Drops

Сколько нужно времени, чтобы смириться с утратой? Саске не хочет раздумывать над ответом. Он не слышит, что ему говорят, игнорирует руку, сжимающую его холодную ладонь, смотрит сквозь предметы и не меняется в лице. Он чувствует себя так, словно пережил войну, словно его опустошили, выпотрошили, словно все его внутренности разворошили, как осиное гнездо, перетерли в фарш и вшили обратно, оставив его умирать от болевого шока. В его глазах все еще пляшут разноцветные мушки, слезы застилают взгляд; несколько часов назад он лежал на асфальте, истекая слюной, как чумное животное, и никто, ни единая душа, не знал, через что он проходит, рассматривая лежащие рядом тела некогда близких, некогда дорогих, некогда любимых людей. Он проходил через ад тогда и проходит теперь, закрывая глаза, чтобы в теплых руках незнакомой ему куноичи почувствовать тепло рук материнских. У него почти получается. От нее пахнет медом и яблоками; от мамы пахло зеленым чаем и благовониями, он пытается услышать знакомый запах и представить, как Микото обнимает его, как она гладит его по голове и шепчет, обещает, что все будет хорошо. Он начинает плакать без звука, широко открывает рот, чтобы вдохнуть как можно глубже, но давится воздухом и начинает кашлять. Слезы встают поперек горла. Он не знает, сколько времени ему потребуется, чтобы смириться с этой утратой, но на то, чтобы все потерять, ему хватило нескольких секунд. Саске не ест и не пьет. Целый день. Жизнь в его глазах превращается в бесцветную массу, в скопище грязных пятен, в лужу крови, в которой отражаются звезды; он не ест и не пьет, потому что живот его сводит рвотными позывами, когда он вспоминает лица родителей с их широко распахнутыми в первородном ужасе глазами. Он сжимается на кровати в плотный комочек и дрожит, прислушиваясь к тому, как загнанно бьется его крошечное сердечко, и чувствует: еще немножко, еще чуть-чуть, и оно остановится. И он просит Ками, чтобы оно остановилось. Сколько нужно времени, чтобы возненавидеть? Он чувствовал это, когда смотрел на Итачи в секунду осознания. Он чувствует это теперь, когда на него направлена пара небесно-голубых глаз, распахнутых в невинном любопытстве. Ярость. Бескрайняя. Безобразная. Уродливая. Эта ярость не похожа ни на одно другое чувство: она отвратительна, она ощущается как раковая опухоль, растущая под кожей, в теплом плену мышечной ткани, покрывая ядовитой чернотой все вокруг себя, расползаясь по телу липкой паутиной, поражая миллиметр за миллиметром. Саске видит дружелюбно протянутую руку и ему хочется плюнуть в ладонь. Саске видит неловкую улыбку и ему хочется бросить камень в этот улыбчивый рот. Саске видит счастье, беспричинное, бессмысленное, оно смотрит на него, сияет белоснежными зубами, заигрывает румянцем на смуглой коже, и ему так завидно, так, черт возьми, завидно, потому что он знает: у него никогда не выйдет так же радоваться без особой причины. Зато он может без особой причины ненавидеть. Саске знает, что это крошечное дружелюбное существо с исполосованным лицом и соломенными волосами не заслуживает ненависти. На него смотреть жалко: бедно одетый, чумазый, худой, все колени и локти — в синяках, пальцы — в царапинах, свежая ссадина влажно блестит на вздернутом носу. Он неловкий, нелепый и неказистый, от него все отворачиваются, на него все плюют, и Саске не понимает, почему, но по инерции поддерживает большинство. Он не хочет выделяться. Ему нравится чувство ненависти, — оно греет изнутри и обнимает за плечи. С чувством ненависти он пытается перебороть одиночество. «Враги друг друга не предают», — думает Саске и творит себе врага без его ведома. Он знает: однажды ему понадобится эта взращенная ненависть, чтобы стать сильнее. Чтобы восстановить правосудие. Чтобы отомстить. Он ищет в несостоявшемся друге ресурс и радостно его находит. Сколько нужно времени, чтобы полюбить? Саске не маленький. Саске шестнадцать. Саске — дрессированный пес, он знает команды «голос», «место» и «фас». Он наращивал на своих костях чувство отвращения ко всему сущему не просто так: он морально готовил себя к войне с самим собой, со своей детской робостью, со своей слабостью, с лимитами своих возможностей, с якорями, которые до сих пор не дают ему сдвинуться с места. И теперь он наконец чувствует, что готов перерубить цепи, связывающие его с другими. И он рубит. У Наруто в глазах — отчаяние и тоска. Полынная горечь. Но ни капли ненависти, ни капли обиды. Он стоит, недвижимый, как изваяние, словно и не боится вовсе: мол, вот он я, застыл в твоих руках, завис в шатком равновесии в двух сантиметрах от края обрыва. Делай что хочешь, я покорен и кроток, как верный пес, из года в год ждущий хозяина, который вверил жизнь небесам и потому — никогда не придет. Наруто совсем близко, кожа опаляет кожу, и Саске на секунду кажется, что он льнет к его плечу, старается продлить прикосновение и тяжело втягивает в себя воздух, когда шея