Пять

Анна Михайловна присутствия в квартире насквозь больного Макса не одобрила. — Вы нормальный, Кирилл Александрович? — спросила она, грозно подбоченившись. — Ангина — чрезвычайно поганая штука, дает осложнения на сердце, почки и суставы. Детей не жалко? Эх… детей мне было жалко, но… кто в больнице станет раз в час заваривать Максу вкусный чай с мятой, медом и лимоном? Именно — никто. — Если вы заразитесь от Макса, за Леной и Стасом тоже некому станет ухаживать, — Анна Михайловна, кажется, рассердилась. — Какая у Макса сейчас температура? Температура, температура… За тридцать девять у Макса температура. Как поднялась с раннего утра, так и хуярит, наплевав на жаропонижающие с антибиотиками. Анна Михайловна глянула сквозь стекла очков, будто с трудом сдержалась, чтобы не влепить мне оплеуху, и вытащила из кармана джинсов мобилку — простенькую кнопочную нокию. — Я вызываю скорую, — женщина строго поджала полные губы. — Это не обсуждается, Кирилл Александрович. Как же меня бесили ее выканья! Сам не знаю, почему. Выкают преподавателям в универах, убеленным сединами специалистам, налоговым инспекторам и успешным предпринимателям, в общем, людям с почетными статусами, по определению опасным и в возрасте. А я кто? Обычная приживалка на папиной шее, которую бросила собственная мать. Букашка без талантов и достоинств. Анна Михайловна посмотрела совершенно чумно и покрутила у виска пальцем. — У кого-то явный комплекс неполноценности, — фыркнула она. — Связанный с хронической недолюбленностью. Да тебе только за Леночку полагается низкий поклон… Непринужденно перескочила на «ты» и бровью не повела. Я благодарно улыбнулся женщине и через «не хочу» поплелся копаться в шкафу на полках, выбирать из моих вещей могущую подойти Максу по размеру одежду. Нарыл пару трусов, три футболки и спортивный костюм, сунул в объемистый полиэтиленовый пакет из «Дикси», добавил туда же запасную зубную щетку в упаковке и собственную купленную на будущее, непочатую зубную пасту. Остальное подвезу позже, по надобности. А, еще одноразовый бритвенный станок забыл… Макс принял известие о госпитализаци без восторга. — Меня оттуда завтра не отпустят на похороны, — прохрипел парень, отчаянно округляя глаза. — Я лучше домой, там поваляюсь… — и в знак протеста поплотнее закутался в одеяло. Домой в состоянии полнейшего нестояния? Ага, щаз. — Низзя-я-я-я, — сказал я решившему не по делу упереться любовнику. — В больнице тебя хотя бы подлечат — соответствующие уколы, капельницы. Сам видишь, мы не справляемся в домашних условиях. Макс видел, точнее, чувствовал, и смирился со злодейкой судьбой. Позволил мне себя усадить, покорно приподнимал ноги и руки, когда я натягивал на него джинсы и свитер, и надрывно, трагически вздыхал. Врача скорой, крепкого лысого мужика предпенсионного возраста, парень встретил кислой гримаской и фразой, сиплым голосом: — Здравствуйте, о повелитель острых иголок. Я вас боюся. Мужик хмыкнул. Поставил свой медицинский чемоданчик на прикроватную тумбочку и устало опустился на указанный мной стул. Я буквально слышал, как он размышляет, анализируя ситуацию: «Отперла приятная, ухоженная дама. Пацент не буянит, не воняет недельным перегаром. Квартира отлично обставлена и не похожа на нарко-притон. Грипп? Отравление несвежими продуктами?» — Гнойная ангина, — я протянул накарябаную тремя часами ранее врачихой из поликлиники вкривь и вкось выписку. — Температура очень высокая и не сбивается. Мужик понимающе покивал, открыл чемоданчик, достал оттуда деревянный шпатель и маленький фонарик и преступил к осмотру Максовых миндалин. Не поверил коллеге на слово, гад. Потом попросил при нем измерить пациенту температуру, убедился — ни я, ни коллега не лжем и ожидаемо предложил в больницу. Макс, уныло повесив нос, подписал согласие на госпитализацию, и я проводил бедолагу во двор, до машины. Попрощались коротко, без поцелуек с обнимашками — шатающемуся от слабости Максу было не до телячьих нежностей. Загрузив любовника, с вещами, в салон скорой, я показал ему жестом — буду звонить, водитель с напряжением захлопнул выдвижную дверцу и они отчалили. Вторая половина дня не озадачила никакими запоминающимися происшествиями. Мы со Стасом, под руководством Анны Михайловны, возились на кухне, готовя ужин, потом ужинали и гуляли, потом, все вместе, перекусывали остатками ужина и провожали Анну Михайловну. Скучно, скажете вы? Нихуя подобного, на мой личный вкус — прекрасно и уютно. Жаль лишь, Макс в больнице, а папу задержали на совещании допоздна, с ними получилась бы идеальная семья. Ночью мне снился Макс, почему-то привязанный к кровати, весь обмотанный проводами, с трубкой во рту и утыканный иголками. Он смотрел на меня с немым укором и жалко кривил пересушенные, покрытые коричневыми корочками губы. Я подскочил на рассвете в поту, под Ленин голодный плач, и тихо завыл в потолок. Сплавил, сволочь, человека, который единственный в целом свете меня искренне, бескорыстно любит, в казенный дом и не поцеловал на дорожку. И позвонить ему вечером забыл — закрутился с детьми и хозяйством, кормил Лену и нечаянно вырубился. И телефона похоронной конторы не взял, проконтролировать церемонию прощания с Максовой мамой… Черт, Макс сто пудово смертельно обиделся и не простит подобного небрежения! Скорее, скорее отбить Максу объяснительную, извинительную смс-ку длиной в километр, с кучей плачущих смайликов! Эй, люди, вы чуете тут парадокс? Я — чую. Плачущие смайлики. Охуеть. Какая, блядь, жизнь, такие и смайлики. Убери, Кир, слезы и скажи кишмиш — тебя снимают скрытой камерой. И бог бдит, и черт, ждут — оступишься, подсчитывают твои грехи с добрыми делами, взвешивают, при поддержке хвостатых нагих чертенят. Пусть оба валят ебаться раком. Не из страха перед адом радею о любимом друге.