Саламандры не улыбаются

“Подъём! Подъём! Проснись и пой!” Крик Дарлы неприятно резанул по ушам. Три часа до открытия ставень. Спальня, словно она всё время только и ждала этого сигнала, вздыхает скрипом кроватей, смешками и недовольным мычанием. Топ-топ-топ, топ-топ-топ — самые бодрые уже повыскакивали из-под одеял. “Ты не видела второй тапочек?..” “…Мун! Мун, ты спишь?” “…Взгляни-и, малю-у-утка, на часы-ы! Они всегда быть здесь должны-ы!” “Агх! Сима! Избавь меня от своих песен с утра пораньше!” “Но она сама просила!” Вы слабо поморщились. Открывать глаза совсем не хочется — не хочется вставать. Ведь это будет значить, что всего через три часа вам придётся встретиться… с ней. На живот опустилась тёплая тяжесть. Вы приоткрыли глаза. Маленький Тим широко улыбнулся вам. Он слез с вас и побежал на золотой свет фонарей воспитательниц — так во время прогулки на него слетаются мотыльки. Тим тоже похож на бледного мотылька в этой белой пижаме. Анина с улыбкой здоровается с каждым ребёнком-мотыльком, слетевшим со своей кровати. Вы тоже встали, причесались и переоделись в серые шорты и рубашку. Гомон и суета нарастают. Вы помогли застегнуть пуговицы Сьюзи и Чарли, и вытряхнули Муна из рубашки, надетой задом наперёд. Проснулись последние лежебоки. Некоторые ребята убежали умываться. Вы подошли поздороваться с воспитательницами и няней. “Ну, здравствуй!” — Анина улыбнулась, глядя будто сквозь вас; блеск фонаря отражается в её глазах, как в матовом стекле. Глаза всех взрослых похожи на стекло — пустые, неподвижные, не отражающие ничего кроме света. Когда вы заслужите свой фонарь и обретёте возможность использовать магию, ваши глаза тоже станут такими… «взрослыми». Интересно, почему так происходит? Улыбка Анины отчего-то увяла, и она строго посмотрела вам за плечо. “Это что, птичье гнездо на твоей голове?” — спросила она серьёзно. — “Причешись, пожалуйста”. Вы полуобернулись. Сима разгрёб рыжие патлы пальцами и самодовольно усмехнулся. Анина фыркнула в тонкий кулачок. “Ну, и кто ты после этого?” — поинтересовалась она со смешинкой в голосе. “Я мотылёк!” — гордо заявил Сима и для пущей наглядности расправил руки; он всё ещё в белой пижаме — не только вам пришло в голову это сравнение. “А мотылёк хочет апельсинку?” Апельсинка. Вы ощутили, как ваше нутро наполняется трепетом. Каждый день на завтрак и ужин все получают по яблоку или моркови, потому что их выращивать проще всего. Любые другие фрукты, овощи или ягоды появляются на столе только в особенные дни, например, когда в богадельню приходят гости. Все, кто услышал слова Анины, повернули заинтересованные лица. Множество маленьких тёплых рук потянулись к ней с единственным вопросом. Рядом с бледным личиком Анины возникло квадратное, широконосое лицо няни Марты. “Сегодня к нам на завтрак пожаловал мистер Рокки!” — прокряхтела Марта, оглядывая слетевшихся детей. — “Он принёс целую коробку! Каждому достанется по половине!” «Каждому по половине!» — отдалось эхом в ваших ушах. Заявление Марты вызвало волну визга и счастливых возгласов. Все, в том числе и вы, принялись собираться с удвоенным усердием, чтобы ненароком не опоздать на завтрак.

