Drops

— Когда вы станете старше и обзаведетесь своими учениками, возможно, меня уже не будет с вами, и с моей гибелью деревня, которую сейчас вы называете домом, быть может, покажется вам совсем чужой. Не стоит терзать себя этой мыслью: все мы рано или поздно уходим, и от нас не остается ничего, кроме пыли и памяти; я хочу, чтобы в будущем у вас было место, куда каждый из вас мог бы вернуться в тяжелый час и почувствовать себя нужным. Почувствовать, что он не один. Учитель старел. Ему не было и тридцати, но лицо его уже покрывалось морщинами, от лба к макушке начали расти залысины и руки, ласково похлопывающие любимую ученицу по голове, вот-вот были готовы скукожиться на костяшках, как сушеные финики. Он весь был наполнен старческой мудростью, гнулся к земле под весом ответственности Каге, прихрамывал на правую ногу и, как бы свеж ни был его взгляд, как бы задорно он ни зыркал по сторонам в поисках спрятавшихся от него мальчишек, увидеть в нем мужчину было гораздо сложнее, чем старика. Над ним каменной громадой возвышался жизненный опыт: он вырос из страха потерять, из страха никогда не обрести, из страха быть собой, из страха быть кем-то другим, и потому, видимо, был самым лучшим учителем в Конохе. В этом Джирайя не сомневался ни на секунду. Над ними пушистыми перьями медленно плыли розовые облака, очерченные золотом уходящих закатных лучей. Лето в стране Огня было самым волшебным временем года: иногда казалось, что солнце целыми днями не покидает небосвод, лишь изредка прячется за облаками и показывается, когда никто на него не смотрит. Юные шиноби порядком утомились за день усиленных тренировок и теперь, сбившись в трогательный комок, сидели у маленького озерца, сощурившись от бьющих в глаза бликов. Они привыкли спорить друг с другом, пререкаться и злобно рычать, но с каждым днем Хирузен все чаще замечал их вместе, пригревшихся, как котят. Они оставались детьми, наивными, нелепыми, надоедливыми, но трогательно-открытыми, распахнутыми наружу. Джирайя пускал блинчики. Цунаде болтала ногами, погрузив их по щиколотки в воду. — В лесу и без нас много деревьев, — Орочимару окинул взглядом саженец без явного интереса и устало вздохнул; он тоже казался многим старше своих тринадцати лет, — зачем сажать еще одно? Лет через десять мы даже не сможем его найти. Рассмеявшись, Хирузен нежно погладил мальчика по голове, пропустив сквозь пальцы шелковые пряди, и окатил его отцовским теплом во взгляде. — Никто не может знать, что будет через десять лет, через пять лет, через два года. Никто не может знать, что будет завтра. Это деревце станет вашим крошечным якорем, наткнувшись на который, вы вспомните былые времена, прошлое, которое, в отличие от будущего, всегда будет с вами и никогда от вас не ускользнет. Или вы предпочтете еще пару часов тренировок посадке маленького дуба? — Нет! — молниеносно отреагировал Джирайя и схватился за тоненький стебелек саженца. Всего-то веточка, прутик, его погнуть — раз плюнуть, сломать — двух пальцев хватит, но даже в этом прутике была заключена жизнь. Жизнь могучая. Жизнь вечная. Новая жизнь.