Саске оказывается рядом с лицом. Он отвратителен. Он хаотичен. Он ненормален. Он — монстр. Чудовище. Выродок. Саске хочет найти в себе ненависть, ту самую ненависть, которая толкала его вперед, которая двигала им, которая давала ему силы и волю, которую он тянул за собой, как кандалы, куда бы он ни пошел, но вместе глухого, слепого, жестокого чувства, вместо желания впиться в горло и вырвать гортань, вместо отчаянного отвращения он находит в себе то деформированное, то неполноценное, что уже даже чувством нельзя назвать. Нет, это не чувство; это крошка чувства, его малюсенький осколок, его маленькая частичка, песчинка в океане, и у этой песчинки есть имя. Он боится произносить его вслух. Его мышцы сводит от волнения, но он держит себя в узде. Старается быть холодным и неподкупным, вести себя так, словно ничего не чувствует к человеку, который когда-то стал его единственным другом, переступив через ненависть, через соперничество, через склоки, обиды, недомолвки и прочие глупости, разделяющие людей по всему миру. Саске чувствует себя больным: его тошнит, у него кружится голова, у него зуб на зуб не находит, у него почти дрожит голос, но он держит свою душу за волосы, не позволяя ей ни на секунду вырваться. Он тычет ее носом в зеркало: посмотри, во что ты превратилась, посмотри, как сильно тебя обезобразила эта нелепая дружба. Саске — прирожденный убийца. У него глаза чернее ночи. Он твердо держится на ногах и в любой момент готов пронзить бывшего друга катаной, как ни в чем не бывало. Саске — прирожденный убийца, от него веет холодом, могильным, кладбищенским, над ним вьются вороны, от его прикосновений чахнут цветы. Саске — прирожденный убийца, он не знает пощады и жалости, он не видит в сопернике девушку или ребенка, друга или врага, он видит в сопернике ненависть, ослепляющую его одним своим существованием. Почему же он не может отыскать ненависть теперь? Сколько нужно времени, чтобы разочароваться в себе? Когда он потерял семью, боль была острой. Резала левое подреберье. Намеревалась выпустить кровь. Боль была невыносимой, она ввинчивалась в сердце сутками напролет, даже когда казалось, что было уже нечему болеть. Ему не помогали лекарства, ему не помогали беседы, ему не помогала компания, ему не помогала учеба, — ему не помогало ровным счетом ничего, и оставалось только смириться и заставить себя замолчать. Теперь боль тупая. Глубокая. Практически неразличимая. И Саске чувствует себя виноватым: он убил самого близкого человека. Он расправился с братом, который никогда не желал ему зла. Он стал жертвой обмана, жертвой какой-то извращенной политической игры, так неужели все, что могло отболеть, уже отболело? Неужели он не будет рыдать, согнувшись пополам, как тогда, в детстве, неужели он не будет искать в чужих руках знакомое тепло, неужели он не будет терзать себя призраками прошлого, неужели он просто вырастет из этой боли, перешагнет через нее, порастет хитином и забудет, что такое потеря? Забудет, что такое любовь? Он себя почти ненавидит. Он бьет себя в грудь, повторяя, едва шевеля губами: «ну же, давай, я хочу, чтобы ты болело, я хочу, чтобы мне было плохо, пожалуйста, дай мне почувствовать боль». Но боль так и не приходит. Ее место занимает тревожная пустота. Сколько нужно времени, чтобы все осознать? Умирать — страшно. «По ту сторону» — темно и холодно, бесконечно холодно, нет ни солнца, ни звезд, ни неба. Только прожорливая темнота, клацающая зубами у самого уха, давящая своим многотонным весом на хрустящую позвонками и ребрами спину. Умирать — страшно. Рука ложится в руку, накрывает продрогшую кожу, обрушивает волну тепла. Наруто улыбается рядом, и внезапно «по ту сторону» оказывается самым уютным местом, самым домашним, самым долгожданным. В конце концов, может быть они — одни из немногих, кто заслужил покой? Умирать — страшно. Но Саске почти не боится. Ему кажется, что его сердце умерло вместе с десятками сердец его родственников и друзей. Ему кажется, что в ту самую секунду, когда он упал на асфальт и начал задыхаться от рыданий, он провалился в какой-то бесконечный кошмар и до сих пор не мог найти из него выход. Бродил, как в лабиринте Фавна, плутал в бесконечных коридорах, ломал ноги на пути, но был обречен на провал. И теперь его за собой ведет мальчик с красной нитью, повязанной на запястье. Вытаскивает его из тьмы навстречу свету. Как будто в первый раз. Все в его жизни — импульсивно и скоротечно. Саске достаточно моргнуть, чтобы что-то разрушилось и возродилось вновь. Сутки длятся как часы, часы — как секунды, годы текут неделями, он не успевает взрослеть. Сколько нужно времени, чтобы смириться с утратой? Сколько нужно времени, чтобы возненавидеть? Сколько нужно времени, чтобы полюбить? Сколько нужно времени, чтобы разочароваться в себе? Сколько нужно времени, чтобы все осознать? Двадцать четыре часа. Одни сутки. Несколько тысяч ударов двух связанных нитью Ариадны сердец.