребывали в достаточно хорошем расположении духа… до тех пор, пока не нашли кусок окровавленной французской формы.