Саламандры не улыбаются

Шуршит одежда, сухо лязгают кости, когда он опускается на пол с тяжёлым вздохом. Похоже, Папирус сел рядом с вашим укрытием. “Мы с Сансом осмотрели весь дом”, — заключил он устало, — “это единственное место, куда мы не заглядывали. Используя свои потрясающие дедуктивные способности, я могу с уверенностью сказать, что ты прячешься именно здесь. Это ведь так?” Вы промолчали. Папирус не стал настаивать. “Не отвечай, если не хочешь”. Он действительно знает, что вы сидите за дверцей. Должно быть, вы сейчас под раковиной, полной собачьих следов. Папирус пошуршал одеждой ещё немного, устраиваясь удобнее. Если бы вы только могли исчезнуть и появиться в другом месте, как тогда, когда Санс перенёс вас прямо в столовую. Вам не оставляют выбора. Папирус снова тяжело вздохнул. “Прости”, — прошептал он вдруг, и вы невольно повернулись на голос, вслушиваясь. — “Я был слишком самоуверен. Я так легко заявил”, — слова даются ему с явным трудом, — “что смогу позаботиться о тебе… Но, на самом деле, я понятия не имею, что тебя гложет. Я… чувствую себя немного странно, разговаривая с раковиной. Может, ты всё-таки выйдешь?” В тихом голосе слышится горький смешок, он тяжело оседает внутри. Это начинает тревожить. Не важно, что Папирус не много для вас сделал — вы не можете игнорировать его. Он горько усмехнулся. “Хотя, о чём это я? Если даже родной брат не делится со мной всеми проблемами…” — Снова шуршание и лёгкий костяной лязг. — “Знаешь, может, оно и к лучшему. Если так вспомнить, я сам вечно доставлял ему одни лишь проблемы”. Вы молчите, но всё ещё слушаете. Чувство тревоги скапливается в животе, холодя спину; ноги покалывает от неудобной позы. Папирус продолжает тихо говорить: “В детстве, когда я был совсем монстрёноком, я выбежал за Барьер. Многие так делали: кто-то желал увидеть небо, кто-то — сразиться с человеком, а кто-то и вовсе просто был… больше не в силах оставаться здесь. В этой темноте. Никто из них не вернулся. Я знал это. Но меня не волновала Поверхность и то, что о ней рассказывали старики. Даже не так. Я очень внимательно слушал всё, что они говорили о людях. О том, какими их запомнили до войны. Об их удивительных изобретениях и странных традициях, о том, какими странными байками они пугают детей на ночь”. Горечь в голосе смешивается с теплом, рождая в воображении образ того, как Папирус сидит на чистом полу, прислонившись спиной к плите. Он смотрит куда-то в пространство пустыми глазницами, разговаривая с вами. “Я безумно хотел увидеть это своими глазами”, — признался он и вдруг опять усмехнулся. — “А ещё я хотел доказать Сансу, что люди не придут к нам ночью и не утащат нас, даже если мы испортили любимый дедушкин телескоп”. — Клацнула кость. — “Я отказывался верить в то, что все люди — бесчувственные чудовища, только и ждущие возможности обратить кого-нибудь в пыль”. — Его голос стал непривычно серьёзным, оставаясь таким же тихим. — “Санс не успел остановить меня, я проскользнул в королевский сад. Я не ожидал, что он пойдёт за мной следом: всё же на него всегда безотказно действовали истории о «кровожадных людях, притаившихся под кроватью», которыми дедушка любил нас пугать… Но я бежал изо всех сил”. В памяти всплыло безграничное, болезненно-золотистое море, объявшее вас тошнотворным запахом. Королевский сад. Папирус нашёл вас там. “Сейчас я понимаю, что любой неосторожный шаг, любая яма или удар веткой могли стоить мне жизни. Но тогда я просто нёсся вперёд, через лес, в нетерпении прокручивая в голове то, что собирался сказать человеку, как только увижу его… Наконец, лес закончился. Передо мной предстал чёрный и угловатый силуэт человеческого города, раскинувшегося в долине среди холмов. И тогда я… увидел человека, идущего к лесу через пустырь…”. Вы отчётливо вспомнили этот пустырь и лес, волнами прибоя