Пять

В приемнике Лену осмотрели и тщательно прослушали повторно, потом медсестра, миловидная женщина лет тридцати пяти, унесла ее куда-то, оставив меня ждать на стуле в боксе. — Возьму кровь на анализ и верну, — сказала. Я отдавать сестренку не хотел, но медсестра так зыркнула — ноги подкосились. — Лучше посидите тут, папочка, — велела она строго. — Мне в процедурной обмороки не нужны. Я подчинился чужой воле, проглотил протест, и действительно, Лену принесли обратно спустя примерно полчаса, вопящей и с левой ручкой, замотанной в локтевом сгибе бинтом. — Под повязкой — венозный катетер, — обьяснила медсестра, аккуратно укладывая девочку в кроватку. — Берегите его, папочка — возможно, придется скоро ставить ребенку капельницу. Еще она сообщила — Лене в процедурном сделали жаропонижающий укол, ткнула пальцем в кнопку вызова медсестры — в случае нужды, мол, жать сюда, и опять велела ждать — теперь результатов анализов. — Воспаление легких пока не подтверждается, — улыбнулась, — кажется, обычный бронхит. Анализы показали острую вирусную инфекцию, и нас с Леной перевели на отделение, опять в бокс. Другая медсестра, помоложе, с нижней частью лица, закрытой маской, подключила к катетеру на Лениной ручке капельницу, показала мне, где находится кнопка вызова сестер и ушла. И потянулись минуты, наполненные младенческим скуляжом и неизвестностью. Содержит ли капельница некое лекарство, или это только солевой раствор? Каковы врачебные прогнозы касательно моей сестры? На сколько нас заперли в боксе, когда тут развозят пищу для родителей и положена ли мне раскладушка вместо стоящего у детской кроватки неудобного пластикового стула? И самый главный: где достать теплую воду, развести «Симилак» — Лену пора кормить? Та же медсестра в маске появилась примерно через час, приволокла раскладушку. — Простите за задержку, — вздохнула, — сложный мальчик поступил, принимала. Температуру дочке измерять умеете, верно? — спросила, дождалась моего утвердительного кивка и, тоже кивнув, продолжила: — Держите градусник. Бутылочки, смесь для ребенка у вас есть? Если нет — сейчас принесу. Аппарат, разогревать смесь, и полотенца выдаем. Подгузники и влажные салфетки пусть привезет кто-то из родственников, — и ушла, проверив капельницу. Еще через час — о чудо — пришел врач, пожилой полноватый мужчина с седыми висками. — Госпитализируем вашу дочь пока на сутки, — сказал он, — понаблюдаем. Ребенок не задыхается, не поносит, сатурацию держит. Если будет есть — завтра к обеду выпишем, температуру сбивать и делать ингаляции вы вполне можете и дома. После врача опять прибежала уже знакомая медсестра, принесла кипяченую воду в пластмассовом зеленом кувшине, аппарат для разогрева бутылочек — дешевый, из простеньких и приказным тоном велела немедленно измерить едва уснувшей у меня на руках Лене температуру в заднем проходе. Тут-то мое терпение и закончилось. — Мерил уже! — зарычал голодный, замученный я на девушку яростным шепотом — не дай бог, разбужу сестренку. — Час назад мерил — было тридцать восемь и один! Пусть спит дальше! Медсестра заметно стушевалась и испарилась, аккуратно прикрыв дверь. Вскоре привезли ужин, состоящий из манной каши с комками, на воде, булочки и слегка подслащенного светлого чая. Я, не спуская продолжающую спать Лену с рук, без жалоб и напрасного нытья в воздух — больница не ресторан, проглотил все до последней крошки и, стараясь двигаться плавно, прилег на раскладушку и умастил сестренку к себе на живот, вместо подушки подсунув под голову сумку с детскими вещами. На раскладушке было неудобно — плевать, лучше плохо лежать, чем хорошо карячиться на стуле. Хоть спина маленько отдохнет. Главное, нечаянно не задремать — есть риск уронить Лену на пол. Чтобы не отключиться, достал из кармана мобилку, залез в первую попавшуюся игру и принялся лопать цветные шарики.

