Пять

К Максу меня, естественно, не пустили: инфекционка — не проходной двор, и я, в дым разругавшись с регистраторшей, поехал обратно домой, кипя от злости. Сия злость требовала выхода — наорать на кого-нибудь, вдосталь поколотить боксерскую грушу или… к черту буйство, помою лучше полы. Разрушать — не строить, много ума не нужно. И, блядь, я непременно помыл бы полы, клянусь, но, вернувшись в родную хату, застал на кухне мирно попивающего из моей любимой чашки чай папу. А кроме папы, в квартире никого не оказалось — Анна Михайловна ушла гулять с детьми. — Папа, — сказал я папе — ну как, сказал… скорее, прорычал, — зачем ты предлагал Максу деньги на памятник?! Макс просил тебя о помощи?! — и мощно долбанул кулаком по столешнице — на той запрыгала сахарница. Папа приоткрыл рот, пытаясь врубиться, чего мне от него потребно, и у меня совсем сорвало тормоза. Яростно пнув не вовремя сунувшийся под ноги стул, я рявкнул в пространство: все заебало!!! , повторно долбанул кулаком по столешнице и метнулся из кухни вон. Выскочил в коридор, сорвал с вешалки куртку и, шлепая тапками, вылетел на лестничную клетку, напоследок громко хлопнув дверью. Портмоне в кармане, — навещу-ка какой-нибудь бар и набухаюсь до зеленых человечков. Реально все заебало вусмерть. Бар нашелся за пять минут. Я ввалился в него, влез на высокий табурет у стойки и блестяще исполнил задуманную в душевном раздрае глупость — буквально за час упился до состояния зеленого человечка. То ли вискарь в этом баре продавали паленый, то ли еще что-то, но развезло меня вдупель, с рыгачкой и вертолетами. И в зеркале, привинченном над раковиной в принадлежащем бару туалете, отражался осоловело моргающий зеленый, — ладно, ладно, серо-зеленый, — человек — я. А дальше, после блевачки и тупого разглядывания самого себя в зеркале, я — увы или ура — не помню нихуя, черный провал с тошнотворными колеблющимися краями. Очнулся в собственной спальне, раздетый до трусов и заботливо укрытый одеялом. И никто не бдил возле моей постели, готовый предложить страдающему с похмелья бедняжке Киру бутылку минералки и парочку таблеток обезболивающего. Вообще никто. Ну и хуй с ними. Отец у меня тварь, мама далеко, Макс в больнице под капельницей, а Анна Михайловна не обязана ухаживать за чужим великовозрастным сыном-оболтусом. Или умри, Кир, или соберись в кучку, сползай с кровати и продолжай жить. Естественно, я выбрал последний вариант, ведь отпущенные из чистилища сразу и богом, и дьяволом не ищут легких путей… Тем более — откуда-то доносился запах кофе.

***

Кофе, как выяснилось, сварила Анна Михайловна. Она же пожарила картошку и настругала целый контейнер винегрета. И она же — о великая женщина — чуть ли не с порога сунула мне целую кружку приятно кисленького, освежающего башку рассола, слитого с квашеной капусты. — Голова болит? — спросила сочувственно. — Вон таблетки, на столе. Бери две и присаживайся, кормить тебя буду. Есть я не хотел, мучился тошнотой, но прекрасно знал по предыдущим пьянкам — если поем, значительно полегчает. Потому — без напрасных препирательств и жалоб на отвратительное самочувствие молча сел за стол, к стеночке и столь же молча принял от Анны Михайловны наполненную картошкой с винегретом тарелку. Мяса к этим блюдам не прилагалось. Да и нужно ли тут было мясо? Золотистые, в меру наперченные ломтики картошки таяли во рту, в заправленном ароматным подсолнечным маслом винегрете приятно хрустели капустка и соленые огурчики. Я умял все и получил от неулыбчивой, кажется, чем-то огорченной Анны Михайловны чашку с вишневым компотом. Пригубил его и блаженно закатил глаза под потолок — вку-усно-о-о. — На здоровье, — Анна Михайловна гремела в мойке грязной посудой. — Кир, ты зачем вчера напился? Что, нервы сдали? Я глотнул компота и покаянно вздохнул: ага. Уткнул нос в чашку, демонстрируя нежелание продолжать начатый папиной подругой разговор. Вот только Анна Михайловна на меня не смотрела, драила сковородку. — Я вовсе не собираюсь тебя стыдить, Кир, — намыленная губка наворачивала по внутренней поверхности сковородки круги и зигзаги. — Но напиваться до подобного состояния безопаснее дома. Тебя приволокли абсолютно невменяемым, ты лыка не вязал. Приволокли так приволокли. Это было вчера. А сегодня я вменяем, печален, обожрался от пуза вкуснотени и не рвусь продолжать пьянку. Времена алкогольных загулов канули в Лету. — Больше не повторится, — буркнул, вставая и намереваясь свалить в ванную, чтобы принять душ и побриться. — Спасибо за завтрак. Удерживать меня Анна Михайловна не стала, ограничилась коротким холодноватым взглядом через плечо. Интересно, кто остался на ночь с детьми? Вряд ли папа, уверен — именно она. Окай, за мной должок, черкану в памяти жирную галочку. Позже, по случаю, сочтемся обязательно.

***

Наполоскавшись в душе и нагладко выскребя морду лица от противной, колючей щетины, я с удовольствием оделся в чистый спортивный костюм и отправился на поиски детей. Те нашлись в малой гостиной перед теликом — Стас с дивана смотрел мультики и что-то рисовал в альбоме, а Лена гулюкала в детском покачивающемся креслице. Стас встретил меня недобрым взглядом исподлобья и, поджав губы, отложил и альбом, и карандаш. — И что вчера было за представление? — вопросил мальчик строгим, менторским тоном. — Знаешь, кто входит в дом на четвереньках, дядь Кир? Собаки и алкаши. Ты собака? Кхм… Признаться, я не ожидал выговора с этой стороны и изрядно растерялся. Открыл рот, оправдаться, передумал и закрыл. Потом открыл опять и сдержанно ответил: — Временами, изредка — собака. Не веришь — могу полаять. Стас поддержал идею с истинно детским энтузиазмом, радостно захлопал в ладоши. — Хочу! — зазвенел, слетая с дивана. — А ты меня на спине покатаешь, огромная собака? Черт, попаданец... Назвался собакой — будь добр, подставляй шею под ошейник. Хорошо хоть нет жесткого, с шипами, и намордника. Опустившись на четвереньки, я по-собачьи склонил набок голову и неуверенно, примериваясь к непривычной роли, тявкнул. Стас восторженно округлил глаза. Удивительно, но изображать собаку мне понравилось. Хватать хохочущего Стаса зубами за край футболки, вилять задницей — типа хвостом, гавкать на разные лады, скулить и подавать лапу. Театр одного актера мы со Стасом завершили веселой возьней на полу. — Дядя Кир устал, — честно признался я ребенку, вдоволь с ним напихавшись и распластываясь по ковру звездой. — Перерыв. — Перерыв, — согласился тоже притомившийся Стас, отпыхиваясь. — Я на кухню за печенькой. Тебе нести? Я отказался от предложения, и мальчик убежал. Назад он вернулся без печенья, обиженный. — Тетя Аня жадина, — пожаловался, устраиваясь ко мне под бок. — Говорит, много печенек — вредно. Я обнял Максова младшего братишку, подтвердил: да, вредно, и мы затихли, размышляя каждый о своем. И нам было уютно вдвоем. Еще бы Макса в середину — и подлинный семейный рай.