Drops

Яхико мучается мигренью вот уже десятые сутки: пульсация горящих висков потихоньку сводит с ума, у него заплыл левый глаз и потому он почти ничего не видит, кроме ряби, обрамляющей силуэты людей и предметов. Он не может читать любимые книги, он не может смотреть аниме, даже музыка вбивает ржавые гвозди в гудящую голову. Он не спит и не ест от бессилия, только воду пьет и иногда зеленый чай, который ему время от времени дрожащими руками заваривает Конан. Из магазинчика через дорогу Нагато приносит ему сладости, которые никто никогда не ест, и сидит в углу, уткнувшись в томик Басё. Переписывает лучшие стихи в толстую тетрадь, приводит в порядок хаотичные мысли, успокаивает нервы. Механически жует принесенные Конан яблоки, натертые воском до сочного блеска. По тому, как временами бездумно шарят его глубокие фиалковые глаза по распростертым рукам и запрокинутой голове товарища, Яхико понимает, что Нагато — фальшивка. Он очень часто перестает быть собой. Он болен. В его медицинской карте грубым почерком выведен спорный диагноз, верить в который никто из них так и не научился. В моменты, когда Нагато засыпает, выпуская наружу прочих, не похожих на него, мигрень Яхико достигает своего апогея, и никакой чай, никакие сладости не могут помочь. Остается только смотреть в потолок и пытаться разобрать, кто на этот раз почтил своим присутствием тесную однокомнатную квартиру, тесную однокомнатную голову. Никогда еще Яхико не ненавидел гостей так горячо. Их семеро. Только один из них — Нагато Узумаки, остальные — его изуродованные близнецы, копии, подражатели, наметки, болванки, проекции, подобия человека. Среди них есть жрецы, фанатики, социопаты, садисты, есть творцы, есть потребители, есть близкие и далекие, живые и мертвые. Каждый из них признает свою вторичность, но претендует на первенство, и, как бы Яхико ни старался на них повлиять, изгнать их, искоренить, он все равно в конце концов приходит к тревожному чувству бессилия. Руки опускаются. Все друзья и знакомые стараются повлиять, выворачивают Нагато наизнанку, лишь бы вытащить из его тонкого тельца паразитов, распластавшихся на обратной стороне его черепной коробки, но Яхико старается пуще других просто потому, что он — упертый баран. А еще потому, что он любит Нагато, но Нагато знать об этом не обязательно. — Любишь конфеты с марципаном? — Люблю, конечно. Яхико усмехается. Боль распространяется по лбу и затекает внутрь головы, сливаясь в плотный узел в левом виске. Нагато терпеть не может марципан: говорит, что он липнет к зубам, как глина. Значит, стихи переписывает не он. Не то чтобы Яхико сомневался в своей первой догадке, но он очень любит проверять. Он чувствует себя детективом. Чувствует себя умным. Для него эти кошки-мышки с множеством личностей лучшего друга всегда были своего рода развлечением, временами позволяющим отвлечься от насущных проблем. Мигрень — одна из таких проблем. Значит, можно переключиться на поиск фальшивок. — Брось мне красное яблоко, пожалуйста. Конан не покупает красные яблоки по каким-то своим личным причинам, но Гакидо — дальтоник. Для него зеленый и красный цвета не существуют, зато существует тысяча оттенков желтого. Гакидо считает себя энергетическим вампиром: дескать, рядом с ним все живое иссыхает и уподобляется пыли. Он ест без остановки, пьет сверх меры и нервно рвет на себе волосы, когда никто не хочет его слушать, и каждый раз, занимая тело Нагато, он чувствует себя запертым: опускает плечи, тупит взгляд и молча сопит, пытаясь вместить свою громадную широкоплечую сущность в тщедушное тельце подростка. Яхико думает, что разоблачить его — проще всего, но фальшивый Нагато лишь устало переводит на него взгляд и вздыхает, строя мученическое выражение лица. Его прекрасные полные губы расплываются в усталой улыбке. — Здесь нет красных яблок, Яхико. Хочешь, брошу зеленое? — Давай, — парень равнодушно хмыкает и задумывается ни о чем, — зеленое ничем не хуже. Можешь порезать? Нагато боится ножей, и Яхико это знает. Когда мальчику было шесть, на его глазах грабители зарезали сперва отца, а затем — мать, и с тех пор он ни разу не прикасался к острым предметам. Теперь в память о безрадостном детстве его день за днем преследует чувство жалости к самому себе, смешивающееся с паническим страхом, и всякая неопрятная тень, хотя бы отдаленно напоминающая нечто одушевленное, в его глазах превращается в пораженного острием человека, распластавшегося на полу в немой агонии. Он ненавидит острое. Он не хочет прикасаться к стали. Шурадо, один из фальшивок, тем не менее, оружие любит: всякий раз, стоит ему показаться, он режет себя, лишь бы только почувствовать, как холодное, ровное лезвие погружается в податливую нежную плоть. Он никогда не упускает возможности приставить к уязвимому горлу своего сосуда ножницы и медленно погрузить их в гортань, пока кровь не начнет клокотать в глотке, смешиваясь со слюной, или полосовать тыльную сторону ладони, чтобы в раскрытом порезе стало видно налитые кровью голубые вены. Из-за него Нагато иногда надолго остается в клинике. Там его привязывают к кровати кожаными ремнями и, засучив рукава, вводят в руки-тростиночки тяжелейшие