***

Проснувшаяся с температурой тридцать семь и четыре Лена недовольно поорала с маской ингалятора на личике, прокашлялась, бодро высосала порцию смеси и отрубилась, не дожидаясь смены подгузника. Я обиходил малышку, уложил в кроватку, отчитался кинувшему смс-ку Максу о Ленином состоянии и с чувством выполненного долга завалился на раскладушку, надеясь на относительно спокойную ночь. Обломился, конечно — долго поспать мне Лена не дала — у девочки вскоре поднялась температура. Так, между градусником и жаропонижающими сиропами, мы с малой худо-бедно скоротали ночь и вшагнули в утро. На завтрак я получил тарелку безвкусной овсянки, два куска белого хлеба, намазанных тонюсеньким слоем масла, и уже знакомый светлый сладковатый чай. Капельницу Лене убрали — а смысл, если ребенок ест, невзирая на температуру и кашель? И опять понеслось: Ленин ор — градусник — жаропонижающее — ингаляция, бутылочка — подгузник — укачивание. Под эту свистопляску время пролетело незаметно, и нас с сестрой неожиданно выписали, с кучей рекомендаций. Что такое сатурация, я так и не выяснил — забыл, замотался. А, похуй, попозже в гугле поищу, бояться мне сей загадочной сатурации или не стоит. Еще выясню, почему папа мне ни разу за последние сутки не позвонил, не поинтересовался, куда запропастились его дети. Совсем мужик попутал горизонты. То ли не ночевал дома, зависнув у новой любовницы, то ли с ним случилось что-то. Про второй вариант думать было откровенно страшно — останемся с Леной без содержания.

***

Забрать нас приехал Макс, на такси. Без Стаса. — Стас с соседкой, — отмахнулся парень, в зевая в кулак. — Вы сейчас важнее. Судя по темным теням под глазами и усталому виду, он не спал после ночной смены. Эх. У Макса свои смены, за честную зарплату, у меня — свои, бесплатные. — Не грусти, — сказал Макс, когда я, прижимая к груди повякивающую Лену, погрузился на заднее сиденье рядом с ним, — все детки болеют, и радуйся — не воспаление легких. Поправится твоя сестра. Едва войдя в квартиру, он забрал у меня выданные в больнице рецепты, потрепал Лену по щечке и, отказавшись от денег — потом, мол, по чекам расчитаемся, не к спеху, ускакал в аптеку, за ингалятором и лекарствами. Он-то ускакал, а я остался раздевать сестру и пугаться. Может, в боксе на раскладушке, без душа и телика, и неудобно, и скучно, зато надежно — в случае чего близко врач и медсестры. А ну как заявятся к Лене сатурация или удушье, кого звать, кому кричать? Гугл утверждал, что сатурация — это процентное содержание кислорода в крови. Если она сильно падает, у человека синеют пальцы, губы и носогубный треугольник. У Лены с цветом кожных покровов все было нормально — розовые, и я чуток успокоился. Укачал сестренку, уложил в кроватку и отправился на кухню, поискать съестное. Нашел на газовой плите наполовину полную кастрюлю вчерашнего, давно остывшего борща и возрадовался — с голоду не помру. Кстати, эта нетронутая никем кастрюля доказывала — папа вчера вечером не заходил домой. Поем — позвоню ему, чертовому конченному эгоисту.

***

Папа пребывал в офисе и очень удивился известию, что мы с Леной ночевали в больнице. Моего смс он не видел и не читал. — Да, у меня есть женщина, — сказал холодно, — я взрослый человек, имею право на личную жизнь. Он, значит, взрослый и имеет, а я — маленький и не имею?! Наорать на папу не получилось: тот буркнул — извини, я сейчас занят, совещание, и сбросил вызов, едва я повысил голос. Ну что за гад! Заделал двоих детей, и похуй веники, выживайте, как хотите. А, маман не лучше. Хорошо, что я не унаследовал от родителей их безответственности, иначе куковать бы Лене в доме малютки. Вернулся Макс, принес объемистый пакет с логотопом ближайшей аптеки. Вручил мне чек, принял в ковшик ладони деньги и собрался уходить. — Прости, исчезаю до завтра, — вскинул на мой вопросительный взгляд бровь. —  Готовить надо — в холодильнике шаром покати, и успеть хоть пару часиков покемарить перед сменой. Что-то срочное — я на связи. Задерживать парня я не осмелился. Обменялись торопливым поцелуем, и Макс умчался, на ходу застегивая куртку.