покрывший гору. Вы вспомнили Город. Хоть вы и ни разу не видели его со стороны, сейчас перед вами растянулся частокол узких и чёрных домов, похожий на нижнюю челюсть с гнилыми зубами. И вот из этого кошмарного подобия выскальзывает тонкий силуэт. А в руке он держит… “…Золотой фонарь освещал его худую фигуру. На нём был ярко-красный плащ. Впервые мне стало страшно: вдруг я ошибся? Вдруг людям действительно нравится… причинять нам боль? Может, я просто подверг и себя, и Санса опасности безо всякой причины? Но… уж чего мне было не занимать, так это упрямства”. Папирус помолчал, пока высокая фигура в красном скользила навстречу вашему воображению, а затем твёрдо признался: “Я боялся показаться трусом и, возможно, упустить свой единственный шанс узнать правду. Я сосредоточил все свои мысли на том, чтобы заставить тело двигаться и бежать дальше. Я слышал, как Санс пытается продраться через кусты, и всё приговаривал себе: «Ну, давай же! Ты же не трус! Санс вот-вот поймает тебя, и тогда всё это будет напрасно!». Неожиданно идущий ко мне человек упал и выронил фонарь. Это был мой шанс. Я подумал, что если помогу ему поняться, то смогу произвести хорошее первое впечатление. Я побежал со всех ног, чувствуя, как моя решительность тает с каждой секундой. Санс увидел меня и начал звать, но я был уже почти у цели. Конечно, человек уже успел подняться на ноги, а я по дороге растерял все свои отрепетированные речи… но…” Папирус опять замолчал. Раздался слабый стук — должно быть, он запрокинул голову, коснувшись ею плиты. Вы закрыли глаза, темнота вашего укрытия от этого не изменилась. Но теперь вы кое-что вспомнили. Красный. Эта тварь мечтала о ярко-красном плаще. Поразительное совпадение. Могла ли это быть она? Папирус шумно выдохнул и зашуршал одеждой. “Я не уверен, что произошло потом”, — признался он наконец. — “Я много думал об этом. Это было похоже на удар. Как будто что-то ледяное упало на меня и впилось мне в душу. Мне стало так страшно, что я изо всех сил вцепился в человека, даже не думая, как это выглядит со стороны. Кажется, я что-то лепетал, но я даже не уверен, что это было вслух. Человек просто стоял, ничего не делая. Но, когда я немного справился с собой, мне стало очень стыдно за свою грубость, я решил поздороваться… и посмотрел ей в лицо. Она… выглядела ужасно. Я до сих пор ясно помню глаза. Мёртвые. Будто искусственные. Я тогда ещё ни разу не видел глаз монстров… рассыпающихся в пыль, но в тот момент я подумал, что они должны выглядеть именно так”. Всё верно. Глаза взрослых именно такие. Воспитатели, няни, гости… сёстры. Восковые куклы, глядящие в никуда. Но ведь глаза саламандры горели. Вы ясно видели, как в них плясали искры, одну из них она вложила в вашу ладонь. Вашими руками она выжгла себе могилу. “Я не смог вымолвить ни слова”. — Папирус звучит устало; зачем он вам это рассказывает? — “И просто… снова прижался к ней”, — он нервно хохотнул. — “В то, что произошло потом, я и сам с трудом верю. Возможно, я и вправду был настолько испуган, что мне это примерещилось, но… В тот момент я услышал… что-то. Чей-то злой, угрожающий шёпот. Он доносился до сознания тяжело, будто из-под толщи воды. Мне казалось, что он шепчет отовсюду, я буквально… чувствовал, как эти ужасные звуки ползли по моим костям, становясь всё злее и отчётливее, перерастая в озлобленные вопли”, — Папирус осёкся; теперь его голос звучит взволнованно. — “Наконец, я понял, о чём это нечто кричало. Оно велело человеку убить нас. Ужас снова сковал моё тело, не позволяя двинуться. Знаешь, что случилось потом? Она оттолкнула меня. Она схватила меня за плечи и буквально отшвырнула от себя. Я словно вышел из оцепенения и со всех ног побежал к Сансу. Я не сразу осознал, что вопли в моей голове стихли. Тогда я обернулся. Она просто стояла и смотрела мне вслед, а потом