Пять

Лена орала в спальне. Громко скулил запертый в кабинете Симба. Плакал в малой гостиной разбуженный Лениными воплями Стас. А я… Чо я? Я завис на пороге кухни, почесывая в паху, и, изумленно помаргивая, пялился на сидящего за столом папу. Тот неспешно, со вкусными причмокиваниями попивал из моей любимой чашки кофе. Свежезаваренный кофе, заметьте — джезва с его остатками стояла на плите. Первое — что папа здесь делает в столь ранний час, почему не у Анны Михайловны?! Второе — фигасе, а папа-то, оказывается, умеет варить кофе… Сюрприз, раньше он не утруждался подобным, мама варила. — Бутылочка в нагревателе, — папа отнял от губ кружку. — Думаю, уже теплая. Покормишь сестру — ты мне нужен на пару слов. Я тупо покивал, выдернул действительно нагревшуюся бутылочку из нагревателя — ва-а-а, с готовой смесью — и, продолжая кивать, поплелся обратно в спальню. Взял Лену на руки и с ней прошел в малую гостиную, успокаивать Стаса. Мальчик сидел возле дивана на ковре голый ниже пояса и скулил не хуже Симбы, тон в тон с щенком. Между его широко расставленных стоп валялись скомканные мокрые трусики. При моем появлении Стас волшебно заткнулся и отчаянно округлил блестящие от слез глаза. — Я нечаянно, — всхлипнул, — я не хотел… Эх… Я и сам понимал — он нечаянно и не хотел, и не собирался ни ругать, ни стыдить ребенка за лужу. Новое место, переживания из-за заболевшего брата — оттуда и ночной энурез. Случается с детьми, мелочь. Я тоже пакостил иногда, лет до шести, если родители ругались по вечерам. Сейчас накормлю Лену, испорченное белье суну в стиралку и постелю Стасу в большой гостиной. Сообразив — я, кажется, не сержусь, Стас вдобавок к глазам округлил еще и рот. — Трусы, — мяукнул он. — У меня других нет… Я не считал ношение трусов под треники обязательным и равнодушно пожал плечами. — Надень пока штанишки, — вздохнул, — а твои трусики мы прополощем в тазике и высушим на батарее. Договор? Стас кривенько-пробно, с облегчением улыбнулся: договор, я сонно улыбнулся в ответ. Спустя примерно полчаса совершенно успокоившийся мальчик уже крепко спал на новом диване, обняв подушку, сытая Лена пускала пузыри в своей кроватке, а я, зевая с риском вывихнуть челюсть, замывал мокрой тряпкой пятно мочи. Тяжело быть многодетным отцом, черт. Только-только рассвело, но уже весь в делах по горлышко, захлебываюсь. Замыл худо-бедно, тряпку брезгливо выбросил в мусорное ведро, прополоскал Стасовы трусенки под краном, повесил их на батарею и вернулся на кухню. Доспать бы пару часиков, черт… Папа по-прежнему сидел за столом, крутил в пальцах незажженную сигарету. Я плюхнулся на стул напротив него. — Вот я, — вздохнул. — Что за пара слов? Папа бросил сигарету на столешницу и по скатерти толкнул ко мне закрытый блокнот и простенькую шариковую ручку: — Номер Макса черкани, пожалуйста. Ему, я так понимаю, сейчас не до похорон. Хочу помочь, выходной специально взял. Я неверяще смигнул, хрюкнул и откинулся спиной на спинку стула. Ох, вряд ли в моем драгоценном папаше-похуисте вдруг проснулся альтруизм, не иначе ему капитально дала по мозгам Анна Михайловна. Окай, спасибо, Анна Михайловна, я вам несусветно благодарен, клянусь: переться с двумя мелкими детьми на кладбище, возможно, находящееся на другом конце города — абсолютно за гранью фантастики. Еще и поминки хуй знает на чьей территории — кутья-водка, толпа охочих до халявной жратвы-выпивки, типа сочувствующих соседей и сослуживцев покойницы… Ужас. — Отказываешься от помощи? — папа удивленно вскинул брови. Я молча протянул руку, открыл блокнот на первой попавшейся чистой странице и быстро написал Максов номер. Папа покивал и сделал в воздухе неопределенный жест рукой: — Позвоню твоему бой френду через часок — полтора, сейчас слишком рано. Иди ложись, сынок, у тебя усталый вид. Я усилием воли сдержался, чтобы не ответить мужчине колкостью, поднялся и не оглядываясь покинул кухню. Папочка, хроническое недосыпание давно стало моим стилем жизни. Странно другое — с некоторых пор я перестал жалеть о том, что не высыпаюсь. Возиться с сестрой — не по гейкам бегать. Мобилка на прикроватной тумбочке мигала огоньком смс. «Понимаю и ни капельки не обижаюсь, любимый, — гласило послание Макса. — За похороны не заморачивайся, мое начальство взяло все под контроль. Тысяча поцелуев. Мне чуток получше. Стасе передай привет», — и горсточка улыбающихся смайликов. Я неверяще выпялился на дисплей. Нача… кто?! О, че-ерт… Кто там у Макса непосредственное начальство-то… Вообще-то — сам хозяин «Ковбоев». Перечитал смс-ку и обессиленно опустился на край постели, чувствуя — в груди леденеет. Сглотнул образовавшийся в горле ком. Макс врет — он трахается с начальником. Ложь, везде ложь, а шлюху исправит лишь могила. «Не буду заморачиваться, — отбил ответку. — Передам. Поправляйся», — отправил и прилег на бок. Невидяще уставился перед собой в пространство. Уже даже и не больно — никак. А, предательством больше, предательством меньше… и бог Максу судья. Выпишится из больницы — верну ему брата, и расстанемся навсегда. Предпочительней быть одному, чем с кем попало.

***

Папа уехал часов в десять, не объяснив, куда, а я остался с детьми. Двигаясь, словно сомнамбула, покормил их, одел и выгулял на площадке перед клиникой. Потом вернул домой, раздел, опять покормил и уложил спать, а сам вместо того, чтобы сгонять в магазин за продуктами, выкурил на кухне в форточку очередную, наверное уже пятнадцатую с утра сигарету и устроился в малой гостиной на едва просохшем диване бездумно втыкать в бормочущий телик. Здесь, перед теликом, и отрубился до прихода Анны Михайловны. И ничего мне не снилось, или приснившийся сон попросту не запомнился, не знаю. Как в омут провалился. Темный, без дна.