Пять

Или секса все же хотелось? Преобразившийся в Макса Мася был довольно привлекателен, несмотря на невысокий рост — задорный здоровый блеск болотно-зеленых больших глаз, симпатичное, чуть курносое округлившееся лицо, светлая, белозубая улыбка и ладное, поджарое тело. Пресс с кубиками, опять же. Этот пресс наверняка очень сексуально заиграет, прими Макс позу наездника и начни работать бедрами… — У меня еще и характер удобный, — я благополучно прохлопал возвращение Макса из туалета и теперь сидел на полу, дурак-дураком, пялился на бесшумно подошедшего парня снизу. — Не конфликтный. Запомни, разговаривать с самим собой — удел одиночек и психов. Кир, ты псих или одиночка? — Я-то… — пока я смущался и моргал, Макс плавно опустился на ковер напротив меня и скрестил по-турецки ноги. — Я — псих-одиночка. Психозом заражу, не боишься? Макс откинулся корпусом назад и оперся на вытянутые руки: — Не боюсь, — ответил без улыбки. — Я уже болен — тобой, а любовь есть психоз, так утверждают ученые. Хотел бы, чтобы и ты болел мной, но чувства невозможно ни купить, ни украсть, лишь заслужить. Вот, заслуживаю, — его задумчивый взгляд был прикован к моей переносице, — показываю тебе себя настоящего, из шкурки вон лезу. Нравлюсь, да? Йо-о-о-о… Я всхлипнул и потупился, словно девчонка, потому что Макс, факт, нравился. Не Мася — тот, продажная давалка, не заслуживал ни капли уважения. Именно Макс. — Что за браслет у тебя на запястье? — чувствуя — в паху приятно тяжелеет, я принялся водить пальцем по украшающему ковер узору. — Который ты мне в «Зебрах» показывал? На часы не похоже… Фитнес? Макс тихонечко вздохнул и, поменяв позу, придвинулся поближе. — Счетчик, — я втянул раздувшимися ноздрями окружающий парня легкий аромат цитрусово-горьковатого парфюма и едва уловимый — свежего пота и с трудом сдержал стон вожделения. — Я в завязке, Кир, завязал с коксом. Прибор считает, сколько я чист. Сегодня уже шестьдесят семь дней, — он говорил негромко, ровным голосом, словно объяснял нечто ребенку. — Сначала было ужасно, в клочки рвало крышу… Теперь — хорошо, свободно, и не нужно все время думать, где достать много-много денег. Шестьдесят семь? По предварительным прикидкам получалось — Макс завязал в тот вечер, когда я выставил его, вместе с бывшей моей компашкой, за дверь. Значит, не зря выставлял, хей-хо. Спас человеку жизнь. — Ты завязал потому, что я тебя выгнал? — какой сложный и причудливый на ковре узор, отчего я раньше не замечал. Макс мяукнул сдавленное: ага и чем-то зашуршал, наверное, фантиком от конфеты. — Ты пропал — я тебя искал, — парень прожевал, причавкивая, и отчетливо сглотнул — точно конфета, — по клубам, везде. Звонил тебе тысячу раз — недоступно, автоответчик. Приехал к твоему отцу в офис, выяснить, где ты — он меня послал пешим эротическим, с ругательствами. А ты, оказывается, попал в аварию и лежал в больнице, в коме… Я… я чуть не спятил — спасал кокс… А потом… — Макс помолчал, часто, прерывисто дыша, и закончил с надрывной, истерической интонацией: — Тогда я вдруг понял, какой грязный и куда качусь, и испугался. Притащился домой в слезах-соплях и высыпал остатки дряни в унитаз. Отвлекался качалкой, потом мама, Стас, спешные поиски работы… В общем, горжусь собой. Мне есть, чем гордиться. Я покивал китайским болванчиком, соглашаясь — действительно подвиг, обнял Макса за ссутуленные плечи, и мы замерли, взаимно отогревая друг друга. — Любишь брата? — мои губы касались Максиного уха. — Люблю, — Макс мелко дрожал, хотя в гостиной было тепло. — У Стаса, кроме меня, никого нет близких родственников. Откажусь от него — попадет в дет.дом. Оформляю сейчас опекунство — ты даже не представляешь, какая это куча бумажек. Из ЖКХ — бумажка, с работы — бумажка, из псих.диспансера — бумажка… Бегаю по инстанциям, собираю, в ущерб сну. Я осторожно, успокаивая, погладил парня по напряженной спине — твердо, через ткань футболки отчетливо прощупываются цепочка позвонков, ребра и лопатки, и фыркнул. — Кем работаешь-то? — поинтересовался. Макс прошептал: администратором в «Ковбоях» и, откликом на ласку, прижался плотнее. Кхм, «Ковбоев» я знал, погуливал там периодически в прошлом — своеобразный гей клубец. Блядь на бляди, групповухи и наркота практически в открытую. Плохое место для того, кто решил завязать со стимуляторами. — Платят отлично, — Макс повозился, устраиваясь поудобней в моих объятиях, — и хозяин… старый знакомец, не обижает. — Ты с ним трахаешься? — черт, ну кто меня, идиота, тянул за язык? Сопел уютно в Максово розовое, прохладное ухо и сопел! — Издеваешься? — Макс фыркнул и повернул голову — теперь мы сидели лицом к лицу. — Нам некогда по ночам заниматься хуйней. Он на работе, я на работе, оба зашиваемся. То драка, то скандал — какого-то обдолбанного малолетку в сортире изнасиловали, то хорсты с дурью ментам попались, то облава, то новый бармен из кассы выручку пиздит… — …то дебилы грузчики грохнут десять ящиков водки, — подхватил я, вспомнив сцену у служебного входа «Зебр», свидетелем которой стал случайно года полтора назад. Макс хихикнул: точно, и наши губы неуверенно соприкоснулись. Целовать парня, не целовать? — Люблю тебя, — миг, и Макс обвил мою шею руками. — Кир, Кирюшка, Кирочка, мой хороший… Тьмок, тьмок, тьмок — м-м-м, вкусно… Лишь бы не проснулся Стас. Пропаганда гейства среди детей и подростков карается законом.