***

В столовой мистер Рокки — маленький, улыбчивый толстячок — действительно сел за стол подле Анины. Его забавный тёмно-зелёный плащ выделяется пятном свободы среди всех этих серых одежд. Воспитательницы и няни тоже носят только серое, чтобы детям было не так обидно за свои рубашки. Одежды иждивенцев тоже серые. Но, к счастью, их к завтраку не приглашают. Вы жадно вглядываетесь в цвета настоящего плаща, в блестящие заклёпки, карманы и ремешки. Тим вертится, сидя на ваших коленях. Он поочерёдно копошиться в своей тарелке и в вашей в бессмысленной попытке определить, какая каша наименее противна на вкус. Даже если он видел, что её накладывали из одной кастрюли. Мистер Рокки прихлёбывает эту кашу с широкой улыбкой, не прекращая оживлённый диалог со взрослыми. После завтрака воспитательница Цербе́ра внесла в столовую большой деревянный ящик, и к ней роем слетелась толпа малышей. Несколько старших ребят остались в стороне от суеты. Вы тоже остались, убеждая себя, что апельсинов хватит на всех. По залу прокатился громкий, свистящий смех мистера Рокки. Вы посмотрели на Анину в надежде поймать её одобрительный взгляд. Вам ещё нет двенадцати, но вы достаточно взрослые, чтобы заботиться о других и уступать малышам. Почему этого никто не замечает? Такими темпами вы нескоро получите собственный фонарь. Вы ненавязчиво подкрались к взрослым, чтобы они заметили вашу сдержанность. Мистер Рокки вынул из внутреннего кармана плаща фляжку и отхлебнул из неё. “Ва!” — он вытер рот, довольно разглядывая столпотворение. — “Квакой замечательный молодой материал! Анина, вы действительно преквасно заботитесь о своих подопечных!”* Мистер Рокки раскатисто засмеялся. Даже несмотря на толстую подошву его сапог, его макушка, увенчанная зелёным беретом, едва достаёт до локтей Анины. Он ниже вас почти на целую голову. Его зеленоватый фонарь покачивается на поясе. Анина держит свой в руках. “Я польщена вашей высокой оценкой, господин Рокки”, — донёсся до вас её мягкий ответ. Сьюзи смущённо потянула её за рукав, предлагая ароматную апельсиновую дольку. Всё, вы выждали достаточно! Вы уже сошли с натоптанного места, когда услышали крик Симы: “Мистер Рокки! Сэр, а можно спросить?..” Вы зачем-то прислушались. “Да, конечно!” — мистер Рокки широко улыбнулся. — “Я счастлив, что могу поучаствовать в воспитании юных умов!” “Сэр!..” — Сима вдруг замялся с несвойственной ему робостью. — “Я хотел спросить… почему вы зовёте нас «материалом»?” Вы в изумлении уставились на Симу. Что это за вопрос такой? Мистер Рокки всегда так говорит, и мистер Гордон, и сестры милосердия, сопровождающие детей, получивших фонари, в Город — да мало ли. Глупое, совершенно неуместное любопытство! И так же совершенно неуместно вам вдруг вспомнилось, что она тоже вас так называла. Только из её уст это прозвучало как клеймо. Тем не менее, многие дети замерли, выжидая ответ. Мистер Рокки нервно хохотнул и достал платок, чтобы вытереть своё округлое побелевшее лицо. “Ну, свежие… новые люди — это ф-фундамент”, — начал он, тяжело задышав, — “на кватором строится бла-агополучие нашего… Города! Для процветания, продвижения вперёд нам постоянно требуется н-новый материал! Свежая кровь, квак сказать! Ва-а, эм… Может, у вас есть идеи, что принести вам в следующий кваз?”* Анина хмурится. Ей, как и вам, не понравился этот странный вопрос. Мистер Рокки ловко перевёл тему, и воспитателям не пришлось вмешиваться. В этот раз. Ребята возбуждённо загалдели, стремясь перекричать друг друга, выпрашивая клубнику, помидоры, груши — всё, что приходит им в голову. Вас окликнули. Маринетт стоит у входа в столовую, в руках у неё банка с магическим огоньком и целый апельсин. “И-д-и с-ю-д-а!” — прокричала она беззвучно, преувеличенно шевеля губами, и приподняла апельсин, чтобы вы его заметили. Значит, она взяла его для вас. Вы проскользнули через толпу и побежали следом