***

Возможно, Джирайя даже рад был, что они посадили это проклятое дерево. Мороки с ним, конечно, было хоть отбавляй: в помощи Хирузен отказывал, раз за разом повторяя, что «это — испытание, которое им следует пройти самим», Орочимару руки марать не хотел, Цунаде вообще растения не любила, да и дуб этот в конце концов капризничал и не приживался еще несколько месяцев, прежде чем ударили холода и встал вопрос о том, чтобы не оставлять бедолагу мучиться, а вырвать с корнем и поставить на нем крест. Но каким-то чудом он все-таки прижился и теперь, спустя три года, Джирайя с огромным удовольствием проводил свое время в тени пушистой кроны, увиливая от заданий и избегая склок. В деревне с уходом зимы вновь становилось шумно и пыльно, толпа давила пестротой и гамом, и, примеряя маску отшельника, пилигрима, Джирайя уходил к озеру и отдыхал от людей, неосознанно признаваясь самому себе: ему было гораздо проще жить, когда никто не контролировал, не помыкал, не вычитывал и не пытался воспитать. Некоторым людям воспитание только вредило. Выбивало из них всю жизнь, превращало в глиняные болванчики, заставляло копировать чужие повадки и полностью искоренять свои. Джирайя относил к таким людям себя. Никому не доставляло неудобств то, что Джирайя вот так сбегает почти каждый вечер. Каждый из них по-своему стремился к уединению. Хирузен мог провести целый день на кладбище, слушая пение птиц и цикад, погрузившись в свои мысли. Цунаде — читала взахлеб, окружая себя анатомическими пособиями и исторической литературой так, словно собиралась стать преподавательницей, а не куноичи. Об Орочимару и речи не шло, — он всегда предпочитал одиночество компании, животных — людям, молчание — диалогу. Возможно, это стремление себя оградить от прочих было какой-то особенной чертой их команды и, удовлетворяя потребность в тишине и покое, они восстанавливали свои внутренние моральные ресурсы, чтобы продолжать работать в том же темпе с теми же результатами. Джирайя дремал под дубом порядка двух часов. Ему ничего не снилось, только цветные кляксы плыли перед глазами и кончики пальцев подергивались в каком-то странном предчувствии, расплывающемся напряжением по телу. Он нервно прислушивался к звукам леса: в чаще ухала одинокая сова, сонный дятел лениво бурил дыру в ближайшей сосне, где-то тихонько попискивали летучие мыши, выбравшиеся из нор на первую вечернюю охоту. Навязчивое волнение крутилось над головой осой и не давало уснуть. Озеро шевелилось. Пело, гудело далеким эхом, терлось крошечными волнами о камни и берег, шуршало, переливалось, отражая в себе серебряный лунный диск. Джирайя присмотрелся, сощурив один глаз: тонкая фигура, плавно покачиваясь на стройных ногах, стояла по колено в воде, длинные черные волосы струились по острым плечам и лопаткам. Приоткрыв второй глаз, юноша всмотрелся в изящный силуэт, и что-то внутри него екнуло, застыв в предвкушении; Джирайя перевернулся на живот и, подперев руками голову, начал рассматривать хрупкое кукольное тело в воде. Хрупкие шарнирные ручки зачерпывали воду узкими ладонями и обрушивали ее на смоляные пряди, окружая себя множеством кругов на воде. Крошечными бриллиантами поблескивали в бледных лучах на белоснежной фарфоровой коже быстро сползающие по плечам и ребрам капельки; от фигуры веяло недобрым, колдовским магнетизмом, как от чудища, что скрывает свою истинную личину под маской дочери императора, как от призрака, вселившегося в мертвое тело прекрасного юноши, как от змеи, скинувшей кожу и застывшую, голодно раскрыв пасть, в нескольких сантиметров от пустого чулка. Жар волнами прокатился по скованному волнением телу. Джирайя знал, кто стоял перед ним по колено в воде, кто без умысла зазывал его в озеро, но умышленно обманывал себя: он меньше всего хотел признаваться, что его привлекло обнаженное тело Орочимару.

