Drops

Раз. Вдох. Выдох. Еще один вдох. Сдавленный. Сбивчивый. Болезненный. В груди тесно, руки липкие от крови и глины, хватаются за землю цепко, вырывают из нее травинки, стебли и корни; из двадцати четырех ребер сломаны минимум шесть, они сцеплены медвежьим капканом и давят на клокочущие легкие, готовые вот-вот порваться от давления. Тело сотрясает судорога и от позвоночника к грудине прокатывается электрический импульс, застревает в ключицах и отрубает ноги. Тело заходит на камень. Дыхание перехватывает. Жизнь шиноби - риск. Ежедневный. Игра в кошки-мышки со смертью, и ты - всегда мышь. Из тридцати раз двадцать девять ты можешь ее переиграть, обмануть, обвести вокруг лысого хвоста, но однажды наступит тридцатый, когда она наконец обгонит тебя на пару шагов, и тогда никакая удача, никакой талант не сможет вытащить тебя из когтистых лап могучего грациозного зверя. Смерть хищно клацает белоснежными клыками, склонившись над бойцом, над десятком, над целым полем, усыпанным этими несчастными бойцами, которым не было суждено прославить свою родину, не было суждено стать мужьями и женами, не было суждено передать свои знания следующим поколениям. Какаши приоткрывает глаз, выискивает среди павших знакомые лица и, не увидев ни одного, запрокидывает голову, чувствуя, как маска становится теплой и мокрой, - сломанный нос кровоточит. - Сними, - рядом с ним на колени опускается приглушенный голос, медленно обретающий очертания тела, практически не изувеченного войной. Холодные дрожащие руки касаются окровавленного лица, пальцы порхают по лбу и скулам, - если можешь, конечно. Какаши измученно качает головой. Рук, еще недавно цепляющихся за землю, он, как и ног, почему-то больше не чувствует. Быть может, три часа прошло до того, как его нашел этот заботливый силуэт. Быть может, несколько суток. Конечности могли отняться от холода, усталости и кровотечения. - Давай, я сниму. Холодные дрожащие руки цепляют край маски и тянут ткань вниз, обнажая обезображенное лицо. Какаши никогда не гордился тем, что внешне походил на отца и потому прятался, сбегал от своего собственного отражения, заматывал себя сотнями тканей, только бы не видеть под ситцем и хлопком очертаний своего лица. Теперь от лица ничего не осталось, кроме перекошенного носа и расчерченных глубокими порезами губ. Он не помнит, кто сделал это с ним. Казалось, что кто-то знакомый. Возможно, даже слишком хорошо знакомый - иной бы попросту не мог к нему прикоснуться. Или мог?.. Какаши чувствует себя постаревшим. Потерявшим прежнюю хватку. Как мертвый, но не до конца: калека, инвалид, сломанная куколка, но не человек. Он чувствует, как правую его ногу, медленно погружающуюся в могилу, со всех сторон обнимает холодная земля, и не может сопротивляться. Все вокруг леденеет. Все внутри начинает порастать инеем. - Не волнуйся, - голос улыбается ему, глядя прямо в обглоданное лицо, и ласково накрывает ладонью покрытый испариной лоб, - теперь все будет хорошо. Два. У смерти нет имени. У смерти нет лица. Смерть бесплотна. Она абсолютна, непредвзята и постоянна, она приходит к молодым и старым, к великим и неизвестным, к праведным и грешным. Смерть витает в воздухе, перебирается с балкона на балкон, с подоконника на подоконник, с занавески на занавеску, чтобы однажды найти воплощение в перемотанном бинтами лице. Глаз смотрит на себя через зеркало. Глазу не нравится ничего из того, что он видит. Какаши страдает от амнезии. Все его подсознание изрешечено уродливыми пробелами, которые нечем заполнить - никто и не пытается ничего ему рассказать, только ставят перед фактом: ты едва не погиб. У него из памяти выпала большая часть войны, оттого-то он и не может зайтись в приступе отчаяния и мольбы, когда его ненадолго выводят из больницы, чтобы показать ему могилы некогда любимых учеников. Глядя на скромные гранитные плиты, он не чувствует горя. Он не чувствует страха. Он не чувствует одиночества. Он не чувствует ничего. У смерти нет чувств. Он с каждым днем все чаще представляет, как его кожа обрастает мраморной коркой. Отдирать от нее бинты становится все тяжелее, медсестры вздыхают, медики (когда-то его девочка Сакура была хорошим медиком) молча качают головами. Какаши совсем не волнует лицо, у него полно забот куда более важных: у него отказывает левое легкое и не стягиваются два ребра, у него раздроблен крестец и обе лодыжки, он передвигается на ходунках, не может дойти до туалета без помощи со стороны, ест раз в два дня и молит Ками прекратить его жалкое, немощное существование. Он не хочет продолжать карабкаться так, не хочет оставаться пережитком прошлого, не хочет быть немым напоминанием об ужасах войны во всем их проявлении. Ему незачем быть визуальным пособием, авансом, картинкой для запугивания, пропагандистским материалом, ему незачем кричать о том, за кого он воевал и почему не смог одержать победу. Как шиноби он давно умер. Теперь он хочет покоя как человек. Он надеется, что заслужил. У холодных дрожащих рук и мягкого голоса есть имя. И-ру-ка У-ми-но. Множество чернильных черточек на белой бумаге складываются в силуэт. Какаши помнит это