Пять

Влад приплелся поздно вечером, когда я уже уложил Лену и раздевался ко сну. Принес большой букет пунцовых роз и тортик «Наполеон». — Кир, — сказал, впрочем, не спеша разуваться и снимать куртку и старательно пряча глаза. — Я… я наговорил тебе утром лишнего. Прости, не люблю маленьких детей. Была бы твоя сестра постарше лет на пять, тогда — да. С ней можно бы было играть, рисовать… А так… — он развел руками. Я слушал любимого и напряженно думал. Влад много, без принуждения с моей стороны возился с Леной и даже периодически улыбался девочке. Получалось — врал, демонстрируя чувства, которых на самом деле не испытывал, чтобы угодить мне? — Ну да, — Влад кивнул. — Я тебя люблю, Кир, очень-очень. Переговори с отцом — пусть возьмет Лене постоянную, двадцать четыре на семь, няньку. Ты освободишься, будем вместе выходить, ездить в разные интересные места, на шашлыки… не с грудным же ребенком повсюду кататься? Я, признаться, изрядно растерялся, не зная, как объяснить любимому, что не рвусь выходить в клубы и повсюду кататься. Иногда еще ладно, но постоянно… Ну вот что делать, например, в «Зебрах»? Убиваться вискарем в дрова и танцевать пьяные танцы в обнимку под романтические медляки? Раз в пару месяцев неплохо, но чаще — увольте. У меня после комы поменялся круг интересов, блядь. — Не поменялся — сузился, — Влад нервно облизнул верхнюю губу, — до размеров детской. Леночка покушала, Леночка срыгнула, Леночка покакала, у Леночки опрелости. Очнись, любимый, ты хоронишь себя заживо во имя чужого ребенка. Я совсем не считал, что хороню себя заживо во имя сестры, и нахмурился. Типа, до момента, когда Лена появилась в этой квартире, я жил, ага. Бухал по-черному с компанией шлюх-эгоистов, трахался направо и налево с риском подцепить неизлечимое венерическое заболевание, покуривал травку и тратил огромные для практически любого россиянина деньги на брендовые шмотки. Скучать — не скучал, но как холодно было тогда моей душе! Холодно и пусто. Без внятных целей, без Влада… — А сейчас полно и тепло? — Влад озадаченно поскреб ногтями кадык. — И какая твоя новая цель — разогревать бесконечные бутылочки и менять подгузники? Понятия не имею, кем Влад видел Лену. Наверное, состоящей из плоти и крови машиной по переработке молочной смеси в детскую неожиданность. Я же представлял сестренку иной — то смеющейся девчушкой-детсадовкой, прыгающей через скакалку, то угловатым подростком с неровно уложенной каштановой челкой, то зрелой, белозубой, длинноногой девушкой в развевающемся на ветру шелковом, красиво облегающем стройные бедра платье. — Дети быстро растут, — вздохнул, не в силах обратить это свое видение в слова, и пощелкал в воздухе пальцами. — Бутылочки и подгузники не вечны. Просто наберись терпения. Влад фыркнул и принялся застегивать куртку с намерением уйти. — Ты меня не слышишь, — сказал. — Жаль. И ушел, не обменявшись со мной на прощание поцелуем. Ну и ладно, ну и пожалуйста, пусть проваливает. Заперев за предателем дверь, я сполз по стене на пол и тихо, безнадежно заплакал, уткнувшись лицом в колени. Ты было ужасно, до обидного коротким, мое семейное счастье. И кого я тайно любил аж пять лет?

