Пять

Анна Михайловна появилась в дверном проеме и поздоровалась насыщенным, звучным контральто с хрипотцой: здравствуйте. Я уставился на нее во все глаза и с трудом сдержал удивленный возглас. А где длинноногая красотка с роскошной фигурой? На пороге кухни стояла обычная женщина среднего роста, полноватая, одетая в идеально выглаженные, кофейного цвета плотные брюки и бежевый свободный простой джемпер. Волосы каштановые, блестящие, не короткие и не длинные, волнами распущены по довольно широким плечам. Лицо округлое, спокойное, крупный, тронутый бесцветным блеском яркий чувственный рот. Аккуратный нос с небольшой горбинкой. На носу — изящные очки. А за стеклами этих очков… Пожалуй, понятно, на что именно запал папа. Я бы, наверное, тоже запал на такие глаза, темные, большие, обрамленные густыми пушистыми черными ресницами. Вроде, улыбаются, излучая доброту и свет, но в их глубине спрятаны печаль и тайна. — Здрасти, — мяукнул, подскакивая встречать гостью. — Я Кир. Анна Михайловна кивнула, смотрела, чуть склонив набок голову, потом шагнула к столу и протянула руку. Ладонь у нее оказалась маленькая и узкая, будто детская, с короткими сильными пальцами без единого кольца. Маникюра на ногтях женщины не наблюдалось — обычные, ровно подстриженные ногти. Не следит за собой? А, точно, Анна Михайловна — художник по глине. Отрощенные коготки, конечно, сексуально с точки зрения натуралов, но помешали бы ей работать. Я, растерявшись, ответил на по-мужски крепкое рукопожатие и попятился. — М-макс, — показал выпятившимся подбородком на тоже вставшего со своего места Макса. — Мой бой френд. — Ага, Макс, — подтвердил стушевавшийся Макс, — бойфренд. Мы геи. Я пихнул парня локтем под ребра, мол, заткнись, умоляю, но Макс не внял и не заткнулся. — Да, геи, — он упрямо набычился. — Имеем право. Я повторно ткнул не вовремя распустившего язык любовника локтем и весь внутренне подобрался, ожидая: папа сейчас взорвется и наговорит нам с Максом гадостей — вон он уже рот открыл и набрал в грудь воздуха… И тут Анна Михайловна, блеснув ровными белыми зубами, протянула руку Максу. — Приятно познакомиться, — мурлыкнула. — Успокойтесь, мальчики, я не гомофобка. Очкастая, совсем не стройная и не юная, она, о черт, нравилась. Мне точно нравилась, а Максу — не знаю. Эта женщина излучала тепло и домашний уют и будто бы делилась им с окружающими. Папа не дурак, отхватил себе в постель недурственный кусочек. Папа, может, и не дурак. А я — конченный кретин, так и не избавившийся от вредной привычки мыслить вслух. Кошмар, позор, провалиться бы сквозь пол — грехи держат, не пускают! Анна Михайловна удивленно вскинула темные, дугами, широкие, под стать плечам, брови. — Спасибо за комплимент, — фыркнула кокетливо. — Давненько меня симпатичные юноши вроде вас не называли недурственным кусочком. Как насчет смены ориентации? Только ищите, пожалуйста, даму помоложе, я уже старею и занята, — и лукаво стрельнула глазами на замершего у холодильника, раздувающего ноздри, как разъяренный бык перед боем, папу. Стебалась. Папина новая пассия определенно стебалась надо мной. Или не стебалась, а просто попыталась перевести все в шутку? В детской громко, спасением, заплакала проснувшаяся Лена, и я, кинув Максу — грей бутылочку с отваром, метнулся на крик. Ага, побежал бегом, спасаясь от насмешливого, изучающего взгляда Анны Михайловны. Ну тетка, ну… ну нельзя быть такой, как она, юморной и обаятельной! Неприлично! Мама круче нее, с точеной фигуркой и без очков! «Мама? — немедленно строго напомнила мне моя безжалостная память. — Причем здесь вообще мама? Твоя мама бросила тебя, балдеет в Москве на папины деньги и в ус не дует! Звонит раз в неделю, перекидывается с тобой парой слов». Эм-м… против памяти я не попер. Смял воспоминания о маме в кулаке и с тоскливым вздохом наклонился, взять дрыгающую ножонками Лену из кроватки. Ничем подозрительно-кислым от девочки не пахло. Неужели не напоносила? Сестренка действительно не напоносила, ее подгузник оказался лишь основательно прописан. Соевый «Симилак» на рисовом отваре помог! Каеф, не нужно в больницу! Быстро померив моей любимице температуру — нормальная — и переодев ее в сухое, я взял малышку на руки и понес на кухню, кормить. Лена пищала, недовольная. — А вот и Леночка, — приветствовала нас хлопочущая у плиты, над греющейся на огне большой сковородкой, Анна Михайловна — на женщине был мой клетчатый фартук. — Кирилл, вы едите оладьи? Ем ли я оладьи? Ох, хоспадя, да, если мне их кто-нибудь нажарит. Раньше жарила мама, сам не умею, Макс никогда не предлагал. И вообще, у меня нет муки. Оладьи же из муки жарят? Макс молча протянул бутылочку с разведенной смесью, и я ловко засунул соску в Ленин раззявленный влажный ротик. Смотрел, как сестренка насыщается. Пока любовался моей девочкой, Макс вернулся к столу и принялся ложкой мешать в стоящей на нем кастрюле нечто жидкое и желтовато-белое. — Тесто, — ответил, когда я воззрился с недоумевающим любопытством, — на оладьи. Пачка муки была в морозилке. От жучков вымораживали, что ли? Я понятия не имел, зачем мама в прошлом положила муку в морозилку. Дернул плечом и унес Лену обратно в детскую. Мою кухню нагло захватила очкастая чужачка, при попустительстве папы и Макса. Хозяйничает там, лазала по шкафам и холодильнику. Почему меня это совсем не бесит, блядь? Скорее — радует?