за Маринетт, она привела вас в кухню. Поставив банку с огоньком на стол, она бросила апельсин вам и полезла искать что-то в шкафу с посудой. “Почисти его и подели на дольки”, — попросила она, передвигая чашки. Вы надкусили шкурку апельсина и начали её снимать. Что за потрясающий запах! Вы спрашиваете, для чего это. Маринетт достала прозрачный кувшин и стакан и поставила их на стол, а затем взяла у вас недочищенный апельсин, разделила напополам и принялась разъединять дольки. “Меньше слов, больше дела!” — заявила она требовательно, счищая белую часть под шкуркой. — “Я выпросила огонь у Церберы всего на полчаса! Надо поторопиться! Готово…” — она внимательно оглядела все дольки и схватила вас за руку, когда вы попытались взять одну. — “Успеешь! Теперь”, — Маринетт взяла две дольки и просунула ладошки с ними в широкое горло кувшина, — “надо их раздавить!” Вы нахмурились, но спорить не стали. Вы тоже взяли две дольки и принялись выжимать их в кувшин. Однако вас всё же задел тот факт, что вашей половиной апельсина распоряжаются так беспардонно. Раздавленные, смятые дольки вы складывали в стакан. Наконец, в нём оказались все дольки. Пока вы облизывали пальцы, Маринетт уже набрала в стакан воду — та окрасилась в светло-жёлтый. Она осторожно вылила её в кувшин, придерживая дольки, а затем набрала воду ещё раз. Вылив воду во второй раз, Маринетт достала из стакана мокрую дольку и отправила её в рот. “Теперь можно есть!” Вы тоже взяли мокрую дольку. Немного кисло, вкус слабее, чем от сока на ваших пальцах. Вы с Маринетт быстро съели все дольки, после чего она налила полный стакан пожелтевшей воды из кувшина. Она сосредоточенно отхлебнула — и рассмеялась. “Давай, попробуй!” Она протянула стакан вам. Вы сделали небольшой глоток. Ваше лицо рефлексивно скривилось. Совершенно кисло! Но, несмотря на это, вкусно. Вы глотнули ещё, и ещё немного. Маринетт гордо скрестила руки на груди. “Ха! Пусть они едят свои половинки! А мы с тобой получили сразу и мякоть, и сок!” — вы передали ей полупустой стакан; она допила его залпом. — “Ах! Жаль, Цербера не разрешила взять сахар. Надо было Анину просить. Конечно, с кухни она бы тоже взять не дала, но, может, взяла бы где-нибудь у себя или на складе”. — Маринетт весело посмотрела на вас. — “Здорово, правда? Это мне деда Грин подсказал. Он был фермером и много знает об овощах и фруктах”. Вы отвели взгляд. Дедушка Грин — иждивенец, за которым ухаживает Маринетт. Он довольно милый. Вы замечаете движение: Маринетт наклонилась вбок, чтобы поймать ваш взгляд. Ей неясны причины вашей мрачности, ведь вы никому не рассказывали. И не расскажете. Взрослые никогда не жалуются. Если вы хотите получить фонарь и уйти отсюда, вы должны во всём брать с них пример. Маринетт вздохнула. “Слушай”, — начала она заискивающе, спрятав руки за спину, — “ты не против, если я отнесу немного сока дедуле?” Вы отвечаете, что свой стакан сока она может делить, с кем хочет. Маринетт снисходительно фыркнула. “Вот вечно ты так”. “Эй! Что это вы тут затеяли?” В кухню ввалился Конни, за ним юркнула Нисса. Только их не хватало. Увидев в руках Маринетт кувшин с бледным соком, Конни тут же потянулся к нему. “Что это? Дай попробовать!” “Вот ещё!” — Маринетт подняла кувшин над плечом на вытянутых руках, стараясь пихнуть Конни коленкой. — “Сделай себе свой! Это наше!” Вы переглянулись с Ниссой, и она виновато улыбнулась. Она всегда улыбается так. Маринетт оттолкнула Конни локтем и перелила сок в стакан. “На!” — она сунула его вам. — “Пей свою половину, а остальное я отнесу дедуле”. “Чем этот старый гриб лучше меня?” — оскорбился Конни, не решаясь, впрочем, подойти в зону досягаемости локтей Маринетт. “Но мы ведь уже съели свой…” — виновато заметила Нисса. Как ей удаётся постоянно выглядеть такой извиняющейся? Вы сделали глоток сока. Кислятина. Скорее всего, Нисса раздала свою половину малышам, а