***

И потянулись дни и ночи без Влада. Пустая квартира — плач Лены — бутылочка — подгузник — укачивание — сон — бутылочка — подгузник — прогулка. Папа опять с утра до позднего вечера пропадал в офисе, проводя совещание за совещанием. Изредка звонила мама, в основном просила у папы новые и новые суммы денег. Так, в оцепенелом круговороте ухода за сестрой, незаметно прошла сначала одна неделя, потом — вторая и третья. Нас с Леной дважды посещала патронажная сестра, и мы сами однократно посетили педиатра — взвесились и получили соответствующие возрасту прививки, которые Лена перенесла прекрасно — продолжала с аппетитом сосать, крепко спать и лучезарно улыбаться мне в часы бодрствования. А в первое утро четвертой недели я в ближайшем маркете совершенно неожиданно наткнулся на Масю. Тот был не один, с уже знакомым мне мальчонкой, и выбирал влажные салфетки. Выглядел парень неплохо — посвежел и, кажется, наел пару килограммов — по крайней мере щеки у него малость округлились. Пока я колебался, узнавать бывшего любовника или изобразить приступ злокачественной амнезии, Мася положил обратно на стеллаж упаковку салфеток и подошел сам, таща следом упирающегося мальчишку. — Привет, Кир, — поздоровался сдержанно, косясь на коляску с Леной. — Откуда у тебя ребенок, не подскажешь? Я абсолютно не желал разговаривать с Масей и, упрямо выпятив подбородок, ответил вопросом на вопрос: — А у тебя откуда? Мася смотрел, загадочно щурясь. Наощупь притянул к себе мальчишку и ласково потрепал его по коротко, ежиком остриженным русым волосам. — От мамы, — вздохнул он, темнея лицом. — Знакомся, мой брат Стас. Кхм… Занятно, не знал, что у Маси есть брат, да еще такой мелкий. Хотя, а что вообще я знал о Масе? Праильна, ничего. И не жаждал знать, никогда не интересовался его семьей и жизнью вне клубов. Лишь трахал. Стас с серьезным видом протянул ладошку, и мы с ним обменялись рукопожатием. — Я хочу какать, — мальчишка трагически надул губы, — но терплю — взрослые мальчики не валят в штаны и какают в унитаз. У меня живот болит, дядя. Я аж поперхнулся, представив на месте Стаса Лену: «Кир, я хочу какать, но терплю. Взрослые девочки не валят в трусы», и невольно разулыбался — детская непосредственность весьма забавна, мне тоже в будущем предстоит подобное. Услышал приглушенный смешок и вскинул глаза на Масю — тот прикрывал рот ладонью. — И долго еще сможешь терпеть? — наклонился к дующемуся Стасу. Мальчик поразмыслил с мгновение и вздернул бровки домиком: — Боюсь, недолго и опозорюсь. И Макс заругается. Макс? Я понимающе кивнул и, повинуясь импульсу, сделал широкий жест — пригласил Масю с братом к себе домой, благо идти — буквально метров триста. Авось серьезный карапуз Стас добежит до унитаза и не опозорится. Плохо, когда ругают за испачканные штанишки. Даже не плохо — ужасно и стыдно.

***

— Ну и грязь, — очутившись в моей кухне, Мася неспешно осматривался. Заметил крошки на разделочном столе, сваленные в мойку тарелки и несвежее вафельное полотенце на спинке стула. — У вас раньше вроде была прислуга… уволилась? Прислуга… Прислуга уволилась, да, в тот же день, как нас с папой бросила мама — не пожелала возиться с ребенком, а новую никто не искал — мы с Владом вполне справлялись. Потом Влад исчез, папа дома почти не появлялся и питался по ресторанам, а я… у меня имелась Лена. И вообще, не такая уж дома и грязь — полы вымыты, одежда стиранная, сестра идеально чистая и ухоженная. — Эт да, ухоженная, — Мася осторожно потрогал пальцем темнеющее на белой дверце холодильника пятно. — Ты неплохо справляешься без прислуги, для мажора. Пожалуй, он сейчас меня похвалил. Похвалил, точно, и я в душе тихо возгордился. — Вообще никто не помогает? — Мася уже прищурился на другое пятно, на обоях над столом. — Ну супер. Тебе, мажор, полагается памятник за стойкость. Скажи… твой отец слепой, не видит — ты зашиваешься? Жаловаться я не собирался: полагается, так полагается — в конце концов, меня никто не заставлял одному тащить и сестру, и хозяйство, угрожая пистолетом. Только почему-то резко пересохло в горле и защипало под веками. Опрокинуть бы стаканчик чего покрепче… На счастье, из туалета запищал Стас — звал брата вытереть ему попу. — Я скоро, — Мася дернулся на детский голос. — Вскипяти пока чайник, чаю попьем. Он убежал, а я остался. Странно, но без Маси на кухне словно сгустились сумерки. Чертово одиночество, оно виновато — готов открыть объятия кому угодно. Черт.