***

Целовались мы недолго и не глубоко, так, скорее приценивались друг к другу заново. Вскоре Макс отстранился, разрывая объятие, и встал. — Не место, не время, — парень улыбался и выглядел очень, очень счастливым, будто выиграл в лотерее миллион. — Вдруг Стас проснется? Или, может, продолжим в ванной? Запремся, и… Я не возражал против «запремся и продолжим» — у меня, воообще-то, секс в последний раз был более месяца назад с Владом, и вскочил, готовый к подвигам, оттягивая давящие в паху джинсы, но тут, обломом, заплакала в детской Лена. Странно, она ела всего час назад. Колики, покакала? Подгузник у девочки при проверке оказался средне-мокрым, не повод для крика, но сама Лена показалась мне горячей. Откопав в комоде градусник, я померил малявке температуру и присвистнул — тридцать девять и три. Доходились по маркетам, черт, подцепили вирус. И что теперь? Дома нет жаропонижающих для младенцев! — Никаких? — Макс встревоженно переводил взгляд с меня на вопящую, дрыгающую ножонками Лену и обратно. — Ну и хуй с ними. Вызываем скорую, — он выдернул из заднего кармана джинс мобилку и затыкал пальцем в кнопки. — Ребенку три месяца, температура высокая — не шутки. Скорая приехала спустя полчаса. Врач, усталая женщина в белом, распахнутом на груди халате долго слушала Ленину грудную клетку, задавала разные вопросы, типа, когда поднялась температура, давали ли парацетамол или иные препараты, поносил ли ребенок, и принялась выписывать направление на госпитализацию — мол, в легких слышны хрипы. Я не сопротивлялся, оглушенный известием — у Леночки, скорее всего, пневмония, начал лихорадочно собирать вещи. Понапихал в первую попавшуюся сумку подгузников и ползунков с распашонками и встал столбом, не соображая. — Документы на Лену, — Макс протягивал пакет с бутылочками и смесью, и второй — с моими гигиеническими принадлежностями. — Свидетельство о рождении, прививочная карта, страховой полис. Скажи, где лежат — принесу. И номер отца мне чиркани на бумажке, вдруг что-то еще из квартиры понадобится. Спустя четверть часа я с беспрерывно кричащей Леной на руках грузился в машину скорой, по-прежнему не соображая. Макс и Стас нас провожали, твердили хором: Кир, не волнуйся, Лену обязательно вылечат. Я и верил, и не верил, слишком испугался за сестру и сам почти плакал. Не доглядел, простудил, черт-черт-черт! Скорее в больницу! Скорее!