Пять

Итак, я очнулся утром с жесточайшим похмельем, мало чего соображая, кроме того, что нахожусь дома, в своей постели, а Влад рядом со мной не лежит, хотя, судя по примятости принадлежавшей ему подушки, недавно лежал. Наверное, мой любимый сейчас на кухне, бадяжит Лене смесь. Или не бадяжит — Лениного голодного ора не слышно. Значит, варит кофе. А может, плещется в душе. Я понюхал подушку Влада — пахнет Владом, м-м-м, постанывая от разламывающей череп изнутри на куски боли, сполз с кровати и, не заморачиваясь поиском тапок, босиком пошлепал в туалет, воздать журчащую почесть унитазу. Воздал, засунул отстрелявшееся хозяйство в трусы и тут вдруг вспомнил — вчера вечером, перед клубом, мы с Владом отвезли Лену на несколько часов к Владкиной маме. Отвезти — отвезли, а забрали ли обратно? Черт… кажется, нет. Я — точно не забирал. Так вот куда исчез Влад! Он уехал за Леной! Догадку было необходимо срочно проверить, и я, мгновенно полностью проснувшись и позабыв про собственное отвратительное самочувствие и дикий сушняк во рту, встрепанным метеором заметался по квартире в поисках мобилки. Нашел аппарат в прихожей на полочке возле зеркала и, не попадая от волнения пальцем в кнопки, быстро набрал Влада. Тот ответил после третьего длинного гудка, буркнул: я за рулем, будем минут через десять, и отключился. «Будем»… Значит, поехал за Леной, я угадал. Здорово. Сварю-ка до возвращения обоих кофе, как раз успею. А то потом станет некогда, сестренка потребует внимания. Еще — приму пару таблеток обезболивающего и вдоволь напьюсь минералки из холодильника.

***

Влад, хмурый и отстраненный, ввалился на кухню, не разуваясь и не снимая куртки, и сходу сунул мне запакованную в теплый комбинезончик, попискивающую Лену. — На, — парень недобро зыркал исподлобья. — Определил бы ты ее в какой-нибудь интернат, что ли… Не заебало с чужим ребенком возиться? Она ворует твою жизнь. Я решил — ослышался и подхватил сестренку на руки. Закачал, то ли успокаивая, то ли просто по успевшей выработаться за последний месяц привычке. — Влад, — рассеянно укорил любимого, — в кроссовках куда? Полы же чистые! Влад отступил назад и сунул руки в карманы. — Мне, — парень продолжал бычиться, — надоели ночные побудки, надоели бутылочки, надоело складывать бесконечные ползунки с распашонками. Надоело, что ты привязан к дому и никуда не можешь выходить, только во двор с коляской. У Лены есть отец, пусть он ей и занимается. Не ты и не я. Или избавься от довеска, или между нами — всё. Высказавшись, он хлопнул ладонью по стене, развернулся и покинул кухню. Удаляющийся звук шагов, грохот захлопнутой с яростью двери, и — тишина. Мы с Леной остались в квартире вдвоем. — Довесок? — я в растерянности покрепче прижал сестренку к груди. — Сам ты довесок. Придурок. Влад обязательно вернется позже, когда успокоится, и мы помиримся, да-да. Иначе быть просто не может. И вообще, я сейчас не в состоянии о чем-либо думать. Переодену и уложу в кроватку Лену, приму душ, попью кофе и позвоню любимому на посвежевшую голову. А то несет какой-то бред про интернаты. Подобные заведения — для сирот и детей алкашей, не для моей девочки-малышки.

***

Влад не брал трубку. И на смс-ки не отвечал, вообще их не открывал, гад. Я напрасно вызванивал любимого около часа, расстроился, покормил проснувшуюся сестру и вознамерился одевать ее на прогулку, как вдруг вернулся с работы папа. — Я сбежал, ага, — объяснил он мне свое внезапное, неурочное появление. — На улице прекрасная погода, Кир. Хочешь, поедем гулять Лену в парк? Я обалдело кивнул — хочу, и кинулся на кухню, греть воду в термос. В чем смесь-то разводить, парк — минимум часа на три! …А на улице действительно была прекрасная погода. С чистого ярко-голубого неба сияло совсем не ноябрьское, уютно греющее солнышко, и ни ветринки, прям начало сентября, а не глубокая осень. Мы с папой неспешно брели по парковым тихим аллеям, жевали вкусное, купленное тут же, в парке мороженое в хрустящих вафельных стаканчиках и говорили о разных, ничего особо не значащих мелочах и о бросившей нас маме. Гадали, как она там, в Москве. Идущего навстречу парня, который вел за руку безостановочно болтающего мальчишку лет трех-четырех, я узнал не сразу и поначалу принял за подростка. Узнав же, поморщился — еще не хватало при папе раскланиваться со всякими шалавами из прошлого. Бог упас от стыда — оказавшись вровень со мной, Мася мазнул по моему лицу настороженным взглядом, и мы разминулись, словно чужие, не обменявшись приветствиями. Он с мальчишкой пошел дальше, своим путем, и мы с папой пошли дальше, по очереди толкая коляску со спящей Леной. Достигли места, где аллея поворачивала направо, и я, не притормаживая, быстро обернулся, сам не знал, зачем. Мы с Масей — да, тот тоже обернулся — несколько ударов сердца пристально смотрели друг на друга, потом Мася искривил губы в странной, нечитаемой улыбке и повернулся к мальчишке. Миг, и они исчезли из видимости, заслоненные кустами сирени. Интересно, кто этот мальчишка Масе — младший брат, племянник? Вряд ли сын. И спрашивать не у кого. Помирай, Кир, от любопытства. Эх…