Конни разделил с ней свою. В итоге, каждому из них досталась лишь четверть. Но вас это не касается. Вы передали почти полный стакан сока Маринетт, солгав, что не хотите больше. Она удивлённо уставилась на вас, а затем понимающе улыбнулась. Верно. В конце концов, это была её идея; в следующий раз вы не будете так безрассудно щедры. До открытия ставень осталось около часа. Вы едва успели прибраться и выйти из кухни, как магический огонёк Церберы, парящий в банке, погас. Маринетт завернула стакан с соком в платок, чтобы никого не смущать. Она отдала пустую банку Цербере и поблагодарила её. Большинство ребят уже разбрелись кто куда. Вы вызвались отнести ящик с апельсиновыми шкурками на улицу. Дежурные девочки уже возятся в саду под присмотром красноватых огоньков магии Церберы. Вы передали Дарле и её подругам ящик, и они высыпали шкурки в бочонок с удобрениями, старательно морщась от запаха гнили. Ночные цветы слабо светятся лиловыми, розовыми и золотыми оттенками. Анина говорила, что ей хотелось бы сделать сад больше, но тогда он будет отнимать слишком много времени. Девочки дежурят здесь по собственной инициативе, потому что хотят помочь. Да и иждивенцы во время прогулок любят смотреть на цветы. Нормальные иждивенцы. Все, кроме неё. Саламандра не ест цветов. Вы покинули сад и заглянули во внутренний двор. Малыши копаются в песке, старшие ребята выпросили мяч и теперь табуном носятся за ним. Маринетт и Нисса с какой-то новой адаптацией устроились рядом с Аниной и увлечённо читают под светом её фонаря. Конни махнул вам рукой, приглашая присоединиться к веселью. Но вы отказались. Вы вернулись в здание. За играми время пролетает слишком незаметно. В коридоре темно, и одиноко, и неуютно — но это лучше, чем в той комнате. Осталось меньше получаса. Несмотря на летнее тепло, вы начинаете замерзать. Каждый шаг по коридору затягивает удавку на шее. У вас болит живот. Взрослые не жалуются. Тик-так, тик-так — преследует вас из коридора в коридор. Осталось пять минут. Вы ненавидите часы за их безжалостность. Вы вернулись во внутренний двор и вместе с Аниной сходили в кладовую, где взяли пару тряпок и ведро. Вы решили начать с уборки. Анина провела нескольких ребят в комнаты их иждивенцев, и вот настала ваша очередь. Комната серая. Даже золотой свет двух фонарей не в силах придать ей жизни. Женщина не спит, она давно ждала вашего прихода. Она сидит в кровати, выжимая из себя приветственную улыбку. “Доброе утро!” — Анина поставила на тумбу графин с чистой водой и забрала тот, что вы приносили вчера. — “Как вы себя чувствуете? Может, вам всё же стоит уменьшить дозу? Это довольно сильный препарат…” Анина достала из передника склянку с таблетками и отсыпала ей в руки целую горсть. Иногда вы мечтаете, чтобы это был яд. К сожалению, это лекарства. Вы внесли ведро и оставили его у входа. Нужно открыть ставни. Звякнул графин, и зажурчала вода. Она выпила таблетки, но стакан на тумбу не вернула. Только не это. Нет, пожалуйста! Вы не хотите, чтобы она просила вас поставить его туда. Вы обернулись — и едва сдержали вздох облегчения. Анина протянула руку за стаканом, и женщине пришлось его отдать. Вы перенесли ведро к письменному столу и намочили тряпку, намереваясь начать отсюда. “Я зайду в обед”, — пообещала Анина и обратилась к вам: — “Остальное оставляю на тебя”. