Drops

Наруто привык бороться. Объект борьбы важен не был: с равным успехом получалось перебороть и чужих, и своих, и самого себя, и чьи-то неверные установки, и стереотипы, и обиду, и демонов, какими бы непобедимыми, бессмертными, всемогущими и всезнающими они ни казались всем вокруг. Он гордо нес впереди себя свою непробиваемость, выпячивал ее на всеобщее обозрение, хвастался даже, мол, вот, посмотрите, еще одна шишка, еще одна ссадина, еще один порез, и все они — исключительно потому, что я могу позволить себе в сотый, нет, тысячный раз рисковать жизнью, чтобы добиться того, о чем многие даже мечтать не берутся. Он мог в кровь разбить лоб и кулаки, мог остаться без одной конечности или нескольких, мог смотреть сверху вниз на то, как из вскрытого живота торчат внутренности, но все равно шагал вперед с неизменной улыбкой на окровавленных губах. Иначе он бы никогда не стал хокаге. Все это понимали и принимали как данное. Ничего нельзя было поделать с тем, что их лидер — амбициозный, талантливый, хитрый, способный, но все-таки идиот, и живет он с полным осознанием своей глупости — так, словно завтра умрет. В свои двадцать пять он по праву считался сильнейшим ниндзя в истории шиноби, он знал, как управлять людьми, как распределять военную мощь, он знал множество техник и был в состоянии защитить свой народ, он добивался всего, чего желал, стоило ему только пошевелить пальцем. В свои двадцать пять он был правителем. И, как правитель, он был несокрушим. Но стоило только вырвать Наруто из всего этого потока событий, из всей этой яркости, пестроты, шума, гама, скорости, стоило только лишить его защитного панциря всеохватывающей власти, ощипать, как птицу, как вдруг состоявшийся правитель превращался в несостоявшегося мужа, несостоявшегося отца, несостоявшегося друга и несостоявшегося любовника. Как только необходимость махать кулаками отпадала, Наруто становился беззащитен. Он не мог поладить с детьми. Он не мог полюбить Хинату так, как она того заслуживала. Он не мог уделять больше времени своим друзьям. И он не мог выдавить из Саске никаких эмоций. Всем, чего тот его удостаивал, когда Наруто вызывал его к себе с целью хотя бы как-то обсудить их и без того сложные отношения, были уставший взгляд и поджатые губы, медленно расползающиеся в вопросе: — Это действительно важно? Наруто его как будто не интересовал. Все на свете интересовало, а Наруто — нет. Так было в далеком безрадостном детстве, так было, когда они вернулись с фронта, так было сейчас, когда каждый из них уже давно обзавелся своими детьми и кое-что смыслил в устройстве жизни. Даже когда они оставались наедине и Наруто со всей его подростковой неловкостью (двадцать пять лет, а неловкости — как у тринадцатилетнего) зацеловывал фарфоровое лицо, посеревшее от времени и тоски, Саске только и делал, что недовольно фыркал и цыкал в ответ, разве что по запястью не постукивал, намекая Наруто поторопиться. Он был абсолютно невыносим. Он был холоден, неподкупен, недвижим, как камень. Он целовал так, как целуют наскучивших жен, и чувства проявлял лишь тогда, когда сам этого хотел. Он не отвечал и не отталкивал, не отзывался и не звал, не подчинялся и не подчинял. Он как будто умер задолго до того, как к его телу прикоснулись Сакура и Наруто, и, соглашаясь делить с ним постель, они делили ее со смертью. Он давал им эту близость в долг, делал им одолжение, поблажку, выворачивал секс так, чтобы он казался приятным и необходимым только им, низким, падким до удовольствий существам, а не ему — существу горделивому. Все эти отношения, эти пляски на костях, попытки от самих себя сбежать в другого порядком надоедали. Они продолжали играть как маленькие: мальчик любит девочку, девочка любит другого мальчика, другой мальчик любит третьего и так далее. Саске меньше всего пытался разобраться, увиливал, игнорировал, не появлялся дома, лишь бы только хитрые зеленые глаза ненароком не заметили синих пятен на его шее и царапин, полосующих спину. Он играл осторожно, действовал, как прирожденный хищник, вдоволь наслаждаясь лишь одной добычей за раз. Именно поэтому Наруто надолго оставлял попытки что-то в нем разжечь и проваливался с головой в бессменную житейскую рутину, в которой он вновь безуспешно пытался стать хорошим мужем и хорошим отцом. Пока однажды не появлялся Саске, не растягивался в лукавой усмешке и не мурлыкал, как кот: — Думаешь, они правда ничего не замечают? И тогда Наруто сдавался, снова закрывался в кабинете со своим лучшим другом, снова плавился в прикосновениях холодной руки к горячим бедрам и животу, снова запрокидывал голову, стонал, закусывал губы, шептал раз за разом одно и то же имя, содрогаясь в греховном удовольствии, а потом встречался с холодным взглядом и выслушивал в сотый раз, что «это ничего не значило». Вот уже шесть лет ничего не значило. Шесть чертовых лет. Наруто часто покидал деревню: дипломатические связи с другими селениями с каждым днем становились все крепче, но правила, предполагающие проведение переговоров на нейтральной территории, так или иначе ограничивали каждого правителя, вынуждая его напрягаться всем телом вдали от дома, чувствуя, как