Пять

— Что ты вообще делаешь в моем районе? — спросил я у Маси за чаем. Мася, невозмутимо откусывая от печеньки, пожал плечами: — Живу тут. А ты, типа, не знал? Я же тебе говорил, вроде… Я не знал и не помнил, чтобы мы когда-нибудь в прошлом разговаривали о подобном. — И далеко от меня живешь? — удивился. — На параллельной улице, — Мася жевал с нечитаемым выражением лица. — У тебя избирательная память, Кир. Такую иметь удобно: хочу — помню, хочу — не помню. — В ломком тенорке парня прозвучала плохо скрытая боль. Я дернул уголком рта: частичная амнезия после черепно-мозговых травм — обычная вещь и, поставив на стол опустевшую бутылочку, пристроил доевшую Лену на грудь столбиком, чтобы срыгнула. Мася взял из пакетика следующую печеньку и откинулся спиной на спинку стула, смотрел куда-то в угол у холодильника. — Мне никто не сообщил, что ты в больнице, Кир, — он отхлебнул из чашки остывающего чая. — Поэтому я не мог приехать, тебя навестить. Зря злишься. Я не злился уже давным-давно, отпустил ту обиду. До обид ли, когда сутками напролет скачешь вокруг грудного ребенка? — С кем ты был в «Зебрах»? — Мася продолжал старательно изображать равнодушие, которого на самом деле, кажется, не испытывал. — Симпатяга. Вы встречаетесь, или так, ради секса? Обсуждать с ним Влада мне не хотелось до колик в животе. Я поудобнее перехватил наконец срыгнувшую, засыпающую Лену под попку и встал. — Уложу сестренку, — пообещал, покидая кухню. — Минут десять. Не скучайте. Вернувшись через четверть часа, обнаружил Масю моющим посуду. Стас тоже участвовал в процессе — принимал у брата чистые тарелки, вытирал их полотенцем и составлял стопочкой на стол. — Друзья, — негромко говорил Мася мальчику, не замечая — я тормознул в дверном проеме и слушаю, — должны посильно помогать друг другу при возможности. Киру живется нелегко, у него — крохотная сестренка и в доме нет женщин, чтобы готовили и прибирались… Я кашлянул, привлекая внимание. Мася вздрогнул и крутанулся на месте, с тарелкой в руках. — Ну ты… подкрадываешься! — он выглядел испуганным и смущенным. — Мы тут… Чистоту тебе наводим. Надеюсь, ты не против? Я был против — гордость взыграла — но ради Стаса решил промолчать и ограничился кивком. Мася, пользуясь случаем, преподает младшему братишке небольшой урок человечности — это нормально, пусть мы и не друзья, и расстались чрезвычайно некрасиво. — Ты малость поправился, или мне мерещится? — поспешил перевести стрелки. Мася белозубо улыбнулся: ага, на четыре кило, задрал футболку и с довольным видом продемонстрировал пресс. Реальный пресс, с вполне отчетливо намечающимися кубиками. Сюрприз: у задохлика Маси — кубики… Обалдеть. У меня вот кубики практически исчезли — запустился, некогда качаться. — В качалку хожу. ЗОЖ, спортивное питание, — мурчал тем временем Мася, в упор не замечая моего смущения. — Леплю тело. Качком, конечно, не стану, да и не стремлюсь — не то сложение, плюс стероиды — не ЗОЖ, но уже не теловычитание, верно? Я пялился на Масю и не соображал, не узнавал его, прежнего. Куда девалась вертлявая, капризная, жадная до чужих денег и разных купленных на них удовольствий клубная соска? Этого нового Масю Масей называть как-то и язык не поворачивался. Макс, независимый, свободный и… ах да, еще — любящий, заботливый старший брат. — Люди меняются, — Макс повернулся обратно к мойке, алея щеками. Выдавил из бутылки на губку капельку «Ферри» и отчаянно вздохнул, — раз. Два… каждый видит в другом человеке лишь то, что желает видеть. Я люблю тебя, Кир, можешь верить, можешь не верить. Люблю уже несколько месяцев. И деньги мне твои не нужны — сам теперь зарабатываю неплохо, нашел работу. Не… не прогоняй. Черт… я поскреб ногтями в затылке, топчась на пороге кухни — ни вперед, ни назад. Думать вслух — отвратительная, опасная привычка. Хоть бы Стаса постеснялся — мальчишка греет уши! — У меня Лена! — вякнул, теряясь. Макс взмахнул губкой: — Что — Лена? В смысле — твоя сестра? А чем сестра мешает мне тебя любить? Он не врубался, не врубался в ситуацию. — Лена маленькая! — я оставил в покое затылок и нервно хлопнул ладонью о дверной косяк. — С ней никуда не выйдешь, не скатаешься! Макс повторно крутанулся на месте и уставился на меня в упор. — Не выйдешь? — он, явно гневаясь, сжимал в кулаке три или четыре вилки. — Со Стасом тоже не больно-то выйдешь, хорошо, соседка добрая, его к себе на ночь забирает, а то работать бы не смог, — швырнул вилки в мойку и сказал притихшему братишке совсем иным, мягким тоном: — Солнышко, нам пора — дядя Кир сегодня не в настроении. Где твой рюкзачок, в прихожей? Удерживать их я не стал. Проводил до дверей, и холодно распрощались. Если Макс тупит, это не мои проблемы. Такие как я — не для любви, Лена мешает. Хороню себя ради сестры, да. Мое личное, законное право, мой сознательный выбор. Кому не нравится, пусть валят в ебеня. Подрастет сестра — тогда и закручу с кем-нибудь романчик. Не раньше. Избавившись от гостей, я проверил мобилку — никто не звонил, ни родители, ни Влад, и с учебником зоологии завалился на кровать в спальне, по совместительству — детской. Пока Лена спит, успею проштудировать минимум две главы о беспозвоночных. Пора напрячь папу, чтобы дал денег на дневную няньку, и прислугу новую найму, готовить и прибираться. Вот как, скажите, заниматься с репетиторами или учиться в универе с младенцем на руках? Именно — никак. Гроблю, гроблю свою жизнь, пусть и на благое дело. Не любленный, без секса, постепенно дичающий волк одиночка с довеском. И Макса зачем-то выставил, дурак. С Максом болтать можно было. Эх, тоска.