транквилизаторы. После них Нагато днями не встает на ноги, плачет без повода, не ест и не разговаривает, зато Шурадо засыпает надолго — на месяц или два. Если бы ни это, Нагато бы относился к нему с немым равнодушием, но, увы, вынужден ненавидеть. Ему никогда не нравится ненавидеть тех, кто живет в его голове. Почему-то он чувствует себя виноватым. Он говорит, что дает им дом, значит, он должен о них заботиться. Значит, он должен навести порядок внутри своей головы, чтобы никто не спотыкался, не чихал от пыли и не ломал себе конечности, случайно угодив в щель стопой. — Не хочется, — отвечает Нагато, переворачивая страницу, — извини. Чикушодо не стала бы извиняться. Она не умеет извиняться. Она лучше других знает о чувствах Яхико и лучше других их отвергает, не стесняясь в выражениях и брани. Джигокудо — тоже, его раздражают простые человеческие ритуалы, он предпочитает действовать, следуя воле своего единственного господа, Эмму. К тому же, у него нет языка. Он бы физически не мог говорить. Нужно было подумать об этом в первую же очередь. Оставались Тендо и Нингендо. И Яхико предпочел бы ни с одним из них не оставаться наедине. Да, каждая личность Нагато — неприятна по-своему. Гакидо — импульсивный и бесконтрольный, Шурадо — потенциально опасный, Чикушодо — крикливая и агрессивная, Джигокудо — суеверный. Ни с кем из них не приятно проводить вечер за одним столом или на одном диване. Каждый может внезапно вскочить на ноги, выхватить из столешницы нож и приставить к горлу, чтобы напугать или запутать. Каждый может запереться в ванной комнате на несколько часов и, забившись в угол, хрипло смеяться над тщетными попытками домочадцев выломать дверь. Тендо и Нингендо пугают не этим. Пугают они тем, что так ни-за-что не поступят. Выявить их — почти невозможно. Один — идеальная копия, лучший игрок на эмоциях, знаток человеческих душ; у него в голове — лабиринт, он плетет свои идеальные планы множеством невидимых паучьих лапок и вводит фальшивые мысли в чужие черепные коробки, как смертельный яд. Второй — актер, не знающий себе равных, мерно вбивающий Нагато в голову одну тревожную мысль за другой: он, например, не раз пытался убедить его в том, что Яхико — мертв, а он, Тендо, живущий в подсознании Нагато, невидимый, бесплотный, — его оскверненный дух. Их обоих винить почти не за что: так или иначе, явно или косвенно, они пытаются защитить Нагато от болезненного опыта, от контакта с людьми, которые могут ранить его. Они оберегают его, хранят его тело, они держат его в ладонях, ласково целуя в лоб, как несчастные матери целуют своих детей. Они стараются быть с ним нежными и ласковыми и потому разрушают мир вокруг него, создают из обломков уютное гнездовье и сидят в нем, накрыв крыльями маленького хрупкого мальчика, внутри которого они живут, попеременно вставая во главе. Яхико потому и злится на них, что не может искоренить. Потому и злится, что знает: без них Нагато не справится. Без них Нагато растворится в толпе множества прочих, потеряет самого себя. Яхико мучается мигренью вот уже десятые сутки. Ему уже слишком давно не было так плохо: от боли хоть на стену лезь. Он мечется по кровати, его трясет ознобом, бьет лихорадкой, он литрами пьет холодную воду и закатывает глаза всякий раз, когда в комнату из-под тонкого тюля пробиваются солнечные лучи. Нагато засыпает в кресле, сцепив пальцы замком на корешке любимой книги, и тетрадка, исписанная мелким почерком, лежит в его ногах, открытая на середине. Ночь ложится на сонный город, как волна, укрывает покатые черепичные крыши холодной пеной облаков и тумана, и жизнь замирает, болтающаяся между небом и землей на тоненьких полупрозрачных нитях — их начертили падающие звезды, рассекающие сизые просторы, сгорая в слоях атмосферы. Яхико больно. Невыносимо больно. Он боится представить, насколько, должно быть, больно Нагато, морщащемуся во сне, поджимающему губы, хныкающему; Яхико мучается мигренью всего лишь десятые сутки, а Нагато живет с ощущением разрыва в своей голове вот уже десять лет. Ему не помогают таблетки, ему не помогает терапия, даже добрый психолог, улыбчивый, отпаивающий его облепиховым чаем, не помогает. Для него боль, должно быть, уже давно стала одной из множества очевиднейших сторон жизни. И, тем не менее, он не жалуется. Он принимает чужую боль как свою и засыпает в кресле подле своего лучшего друга. Он, даже расщепленный, даже разбитый, даже разрушенный, остается верен самому теплому чувству, которое есть в его жизни, и от одной только мысли об этой собачьей верности у Яхико по хребту бегут мурашки. Ками-сама, он так чертовски любит Нагато. Он засыпает под звуки дождя и мысли о собственной бесполезности. Как и тысячу раз до этого. Сон Яхико — беспорядочный, спутанный, в голове — кутерьма, хаос, и только мягкие обветренные губы, ласково касающиеся лба в неловком подобии невинного поцелуя, приносят покой раскаленному болью чану. Яхико чувствует этот поцелуй сквозь сон и надеется, что его целует не Конан. Что его целует не Тендо. Что его целует не Чикушодо. Что его целует Нагато, настоящий Нагато, единственный Нагато, самый живой, самый верный, самый чистый. Не фальшивый.