на него глазеют десятки глаз, в глубине которых плескалось пожелание скорой гибели. Поэтому хокаге отправлялся в любое путешествие со своей правой рукой, как официальной, в лице верного друга Шикамару, так и неофициальной, в лице вечного предателя Саске. Многим до сих пор было тяжело принять его как равного себе, но он делал вид, что смиряется с чужим предубеждением с равнодушием и терпением, достойными мудреца. На самом же деле Наруто знал: ему больно. Настолько больно, что пальцы сами собой сжимались в кулак, готовый вот-вот размозжить череп очередному знатоку, готовому выплеснуть на других свое особо важное мнение о «последнем из клана Учиха». Он мучительно устал быть бременем, пережитком войны, напоминанием о братоубийстве и самосуде, он устал в чужих глазах отражаться кляксой крови, бликом молнии, он устал быть ненавистным и непринятым, вечно чужим, вечно бездомным, вечно отвергнутым. Наруто был бы рад путешествовать без него, но едва ли не понимал: оставшись наедине с самим собой, Саске изведется дурными мыслями о долге и вине, и кислая мина перерастет в гримасу искреннего отчаяния, и, не найдя ни в ком утешения, он вновь погрузится в себя и превратится в камень. В еще больший камень, чем тот, каким он был сейчас. Он никогда не показывал, как сильно его ранят насмешки и недоверие. Он был выше своих собственных переживаний, выше всего человеческого, уязвимого, что так часто превозносили Наруто в один голос с Сакурой и многими другими. Тем не менее, Наруто всегда был рядом, чтобы его поддержать. Даже если о поддержке никто не просил. Наруто любил разговаривать. Еще больше он любил вбивать что-то в головы другим людям. Болтовня была его самой отработанной техникой, и пользовался он ею многим искуснее, чем техникой соблазнения или теневым клонированием. Саске в ответ обожал его затыкать. Особенно в моменты, когда приходилось скрывать свою слабость. — Я слышал, как они назвали тебя, — тихо шептал Наруто в выделенной комнате, пытаясь рассмотреть обиду, свернувшуюся змеиным клубочком на дне угольно-черных глаз. — И я с ними не согласен. Они не знают, какой ты на самом деле. — Они идиоты, — рычал Наруто, стоило им только выйти на улицу по окончании собрания и вобрать в грудь свежий октябрьский воздух. — Не им судить, что ты за человек. Я один видел, через что тебе пришлось прийти, чтобы сейчас стоять на этом самом месте. — Если ты хочешь, — и Наруто задыхался от волнения и гнева, его глаза краснели, его руки, медленно порастающие рыжим мехом и длинными белыми когтями, — я каждого из них порву на мельчайшие кусочки. Пусть знают, кому объявляют войну, поступая с тобой как с предателем. Доля секунды — и его тело уже вжато в стену так, словно ничего не весит, точеные бледные губы изучают его веснушчатые плечи и шею, пульсирующие вены на которой дрожат и вибрируют горячей кровью. Через несколько минут они будут хвататься друг за друга в сладкой агонии, льнуть грудью к груди, животом к животу, закусывать губы, чтобы с них не сорвалось ни единого звука, — за стеной, как-никак, допивают остывший чай «дорогие коллеги» и прочие высокопоставленные лица, в каждое из которых Наруто хотелось смачно плюнуть. Саске умел закрывать рот Наруто. Он заполнял его тело полностью, без остатка: иногда Наруто казалось, что каждая клеточка его кожи так или иначе принадлежала Саске, была им запятнана, заклеймлена. Оттого каждый раз все больнее звучало это набившее оскомину «ничего не значит». Что вообще, черт возьми, имело значение в мире, если не их связь? До сих пор они ходили по бритвенному лезвию. Люди ничего не замечали. Были особо умные горожане, которые разносили слухи и сплетничали между собой, но эти сплетни всегда пресекались теми, кому не была безразлична репутация первого лица деревни и его вездесущего компаньона. Те про себя рассуждали так: быть может, между ними и была интрижка, но до гражданских ушей эта новость доходить не должна, и уж тем более — она не должна никоим образом коснуться госпожи Сакуры и госпожи Хинаты. Ни к чему было кусать кормящую руку. Все было отработано до автоматизма. Наруто пытался поговорить — Саске сводил все попытки на нет — Наруто обижался и уходил играть в хорошего мужа — Саске снова появлялся в его жизни и все переворачивал с ног на голову. Алгоритм работал как часы, не сбоил, не выдавал ошибок, пока однажды поговорить не пришла Сакура. Все такая же. Сильная. Хмурая. Практически из камня высеченная — даже мышцы перекатываются под нежной белой кожей стальными канатами. И тогда Наруто с его любовью к болтовне и сплетням в ответ на желание «просто поговорить» нервно хохотнул, потирая ладонью пылающее свежим укусом плечо. Как-никак, любой алгоритм рано или поздно приходил в негодность. Наруто, конечно, привык бороться, но с Сакурой никогда не получалось. Она была объективно сильнее. — Это действительно важно? — брякнул он, стараясь не смотреть девушке в глаза, прекрасно понимая: будь на его месте Саске, она бы и ему шею свернула. Она ревностно относилась к тому, что, как ей казалось, всегда принадлежало ей одной. В данном случае ей одной принадлежали они оба. По-своему, конечно, но принадлежали.