Пять

Вечер ознаменовался сразу двумя достопримечательными событиями. Сначала, около восьми, приперся Влад, с розами и тортиком. Кричал через дверь про то, что меня любит, как ему стыдно и прочую насквозь лживую фигню, и я ему не открыл — не смог простить предательства. Стоял в прихожей, кусая губы. Смотрел на разоряющегося почем зря парня в глазок, смахивал с щек ладонями катящиеся без участия разума слезы. Вслед за Владом, спустя минут сорок, принесло папашу. Этот отпер сам, благо имел ключи от квартиры, разулся и сунулся на кухню, лазать по кастрюлям. Нашел в холодильнике остатки борща и уселся ужинать. Бессовестный нахал, не для него Макс варил борщ — чтобы я не голодал. Я вышел к папе из детской, качая на руках хнычущую Лену, и сдержанно-холодно поздоровался. — Откуда у нас борщ? — спросил папа. — Ты же вроде не умеешь готовить. Я, продолжая укачивать Лену, вкратце рассказал о визите Макса, и он удивленно приподнял брови: — У тебя новый парень, Кир? А куда пропал Влад? Я с трудом сдержался, чтобы не покрыть мужика матом. Влада нет больше месяца, спохватился, бля. Супер внимательный, супер интересующийся делами детей предок. Хорошо хоть деньги дает, не жалея. — Ага, новый, — подтвердил. — И пока не парень, лишь друг. У нас конфетно-букетный период. Мдя, конфетно-букетный: сварили вместе борщ и на пару однажды выгуляли малышню. Еще — целовались, и Макс забрал меня из больницы, вот и весь период. — Недурственное начало, — покивал папа. — Пожалуй, основа по-настоящему прочных отношений вами уже заложена, — вздохнул и добавил, роняя в борщ ложку: — Ты очень повзрослел, сын. Я тебя не узнаю. Неужто у него вдруг пропал аппетит? Чудесато. Я опустился на стул, пристроил на колени наконец уснувшую Лену и через стол уставился на родителя в упор. — У меня не было выбора, — сказал тихо. — Взрослеть не страшно. Страшно навечно остаться безмозглым мажором и бездумно прожигать впустую жизнь по клубам, меняя любовников и топясь в алке. Без настоящих чувств, без какого-либо понятия об ответственности, — смигнул, отвернулся и закончил, внезапно успокаиваясь: — Ты ешь, ешь — остывает. Папа снова взялся за ложку, закрутил ее в пальцах, не спеша зачерпнуть борща. — Мне всегда казалось, — он опустил взгляд в тарелку, — что гей — не мужчина по определению. Ошибся, каюсь. Отец из тебя тоже получился прекрасный. Будет Лене нянечка, завтра займусь. Интересно, откуда мой драгоценный папаня собирался взять хорошую, ответственную нянечку. Наверное, с тех же сайтов по найму, которые я за последнюю неделю успел изучить вдоль и поперек. — Вовсе не в интернете, — папа гонял по тарелке ложкой овощную гущу. — Надеюсь, она тебе понравится. Она? Я озадаченно поскреб ногтями покалывающий не бритой со вчерашнего утра щетиной подбородок. — Твоя баба, — фыркнул по наитию. — Зачем мне в доме молодая, наглая деваха? Папа передернул плечами, набрал в ложку борща и сунул в рот. — Ей сорок три, — прочавкал. — Юница. Сколько?! Я икнул и едва не уронил уютно почмокивающую губками Лену на пол. Перехватил девочку поудобней и резко выпрямился на стуле. Вякнул: почему так много, и заморгал. Папаня, жуя, хмыкнул: потому что мне пятьдесят четыре, и уткнулся носом в тарелку. Кхм… раньше возраст не мешал ему крутить романы с двадцатипятилетними секретутками — проститутками. Неужели остепенился, да поумнел? Давно пора. — Как зовут твою женщину? — напряжением воли надев на лицо маску безразличия, я небрежно откинулся спиной на спинку стула. — И где вы познакомились? В офисе на совещании? Ваша новая сотрудница? Папа облизнул губы: в магазине, и еще усердней заработал ложкой. — Я стоял в очереди, — объяснил, жуя, — она — впереди меня. Уронил портмоне, наклонился поднять — брюки по шву хрясть сзади! И стыдно, и смешно… В общем, слово за слово разговорились. Аней ее зовут. Анной Михайловной. Веселая женщина, вдова, преподает керамику в художественной школе, вяжет крючком, прекрасно шьет… Папаша рассказывал об Анне Михайловне вдохновенно, со светом в глазах, помахивая ложкой. Я слушал, кивал и не понимал… Или понимал, но не желал признавать очевидного — с такими придыханиями расхваливают только любимых. Пятьдесят четыре года и любовь? Не верю. В папином возрасте о душе надо думать, об аде и рае, а не о любви, и готовить место на кладбище. Вслух про душу с кладбищем я — ура —не брякнул ни звука, чай не идиот. Дал согласие на знакомство с Анной Михайловной, встал и унес Лену в детскую, укладывать. Сестренка спит — посплю и я, веки слипаются — почти двое суток на ногах. Устал, замотался в тряпочку — вырубает на ходу. Еще, по идее, Максу отписаться надо за Ленину прыгающую температуру — Макс накидал смс-ок с сердитыми смайликами, беспокоится.

