Пять

Мама примчалась по звонку лечащего врача буквально через час, как я вышел из комы. Целовала меня, плакала и причитала сквозь рыдания: — Чудо, чудо. Мы с папой уже и не надеялись на благополучный исход… Сыночек… За мамой, минут через двадцать-двадцать пять, я не засекал время — прибыл папа. Тоже меня целовал и плакал. Мне больно было видеть слезы родителей, но еще больнее было осознавать — провалялся между небом и землей, в коме, две недели. Две недели жизни коту под хвост! Новый клуб на Невском давно открыли, возможно, в городе открыли еще какие-то клубы, и мои друзья веселятся в них без меня. Еще где-то без меня учится играть в теннис моя невеста по имени Галя, которую я, впрочем, никогда раньше не видел. Черт-черт-черт! И рука в гипсе, здорово, что левая, а не правая, правая — ведущая. Ей держишь ложку, ей расстегиваешь ширинку, ей же дрочишь. — Сыночек, окстись жаловаться! — мама взирала на меня, бормочущего вслух, с откровенным ужасом. — Ты фактически умер, приборы показывали частичную гибель мозга! Я не ощущал в себе ни малейших признаков частичной гибели мозга — ни параличей с парезами, ни провалов памяти, ни затруднения речи. Наверняка врачи попутали электроды, снимая с меня энцефалограмму, или что-то в этом роде. Вот только собака все время маячила перед внутренним взором, большая, почти белая собака породы голден ретривер, скалилась и махала хвостом, да на шее под больничной пижамой болтался на шнурочке, нагреваясь от тела, амулет — стеклянный пустой флакончик, не известно пока, чей подарок. Мама с папой утверждали — не они мне его принесли. Может, Мася? — Мася? — мама недоуменно вскинула аккуратно подщипанные брови. — Ты в реанимации, сыночек. Сюда не пускают посторонних. Да и не приходил к тебе никто из твоих друзей, медсестры бы сказали… Я изумленно приоткрыл рот. Не приходил никто из друзей? За две недели? Ни Мася, ни Денис, ни Паша, ни… Вот так сюрприз… пренеприятный. А столько было с ними выпито, столько раскурено косяков, преимущественно за мой счет. И не навестили ни разу, лишь мама с папой навещали и молились у моей постели. Даже не обидно — ошеломляющий удар под дых. — Точно никто не приходил? — я наконец справился с эмоциями и дернул папу за рукав. Папа подтвердил: абсолютно точно, и отвернулся вытереть мокрые глаза. Я лежал, как стукнутый по башке пыльным мешком, и — не понимал. Друзья… мои друзья и любовники… меня предали?! — Получается — да, предали, — мама смотрела с печалью. — Не расстраивайся, Кирюш. Значит, такие были друзья. Ничего, найдешь новых, получше. У тебя вся жизнь впереди.

***

Родителям не разрешили долгий визит — реанимация не отделение, и вскорости я опять оказался один. Лежал, думал и вздыхал. Потом притомился думать и уснул. И приснилось мне заросшее зеленой сочной травой и цветами поле от горизонта до горизонта. По полю возбужденно бегала, нарезая круги, большая светлая собака в темном ошейнике и гавкала, гавкала, не переставая. Проснулся в слезах, в боксе темно. Нащупал на одеяле провод с кнопкой вызова и вызвал дежурную медсестру. Сказал ей — хочу встать в туалет. А медсестра мне встать не разрешила, мол, рано пока, и протянула пласстмассовую утку. Жестокая, вредная женщина с усталым взглядом… кто она была такая, чтобы ограничивать мою свободу? Я встал сам, без разрешения, когда она унесла опорожнять утку. Сорвал с груди какие-то датчики и, катя следом стойку с капельницей, нога за ногу доволокся до единственного в боксе окна. Посмотрел во двор и удовлетворенно кивнул — посреди асфальтовой дорожки прямо под окном сидел знакомый ретривер и пялился, не мигая, вверх, точнехонько на меня. Я взмахнул рукой, и собака, вильнув хвостом, медленно растворилась в воздухе клочком тумана. Дьявольщина! Карлсон улетел и явно обещал вернуться! Думаю, об этих повторяющихся видениях не стоит знать ни здешнему мед.персоналу, ни родителям. Сочтут психом, начнут пичкать соответствующими лекарствами и рано или поздно упекут в психушку. Мерещится периодами — пусть мерещится. Собака не опасна, не нападает, не пытается укусить.