имя: оно маячит перед ним легкой бабочкой-капустницей, цепляет край глаза, шуршит крылышками над головой. Ирука знает о войне больше, чем хочет, Ирука мог бы рассказать о ней детям, если бы только из пары десятков детей, оставшихся в сгоревшей деревне, хотя бы пара хотела стать шиноби. Жизнь шиноби - риск. Ежедневный. Детям и родителям надоело рисковать за нелепые цели политиков и королей. Жить хотелось все-таки больше. Какаши стыдится своих ранений. Он не знает, как ему жить после того, как с лица его снимут очередной слой хрустящей стерильной марли. Потому он тупит взгляд и нервно сжимает пальцами одеяло, когда врач в сопровождении Ируки в последний раз ведет его в процедурную. Взгляд у Ируки томный. Мучительный. Нежеланный. Практически любящий - так на мертвых смотрят живые, одержимые мыслью о воскрешении. Кроме Ируки у Какаши никого больше нет, тот выжил чудом и сам не до конца понимает, кому он обязан за свое спасение, но, оставшись наедине с хирургической лампой, кушеткой и звенящей тишиной, он меняется в лице, раскалывается надвое, и та часть его лица, что сокрыта в тени, кажется Какаши совсем не знакомой. Он закрывает глаза и вслушивается в треск тоненьких ниточек, отделяемых от его лица. С похожим звуком с костей сходит распаренное мясо. - Снимай, - ухает врач, накладывая руки Какаши на остатки бинтов. - Я подержу зеркало. Три. У него нет губ, но он знает, как целовать. Он помнит чувство чужого тепла, проникающего внутрь тела порывами, накрывающее волнами, и готов отдать свое в обмен на чужое. У него нет губ, но он знает, как насвистывать глупые мелодии - насвистывает их у себя в голове, пытаясь услышать звук, которого никогда не было. У него нет губ, но в душе он улыбается: улыбается каждый раз, когда взгляд касается человека, который до сих пор по какой-то причине его не оставил. У него был повод. Но он не уходил. Тяжело было жить с лицом мертвеца. Тяжело было жить с лицом человека, который преследует тебя, который не дает тебе, маленькому, амбициозному, глупому, вырасти из собственной скорлупы, перебороть природу, генетику, кровные узы и осуждение. Тяжело было жить с лицом мертвеца, в котором все видели живого красавца: их липкие взгляды, терпкие, горячие, как раскаленное масло, их влюбленные речи, их распростертые объятия; они были из тех, кто утверждал, что судят не по одежке, но Какаши научились судить только по тому, как он выглядит. Тяжело было жить с лицом другого человека. Тяжелее было жить без лица. Некому теперь было спросить, почему он носит маску. Воспоминания о людях возвращаются в рассудок внезапно, врываются в него разноцветными брызгами. Он вспоминает одного за другим, жмурится единственным глазом, пытается понять, что чувствует его озябшее сердце, сжавшееся в тревожно подрагивающий комочек, но ничего, кроме глухой, протяжной тоски, похожей на собачий скулеж, он не испытывает. Какаши считает себя последним мерзавцем. Никто из тех, кто погиб за него, кто погиб ради него, кто лежал рядом с ним в одной братской могиле, не заслуживал тупого печального равнодушия. Их нужно было чествовать, их нужно было прославлять, но он упорно игнорировал зов и даже на кладбище не ходил. Он не может ходить на кладбище. Его сердце - могильник. Его голова - курган. Если он прикоснется к мертвому, мертвое его поглотит. Поэтому он тяжело вздыхает и берет в руку живое. Теплое. Нежное. Эти руки уже не трясутся. От них пахнет деревом и углем. К ним хочется приникнуть губами в мольбе, но Какаши осекается каждый раз, когда его лоб касается ладоней Ируки. У него нет губ. Но он ведь... Знает, как целовать? - Все будет хорошо, - говорит Ирука, и в уголках глаз у него уже во всю расцветают морщины. Его виски поседели, а ведь ему все еще нет тридцати. Какаши засекает на подкорке каждую незначительную деталь, заполняет ими пробелы. Они живут бок о бок уже несколько месяцев, обоюдно старея. Это было важно. - Нам больше ничего не грозит, - говорит Ирука, и кажется на мгновение, что они уже давно умерли, и этот искореженный мир, в котором не было ничего, кроме безлюдных магазинов и припорошенных пеплом переулков, был их личным раем на пять минут, превращенными в вечность. Это было важно. - Снимай, - говорит Ирука и тянет мозолистые пальцы к черной маске с немым обожанием во взгляде, как будто под тканью скрывается лик совершенного идола, и Какаши подчиняется, позволяет снять, позволяет прекрасным глазам скользнуть по уродливым шрамам, расчертившим половину лица. Это было важно. Все это - было важно. Гораздо важнее, чем поле боя, кунаи, техники и войны. Четыре. Он целует покойника как живого. Он касается холодного тела так, как если бы оно источало тепло. Он обвивает его всем своим естеством, врастает в него, становится с ним одним целым, делит сердце на двоих. Пять. Смерть безлика. Он гладит ее по лицу. Он держит ее за руку. Он льнет к ней. Он отдает ей себя. Смерть безлика, но он не сознает, что танцует со смертью, он принимает ее без лица. Шесть. Жизнь шиноби - риск. Больше нет шиноби. Больше нет риска. Есть только ощущение томительного ожидания. Когда же, Ками? Когда и его заберут?