***

Ночь прошла сносно, по сравнению с предыдущей. Я поспал, по совокупности, часов пять — пять с половиной и чувствовал себя почти бодрым. Померил Лене температуру — тридцать восемь и шесть, дал сестренке жаропонижающий сироп и, наплевав на ее ор, наскоро принял душ. Температура температурой, но зарастать грязью не дело, а от еды малявка сейчас все равно откажется, будет трепать мне нервы и выплевывать соску, пока не остынет. Лена приятно обломила — махом высосала бутылочку, срыгнула и принялась, покашливая, лыбиться и пускать пузыри. Как же я ее любил… Даже больная — позитивная, чудесный ребенок. Вдоволь налыбившись, девочка натужилась и испачкала подгузник зеленовато-пенистой, пузырящейся жижей. У-у, понос. То ли из-за жара, то ли из-за лекарств… Впадать в панику, обождать? К обеду на крохотной Лениной попке не осталось живого места — сплошная мокнущая краснота, и я таки впал в панику. Сестренка с аппетитом ела, наплевав на температуру, каждые три часа, и тут же выдавала все съеденное в подгузник едва переваренным. Ехать с ней опять в больницу или предпочесть поликлинику? Посоветоваться было не с кем — ни папа, ни мама не отвечали. И Макс не отвечал — стопудово мертво дрых после смены, забросив Стаса в садик. Папа перезвонил сам, когда я уже совсем отчаялся и собрался вызвать скорую. — Понятия не имею, — вздохнул, выслушав мою сбивчивую, путаную речь, — я не педиатр. Попробую спросить у Ани, — и отключился. Он вернулся ко мне спустя минут двадцать, велел срочно купить соевую смесь и разводить ее в рисовом отваре. Ага, типа я знал, где взять рисовый отвар, блядь. — Где-где, — папа проигнорировал мою истерику. — Свари немного риса в большом количестве воды — получишь рисовый отвар. Остуди его, и вперед. Не поможет до вечера — едьте в больницу. Я сделал, как присоветовала Анна Михайловна — схватил Лену в охапку и с ней на руках помчался в ближайший маркет. Купил соевый «Симилак» и пачку риса. Едва вышел с пакетом на воздух, прижимая к груди норовящую выскользнуть сестру, позвонил Макс. — Научи варить рис! — озадачил я парня вместо приветствия. Макс отчетливо зевнул в трубку: зачем тебе, и я принялся объяснять. — Ясно, — фыркнул он, дослушав примерно до середины. — Ничего не вари — еще на нервах хату спалишь. Жди, я скоро. Парень действительно примчался весьма скоро — мы с Леной только дошли до дома; тащил на буксире за руку недовольного, хмурого Стаса. Целовать он меня при брате воздержался, ограничился теплой улыбкой и обычным дружеским объятием. — Я скучал, — шепнул и отстранился. Я улыбался Максу в ответ и понимал — тоже скучал, и сильно. Конечно, гораздо меньше, чем в свое время по Владу, но, тем не менее… А, лиха беда — начало. С Владом я серьезно встречался целый год, мы считались парой. С Максом — не встречались никогда, ибо секс — не повод для знакомства, а Макс — не Мася. Хоспадя, до чего же запутанная штука жизнь, в которой любимый человек на поверку оказывается предателем и пустозвоном, а конченная клубная шалава — обожающим чистоту примерным семьянином, отличным кухаром и любящим старшим братом… …А мажорчик — трепетно сдувающим с чужого ребенка пылинки приемным отцом. Нахуй ломать мозг о сложностях жизни. Лена вот-вот потребует жрать, а рисовый отвар не готов. — Ключи в левом кармане, — я повернулся к Максу боком. — Доставай.