пошла к своему фонарю. Знаешь, я… Я уже тогда понял, что на Поверхности творится нечто ужасное. Но когда увидел тебя в саду, осознал, насколько эти суждения были поверхностными… Э? Хмпф!” — Папирус недовольно фыркнул и пробурчал: — “Боже, я превращаюсь в Санса…” Вы открыли глаза в темноте. Значит, Папирус тоже слышал его. Этот омерзительный шёпот внутри. Поводырь. Она звала фонарь «поводырём». И часто рассказывала, как несколько раз «чуть случайно его не разбила». В такие мгновенья вам чудилось, что золотой свет наполнялся ядом. Кровожадная тварь, заточённая в стеклянный шар. Марионеточник. Вы много размышляли о том, как эта женщина оказалась в богадельне. Ведь магия способна исцелить почти любые повреждения. Ей не подвластно лишь одно — старость. Вот почему иждивенцы — это дряхлые седые старики. Отработавший, отслуживший своё материал. И чем дольше вы думали, тем навязчивей становился другой вопрос… Зачем она это сделала? Однажды вы прямо спросили её. Вы ждали, что она станет отпираться или сделает вид, что не понимает вас. Но она лишь почти искренне вам улыбнулась. Почти. Она ответила, что искала во тьме собственный путь — путь, не освещённый указкой поводырей. Она искала надежду. Вы тогда сочли это глупостью. У иждивенцев нет надежды. У них есть только маленькая комната, кровать, стол с полками и кресло, и две тумбы, одна из которых предназначена под фонарь. И ребёнок, который ухаживает за ними, чтобы доказать свою самостоятельность. Чтобы каждый иждивенец помнил, что его время безвозвратно ушло. Теперь вы отчётливо поняли, зачем она пришла. Это была не глупость — безумие. Она принесла себя в жертву. Вот, почему вы не должны сомневаться. Папирус говорил, что души монстров слабы. Что вам не потребуется прилагать усилий, чтобы убить его. Если он не солгал… Вы говорите, что знали ту женщину в красном плаще, о которой он сейчас рассказывал. Папирус подскочил от вашей внезапности, глухо ударившись об плиту. “Ньех?! Ты знаком с ней? Правда?! Как она?!” Вы толкнули дверцу и выползли из-под раковины. Папирус сидит, прислонившись к плите так, как вы представляли. Он взволнованно смотрит на вас. На нём оранжевые пижамные штаны и рубашка. На столешнице подрагивает огонёк свечи. Дверь кухни распахнута. В столовой никого. “Ч-человек?” Вы различаете тревогу. Оттого ли это, что вы не умеете прятать мысли, или просто Папирус не так уж и глуп, как считает Санс — но он следит за вами с тревогой. Вы признаётесь, что убили её. Черты глядящего на вас черепа искажает неверие. Шагнув ближе, вы добавляете, что собираетесь отправить его вслед за ней. Папирус пытается отодвинуться от вас, но ему мешает плита. “Человек…” — он на секунду прикрыл глазницы, выдохнув, и неожиданно серьёзно посмотрел на вас. — “Прости, но я не могу сейчас умереть”. — Папирус пересел, скрестив босые ноги, — даже не попытался встать. — “Я не знаю, через что тебе пришлось пройти, но одно могу сказать точно: моя смерть никаким образом не облегчит твою ношу”. Вы спрашиваете, боится ли он. “Я верю тебе”, — отвечает он просто, и вы ощущаете лёгкую судорогу внутри. — “Я знаю, что ты намного лучше, чем сам о себе думаешь. И мне жаль, что мне не под силу в одиночку разогнать твои страхи. Но, если бы мы могли просто поговорить об этом, мы могли бы вместе поискать решение. Я обещаю, что сделаю всё, чтобы помочь тебе! Всё, что от меня зависит!” Папирус наклоняется в вашу сторону, словно надеется, что так вы услышите лучше. Его скрипучий и тёплый голос и живой лязг костей бередят вам душу. Идиот. Вы говорите Папирусу, что именно поэтому он обязательно умрёт. Его надбровные дуги слегка приподнимаются, но не более. Это злит вас. Вы теряете сдержанность. Вы заявляете, что Папирус слепой, бесполезный дурак и ничего о вас не знает, чтобы судить. Вы отказываетесь от его помощи, признавая, что