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком. Вы принялись вытирать пустые полки стола, стараясь скрыть дрожь в руках. Главное — не смотреть на неё. Не смотреть и не думать. Её комната серая. И пустая. Иждивенцы вправе обустраивать комнаты по своему желанию, красить стены, расставлять хлам и цветы в горшках. В каждой комнате есть кровать, две тумбы, стол с полками и кресло. Вы моете стол, размышляя, почему он пустой. Всё правильно, нужно думать о чём-то отвлечённом — не о ней, только не о ней. Она молчит, и это странно. Даже её фонарь кажется странным, некомфортным — его свет какой-то не такой. Вы чувствуете его давление. Закончив со столом, вы перешли к окну. Малыши всё ещё играют во дворе под присмотром Марты. За кем они будут присматривать, когда подрастут? Кто будет присматривать за вами, когда вы состаритесь? Молчание раздражает даже больше, чем когда она говорит. Но вы не так глупы, чтобы спрашивать её о чём-либо. Вы не можете возиться дольше. Придётся приблизиться к тумбе. Вы почти крадётесь, словно она может броситься на вас в любой момент. Она может. Так охотится саламандра. Что-то определённо не правильно, если вы чувствуете себя добычей. Стекло её фонаря покрывают царапины и даже трещины. Эта, крупная, ужасно похожа на птичью лапу. Вы с трепетом обтираете несчастный фонарь. Несправедливо. Вы с рождения из кожи вон лезете, чтобы получить свой собственный и убраться отсюда, и жить так, как вам хочется — ради себя, а не ради кого-то. А она не ценит своё счастье настолько, что довела его до такого состояния. Вы огибаете кровать, чтобы добраться до второй тумбы. На женщину вы не смотрите. Тяжёлое одеяло очерчивает худые, неподвижные обрубки. Она не может ходить. Вот почему она здесь. Несчастный случай. Её ноги не смогли восстановить и потому отправили сюда, в богадельню. Чтобы о ней заботились до конца её жизни. Так какого чёрта она выбрала именно вас?! Однажды она назвала себя «саламандрой». Это такая ящерица, которая из-за покрывающей её тело слизи может пробежать через огонь и не сгореть. Через настоящий огонь. Тот, который уже перестали использовать даже в плавильнях. Тот, который оставляет после себя смерть и пепел. Когда разводили костёр, в сердце его рождалась саламандра. Теперь вы не можете отделаться от ужасной мысли… Эти стены и потолок — всю комнату покрывает пепел. Вот, почему они серые. Вы стоите на пепелище. Она смотрит на вас. Насмехается. Она всегда насмехается. “Ты ненавидишь меня, дитя?” Вы вслушиваетесь в её слабый голос, впившись взглядом в графин с водой. Вы стоите слишком близко — и вы, и она это знаете. “Конечно, ненавидишь”, — отвечает она на свой же вопрос. — “Ведь я так кропотливо треплю тебе нервы! А знаешь, зачем?” Вы зажмурились, едва удерживаясь, чтобы не покачать головой. Нет, конечно, вы не хотите знать. Но вы не дадите ей лишнего повода ощутить превосходство. Кровать сухо скрипнула, когда она наклонилась к вам. “Я хочу разбить весь твой мир на осколки — настолько мелкие, что ты будешь не в силах их собрать, сколько не пытайся. И тогда ты переродишься саламандрой, которая видит дальше своего носа. Бедное дитя. Ты, безусловно, будешь в ужасе, оказавшись посреди пожара. Но я верю, что именно тебе по силам его погасить”. Вы чувствуете её самодовольную ухмылку, и крепче сжимаете тряпку в руках. Ещё чуть-чуть, и вы позволите себе швырнуть её женщине в лицо. Иждивенцам нельзя грубить. Одна её жалоба легко испортит вашу кропотливо выслуженную характеристику. Первая жалоба… Внезапно женщина хватает вас за руки, и вы, на секунду забывшись, дёргаетесь в бесполезной попытке сбежать. Она почти валится на вас с кровати, но не ослабляет хватку даже на чуть-чуть. Потому что вы добыча. Если вы будете грубы, это испортит вам характеристику. Вы стискиваете зубы так, что становится больно. Вот только запястья под её иссохшими пальцами словно горят. Саламандра. Её огромные выпученные глаза блестят безумием. Её глаза блестят. Эта мысль обрушивается на вас набатом. Глаза взрослых не должны блестеть, так не бывает! Их глаза всегда тусклые и отстранённые, будто смотрят и не видят. Так почему она смотрит прямо на вас?! “Похоже, наше время на исходе”, — она не смеётся. — “Уже скоро тебе будет двенадцать”. Верно. Скоро всё это закончится. Осталось потерпеть совсем немного. Она отпустила одно ваше запястье и сунула руку под матрас. От неожиданности вы упустили шанс вырваться. Где-то в мыслях