***

— Не смей меня трогать. Его тело — ивовый прутик. Хлесткий. Глянцевый. Гибкое, тонкое, извивается в руках, гнется, рвется прочь, натягивается тугой струной. Его тело — ивовый прутик, только что срезанный с ветви, в нем все еще течет жизнь, но оно мертво, оно не питается и не питает. Джирайя ловит его из раза в раз, из раза в раз пытается что-то выдавить из этого тела, что-то выжать, взять свое, но прутик бьет его по пальцем, хлещет по лицу и прогоняет прочь. — Еще раз прикоснешься ко мне — я переломаю тебе руки. Он элегантен, как дикая кошка: прогибается в спине соблазнительно, с мурлычащим стоном, вытягивает руки, сверкает золотом глаз из-под пушистых ресниц, облизывается хищно, смотрит томно, с прищуром — провоцирует, а не прогоняет. Проверяет, хватит ли гордости и терпения у того, кто привык подминать под себя, встать на колени и хорошо попросить разрешения, чтобы ему позволили прикасаться и ласкать. Он — демон. Отродье Дзигоку. У него на языке черти пляшут чечетку, у него под кожей бурлит ведьмино варево, его запах — мышьяк, его слюна — смертельный яд, его тепло — открытое пламя, его шепот — свист куная, брошенного в лицо. — Ты мне отвратителен. Грудь к груди, рука находит руку — прижимает к дереву, пытается сцепить пальцы, терпит царапины, терпит щипки. Губы скользят по шее, по натянутой белоснежной коже, под которой ровно подрагивает холодный пульс равнодушного пресмыкающегося. Кажется, еще немного, и ускользнет, сбросит кожу, вывернется, отскочит от прикосновения. За спиной — могучий дуб, выросший из их робости, из их глупости, из их наивных попыток быть друзьями, врагами, соперниками и любовниками. Рано или поздно дуб продолжит расти на их костях, обнимет разлагающиеся ткани корнями, ну, а пока… — Однажды я убью тебя.

***

Он скитался так долго, что кожа на стопах превратилась в верблюжью мозоль и, что самое страшное, его это совсем не волновало. Джирайя устал волноваться о том, как он выглядит: он давно уже не был ни мальчиком, ни юношей, ни даже мужчиной. Он стал тем, кем всю жизнь стать боялся, — стариком. Совсем как Хирузен, светлая ему память. Иногда Джирайе было больно возвращаться в места, в которых он некогда был. Каждая деревня, каждое поселение, каждая крошечная станица в его путешествии обретали свои лица, и лица эти наводняли его воспоминания, приходили к нему во снах, заставляли браться за перо и писать, писать, писать, пока рука не начнет отниматься. Некоторые лица были прекрасны, как лица юных дев, что пленили своими телами на горячих источниках и в публичных банях. Другие же отвращали, сплетаясь в непропорциональные, уродливые морды с собачьими чертами и огромными глазами-дырами, забыть которые Джирайя не мог, даже крепко перепив. У Конохи не было лица. Для покинувшего ее мудреца она была словно ангел — беспола, безлика, у нее не было возраста, не было черт, не было голоса. Она звучала в его голове как хлесткий отцовский шлепок и материнская колыбельная, как хохот мальчишек на улице и топот девчушек, играющих в классики на улице. Как уют, как печаль, как тоска по дому, как глушь кладбища и шум проточной воды, как объятие, как поцелуй в макушку, как разговоры о детях и еде, как скрип снега под ногами и шорох песка. Джирайя любил возвращаться к истокам и смотреть на пройденный путь с высоты жизненного опыта, которым он гордился далеко не всегда. Вот и теперь он не знал, что чувствовал, стоя напротив потемневшего дуба, который когда-то был крошечным саженцем, зажатым меж шести детских ладоней. Его кора покрылась рытвинами и трещинами, листья стали шире, крона — гуще, но от каждого дуновения ветерка дуб покачивался и скрипел, как прогнившая половица. Так же, должно быть, в глазах случайных прохожих выглядел и Джирайя: большой, могучий, неуязвимый, но на самом же деле — брюзжащий, скрипучий и злой. Он встал на колено перед старым деревом, ласково похлопал землю у корней и тихо сказал самому себе под нос: — Что же, один я от тебя никуда не убежал. Разгладив разросшуюся траву, Джирайя вдруг нащупал в ней что-то шершавое, теплое и, потянув пальцами, вытащил из-под зеленого настила сухую шкурку белой змеи. Усмехнувшись самому себе, он медленно сжал ее в ладони и она, иссохшая, тихо хрустнула между пальцами. Сердце замерло, пропустило пару ударов и, как ни в чем не бывало, продолжило ход многим ровнее, чем прежде.