единственное, чем он может помочь вам — это умереть прямо сейчас, прежде чем… Прежде чем вы привыкните к дому, который саламандре суждено сжечь. Та женщина знала и это тоже. Вот почему она ненавидела. Ненавидеть легче, чем сожалеть. Ненавидеть легче. “И всё же тебе нужна помощь”, — повторил Папирус уверенно; вы вздрогнули. — “Я, правда, не понимаю, почему нельзя просто поговорить об этом. Я хочу помочь! Я буду рад, если ты позволишь мне быть твоим другом! Ведь…” — он робко улыбнулся, — “что обычно нам нужно для счастья? Может быть, немного кулинарных шедевров, немного раздражающих шуток… Пара хороших друзей. Дружба — чудесная вещь, она дорого стоит, ты ведь согласен со мной?..” Вы огрызаетесь, веля ему заткнуться. Улыбка Папируса мгновенно померкла, но взгляд не стал холоднее. Он не злится на вас. Идиот. В этом мире — убей или будь убит. Почему это понимают все, кроме него? Вы говорите, что и та женщина, и вы — ужасные люди, худшие из всех возможных. И невольно отшатываетесь, получив в ответ лёгкую ухмылку. “Тем не менее”, — Папирус ухмыляется, глядя прямо на вас, — “я всё ещё жив”. Вы не сразу поняли, что продолжали пятиться — только когда наткнулись спиной на стену. Папирус с достоинством поднялся с пола и отряхнул пижамные штаны. Вы как-то запоздало заметили, что он выше любого взрослого, с каким вы когда-либо встречались. “Знаешь, мы с тобой совсем одни”, — бросил он, как бы между прочим; вы напряглись, стремясь разгадать намерения. — “Я попросил Санса не вмешиваться. Я действительно не ожидал, что вам будет так трудно поладить. Всё же его неприязнь к людям куда сильнее, чем я полагал”. — Папирус смотрит на вас сверху вниз без капли высокомерия. — “Но даже Санс поверил, что ты сможешь сделать правильный выбор. Я, Папирус, вижу в тебе великий потенциал! Каждый может стать лучше, если постарается!” Вы возражаете, пытаясь грубить, — и сами удивляетесь, насколько жалко звучит ваш голос. Вы не заметили, когда начали плакать. Слёзы теплом катятся по щекам, щекоча подбородок и шею. Вы всхлипнули от стыда, ощущая это. От попытки зажмуриться стало лишь хуже. Вы признаётесь, что всегда хотели избавиться от той женщины, что хотели, чтобы её наказали — так сильно вы ненавидели её. Папирус молчит. Вы признаётесь, что на самом деле желали ей смерти. Что каждый вечер, когда вы ложились спать, вы просили, чтобы следующим утром она не проснулась. Вы ненавидели её всей душой! Вы даже не пытались понять! Вы судорожно обхватили себя руками, крича, что это вы виноваты в её смерти — и она, и Анина погибли только по вашей вине! Неожиданно вас сжимают в объятиях; вы вцепляетесь в жёсткие кости, боясь упасть. Папирус стоит на коленях, удерживая вас. Анина сделала бы тоже самое. Вы рыдаете, открыто, давясь слезами, стремясь выплакать сожаления. Папирус молча прижимает вас к груди. Вы признаётесь, что устроили пожар в родном доме, бросив там всех друзей, чтобы спасти свою жизнь. Вы признаётесь, что никогда ни о ком не заботились без выгоды для себя — но Анина закрыла вас собственным телом, как только вас попытались убить. Вы ничего не сделали! Вы просто смотрели, как её убивают! Вы воете, до боли вжимаясь в тёплые кости. Папирус рвано вздохнул. “Всё хорошо, я не умру…” — выдавил он тяжело. — “Я обещаю, что не умру! Я же Великий Папирус! Я смогу защитить тебя! Тебе не нужно никого убивать, просто доверься мне!.. Хотел бы я однажды стать достаточно сильным, чтобы выйти отсюда и защитить и твоих друзей тоже. Я уверен, что они все в порядке! Ты обязательно встретишь их снова!” Вы согласно заскулили, не в силах ничего сказать. Всё же Папирус плачет из-за вас. Снова. Он доверяет вам. Он не обманывает. Вы чувствуете волны тепла и уверенности, исходящие от его души, проникающие сквозь вас и окутывающие сердце. Вы верите. Вы верите этой душе. Вот, что вы выбираете.