вам послышался ехидный смешок. Женщина вытащила что-то маленькое, почти полностью уместившееся ей в кулак. Крохотная синяя коробочка. Вытянутая, как табакерка. С одной её стороны размещён странный механизм с малюсеньким колесом. “Хорошенько запомни, что я скажу”. Она несколько раз провела большим пальцем над колесом, словно хотела повернуть его. А затем вложила коробочку в вашу ладонь и крепко сжала. Её руки дрожат. Её блестящие глаза прожигают вас насквозь. “Твоя жизнь бесценна”, — выдыхает она вам в лицо, — “ценнее любой другой. Ценнее тысячи других”. — Вам больно от её острых пальцев. — “Не важно, сколько тебе придётся принести в жертву. Если это сохранит тебе жизнь, то их страданья не должны тебя волновать”. — Она наклоняется всё ближе, притягивая вас к себе. — “Ты — надежда этого мира, бесценная и единственная. Потому что ты захочешь бороться с этим. Ты никому не позволишь тобой помыкать”. — Горячая ладонь скользит по спине, и саламандра шепчет в самое ухо, грубо прижав вас к груди. — “Если когда-нибудь сможешь, дитя… прости меня”. Вы оттолкнули её, в ужасе отскочив назад. Саламандра смотрит на вас горящими глазами. Опять насмехается. Чёртова сумасшедшая! С вас достаточно! Вы вылетаете из комнаты, грохнув дверью. Плевать, если она пожалуется! Плевать, если вас накажут! Вы не намерены слушать её ни секундой больше! Вы бежите прямо к Анине. Вот она, возле спальни! Вы не даёте ей даже спросить, в чём дело — слова вырываются без вашей воли. Вы говорите ей, что больше не можете терпеть бредни этой женщины, что она постоянно врёт и выдумывает гадости о воспитателях, о Городе и Братстве. Вы говорите, что она постоянно пытается настроить вас против Города, что она презирает его законы и даже не скрывает этого. Анина слушает вас с суровым изумлением. Вас прерывает собственный всхлип. Вы опустили голову, с остервенением растерев слёзы, но они полились лишь сильней. Насколько жалко вы должны сейчас выглядеть? Вы нажаловались на иждивенца, а теперь ещё и расплакались как дитя. Отвратительно. Неожиданно ваши плечи обхватывают тонкие руки, и Анина мягко обнимает вас. Она опустилась на колени, чтобы сделать это. Вы всхлипываете и вжимаетесь ей в плечо. “Бедное дитя”, — Анина нежно гладит вас по голове, — “она так долго тебя мучала. Но…” — её мягкий голос вдруг охладел, — “почему ты рассказываешь мне только сейчас? Её слова пошатнули… твою веру в Братство?” Вас пробирает дрожь. Абсурд. К чему такой гадкий вопрос?.. Конечно, вы верите в Братство! Вы почитаете Милосердную Ализу и часовщиков и доверяете… Доверяете Анине! Её объятья… …Всегда были такими холодными? “Прости”, — Анина отстранилась и посмотрела на вас тусклым, невидящим взглядом. — “Мне просто тяжело поверить, что даже в нашем прекрасном Городе есть люди, способные отвечать злом на добро. Мне казалось, быть милосердными и благодарными естественно. Я немного шокирована тем, что услышала. Но ты молодец. Это было правильным решением, рассказать мне. Тебе больше не придётся встречаться с ней, я обещаю. Всё будет хорошо, ладно?” Вы усердно закивали в ответ. “Хорошо”, — мило улыбнувшись и подобрав свой фонарь, она поднялась с пола. — “На сегодня твои работы закончены. До обеда и до ужина, и потом до отбоя можешь заниматься, чем хочешь. Я бы посоветовала тебе погулять на воздухе. Я давно не видела тебя во дворе”. Вы говорите, что так и сделаете. Анина удовлетворённо кивнула и прошла мимо вас. Вы глубоко, медленно вздохнули. Вы правильно поступили. Анина так сказала. Вы были правы. Нужно было рассказать ей всё раньше. Но теперь всё наладится. Потому что вы доверяете Анине, а она пообещала, что всё будет хорошо. Это наполняет ваши мысли злорадством. Монстр, что мучал вас весь этот год, получит по заслугам. Вам больше никогда не придётся пресмыкаться перед этой жуткой женщиной! Впервые довольные наступлением утра, вы направились отдыхать.