***

М-м-м, оладьи. Оладушки… Сладкие и нежные, они таяли во рту. Я ел их, похрюкивая от удовольствия, запивал в меру подслащенным ароматным чаем, и не мог остановиться. Слопал то ли десять, то ли двенадцать и отвалился, едва дыша — плотно набитый желудок конкретно давил на диафрагму. Вроде, простые оладушки, но вкусно — пальчики оближешь… Сдержанно рыгнул в ладонь, подмигнул сидящему напротив меня и тоже обожравшемуся от пуза Стасу — мальчик старательно вытирал руки бумажной салфеткой, потом, по очереди, папе и допивающей вторую чашку Анне Михайловне. — Путь к сердцу мужчины выстлан оладьями, — пробормотал и впервые за весь вечер расслабленно залыбился. Анна Михайловна услышала и тихонько засмеялась: — Не только оладушками, Кирилл. Добрая, качественно, с душой приготовленная еда — лишь один из пунктов и, поверьте, не самый важный. Сестренку покажете? Я не жаждал вставать куда-либо и капризно надул губы. — Сиди, принесу, — Макс под столом сжал мое колено и тяжело, с усилием поднялся. — Столько жрать вредно для здоровья, — сообщил он в пространство, не обращаясь ни к кому конкретно. — А, авось не разжирею, — и уполз, нога за ногу, в коридор, чтобы спустя минуту вернуться с Леной. Девочка не спала, издавала какие-то звуки и с интересом уставилась на новый для нее предмет — очки Анны Михайловны. Поразглядывала их, поразглядывала и вдруг громко, звонко рассмеялась, размахивая ручонками. А чего бы малышке, собственно, не смеяться — температуры нет, сытая, чистая. Как она перекочевала с рук Макса на колени к Анне Михайловне, я не уловил — вылавливал в чашке с остатками остывшего чая странный листик. Папина зазноба аккуратно перехватила Лену подмышки, позволяя девочке упереться в ее бедра ногами, и обратилась к моей сестренке ласковым тоном, но как к взлослой, не сюсюкая: — Привет, Елена Александровна. Твой брат Кирилл — замечательный брат. Думаю, многим мужчинам стоит брать с него пример. Дружить будем? Лена похлопала ресничками, вздохнула и потянула в ротик, сосать, большой пальчик. Девчушка не испугалась незнакомки, слишком крохотная и незрелая, чтобы пугаться. Тетя и тетя. Держит удобно, боли и неприятных ощущений не причиняет. Годная, в общем. Да и тетя ли она? Просто существо без пола, как пока и сама Лена. И на подвижном, улыбающемся лице у этого существа занятная штука, блестит. Гулять Лену перед сном отправились вместе, впятером — четверо взрослых и Стас. И мне в течении всей прогулки не думалось ни о чем плохом, кроме того, что, нагулявшись, мы неизбежно расстанемся. Макс уведет домой Стаса, папа и Анна Михайловна уедут к Анне Михайловне, и квартира опять опустеет. Горько.