Пять

/Месяц спустя/ Лена орала громко и требовательно — хотела есть. Я погладил повернувшегося набок Влада по животу, мол, сам, не дергайся, сполз с кровати и босиком потащился на кухню — греть воду и бадяжить смесь. Разбудившую меня в три ночи мелкоту не проклинал — сестренка оказалась по жизни довольно удобным ребенком. Покормил, дал срыгнуть, поменял подгузник, качнул несколько раз на руках — закрыла карие, папины глазки и спит, куколка-куколкой, причмокивает во сне губками. А не уснула — значит, лежит и смотрит куда-то в пространство перед собой, машет кулачками и пускает пузыри. Забавный теплый комочек. Вчера Лена впервые мне улыбнулась, демонстрируя беззубые десенки, и я счастливо улыбался малышке в ответ. Любил ли я эту девочку? О да, без тени сомнения. Постоянно вспоминал, как нашел ее в мусорном баке — едва пищащую, замерзающую, и злился на папу — тот почти не обращал на дочь внимания. Мужчины за пятьдесят не поступают, как он — не навешивают свое грудное потомство на взрослых сыновей. Зачем зачинал, если не нужна? А, впрочем, папа и мной особо никогда не занимался, свалил все на маму… Влад вошел на кухню спустя минут десять, нес на плече притихшую, сосущую большой пальчик Лену. Зевал, кривил недовольно рот. — Завтра ночую у себя, — сказал, аккуратно похлопывая похныкивающую девочку по спинке, — надоело. Я не нанимался няньчить чужих младенцев, Кир. Он говорил это каждую ночь, не новость, и неизменно возвращался ко мне вечерами после работы. Мы ужинали, кормили Лену, одевали, устраивали в коляску, укутывали меховым одеялком и шли гулять во двор. Потом, после прогулки, опять кормили Лену, раздевали, купали, одевали в чистое и укладывали баиньки. Именно Влад научил меня управляться с Леной фактически одной рукой, и разным другим штукам по уходу за ребенком, типа — выворачивать распашонки наизнанку, чтобы швы не раздражали нежную кожу. Что бы я делал без Влада? Наверное, повесился бы в первую же неделю вынужденного отцовства, ведь бабушка Влада, едва нанялась к нам в няньки, поскользнулась на лестнице, сломала ногу и сейчас лежала в больнице на вытяжении. — Хорошо, заночуй, отдохни, — я почти вслепую, привычным движением вынул бутылочку из аппарата подогрева, открыл банку с Симилаком и ухватил пальцами пластмассовую, утопленную в желтовато-белый молочный порошок мерную ложечку. Засыпал в воду полагающееся на Ленин вес количество смеси, навинтил на широкое горлышко бутылочки соску и завис, уплывая в дрему. — Дай сюда! — Влад с раздражением отобрал у меня младенческий паек и затряс, размешивая. — Остывает же! Копуша… Возможно, мне лишь казалось, что ему нравится возиться с малышкой… Кто знает? Спросить в лоб я боялся до усрачки. Ответит — нет, развернется и уйдет навсегда. — Ты придурок? — Влад смотрел с изумлением. — Кир… Я люблю тебя пять лет. Пять лет, не месяц. И четыре года из этих пяти ждал чуда, вдруг ты повзрослеешь. Дождался. Хуй тебе, а не «нет». Терпи меня дальше. Мы поцеловались, и я отстранился. Влад переместил Лену на сгиб логтя и сунул в ее мгновенно раззявившийся в шумном протесте ротик соску. — Дети, — парень задумчиво смотрел, как девочка зачмокала, — созданы для того, чтобы их родители однажды сполна осознали ценность тишины. Насосется, прокакается, и завалимся спать дальше. Я буркнул: угу, и Влад музыкально хихикнул. — Не ворчи, — велел мне строго. — Твоя сестренка по сравнению с другими младенцами — ангел, а не ребенок. На редкость позитивная и здоровая — тьфу-тьфу, не сглазить — кроха. Даже коликами не страдает. Очевидно, реагируя на ласкающие интонации голоса Влада, Лена коротко, лучезарно улыбнулась с соской в ротике и продолжила насыщаться как ни в чем не бывало. — Ой, — Влад просиял. — Кир, ты видел?! Видел?! Я видел и устало отмахнулся: — Она с утра периодически лыбится. Имеет право — растет, развивается. Влад перевел сонно-мутный взгляд с личика Лены на мое лицо, изучающе прищурился. — Э-э-э, — он чуть заметно выпятил подбородок, — по-моему, кое-кто конкретно заебался в четырех стенах. Давай завтра вечером отдадим Лену на несколько часов маме и прошвырнемся в «Зебр»? Выпьешь, потанцуешь, проветришь мозг… — Под мамой он, конечно, подразумевал свою маму — моя как свалила месяц назад в Москву, так и не появлялась, иногда звонила, чаще папе, не мне. В «Зебр»… Громкая, насыщенная ударами музыка. Рассекающие интимный полумрак ослепительные лучи света. Обнимающиеся подбухнувшие парочки и парни одиночки, шляющиеся со стаканами из угла в угол. Висящая в воздухе острая смесь запахов — табачный дым, парфюм, алкоголь и похоть. Кхм… Я обязательно — закон подлости — наткнусь на танц.поле или у барной стойки на кого-нибудь из своей старой, посланной в ебени компашки, и как из рога изобилия посыплются вопросы: куда пропал, чем занимаешься, тыры-пыры. Если же встречу Масю, Витька, Пашу и еще некоторых — те начнут грязно приставать, и Влад взревнует… Лена опорожнила бутылочку, и Влад поставил девочку столбиком — срыгнуть. — Не взревную, клянусь, — черт, надо избавляться от привычки думать вслух. — Ты просто шепнешь мне на ушко — утиль, и я пойму. Соглашайся, Кир. Долго торчать дома с ребенком в твоем возрасте — вредно для психики. На пороге кухни из пустоты сгустился Лорд, скалил острые клыки. Одобрял запланированную Владом вылазку в «Зебры»? Предупреждал о грядущих, связанных с клубом неприятностях? Пойди разбери. Чиркнув, на всякий пожарный, в памяти галочку — вряд ли пес явился без веской причины — я подмигнул привидению и повернулся к Владу. — В «Зебр», так в «Зебр», — кивнул, и Лорд, повиляв хвостом, исчез. — Уговорил. Только, чур, напиваться в дрова не будем. Нам нельзя, у нас ребенок. Влад согласился эхом: ага, у нас ребенок, и понес срыгнувшую, принявшуюся кряхтеть и тужиться Лену в ванную, мыть попку. Я скривился им обоим вслед: ребенок-то — да, ребенок. Но — не наш. Подкидыш. Черт…