***

В последующие сутки ретривер меня не беспокоил — не маячил за окном. Я, уже с разрешения врача, вставал и, для устойчивости придерживаясь за локти медсестер, гулял по боксу, потом искупался в примыкающей к боксу душевой и был переведен в отделение нейрохирургии, почему-то в общую палату на шестерых, а не в одиночный, приличествующий статусу люкс. Чему, наскучавшийся в реанимации, обрадовался до крайности — будет с кем поболтать. Мои соседи по палате — полупарализованный тощий старик, трое пожилых пузатых дяденек и конопатый парнишка лет восемнадцати, оказались не самыми интересными собеседниками. Старик мычал, дядьки трепались между собой на какие-то связанные с домом и хозяйством темы, парнишка, кажется, стеснялся незнакомца, зависал в телефоне. Я несколько раз попытался завязать разговор со всеми, кроме старика, сдался и решил прогуляться по отделению. Надел халат, потрогал свой перехваченный бинтами лоб, повернулся к двери… Собака сидела в дверном проеме и смотрела на меня, нюхала воздух. Впрочем, она сразу же исчезла. Я потер кулаком глаза и шагнул в коридор. Спущусь, пожалуй, на лифте на улицу, покурю для успокоения нервов, благо пачка сигарет и зажигалка — в кармане по случаю. По коридору мимо меня ковыляла, с риском поскользнуться и упасть на гладком линолеуме, полноватая женщина на костылях. Она тащилась весьма медленно, колыхая большой грудью, черепаха-черепахой, и загораживала проход. Я не знаю, почему не окликнул ее, прося подвинуться. Пристроился позади и поплелся следом. А куда спешить-то? Ни улица, ни куреха не убегут. Попутно изучал развешенные по стенам коридора яркие, аляпистые картины в дешевых пластиковых рамках — какое-никакое, а развлечение. Все случилось очень быстро и минуя мой разум. Неудачно поставленный костыль женщины поехал в сторону, а сама женщина, потеряв опору, начала заваливаться набок. Я на автомате рванулся вперед, ухватил ее подмышку и вернул в вертикальное положение. С мгновение мы с женщиной пялились друг на друга, растерянные, потом женщина выдохнула: спасибо, молодой человек, и поудобнее перехватила костыль. Я буркнул в ответ: пожалуйста и засеменил дальше, чувствуя — на груди под халатом и пижамой что-то приятно жжет. Странное ощущение — не больно, словно крохотное солнышко согревает кусочек кожи. Что во флакончике-амулете появилась вязкая, светящаяся жидкость, я обнаружил лишь, переодеваясь ко сну, случайно — опустил глаза на обнажившуюся грудь. Жидкости было совсем немного, буквально одна пятая объема. Откуда она взялась, когда воск, плотно запечатывающий горловину, не тронут? Я перевернул флакончик и потряс — глухо, не проливается. Подивился, плюнул на чудо, облачился в свежую пижаму и завалился спать. Этой ночью ретривер мне не приснился. Как, впрочем, и следующей, и вообще не снился и не являлся до конца моей выписки. Жидкости в пузырьке тоже не прибавилось ни капли, и я забыл про амулет. Висит на шее — не мешается. Пусть висит, когда-нибудь надоест, сниму и выброшу в мусоропровод.