Drops

С самого раннего детства Наруто был бомбой замедленного действия. Распухшей от давления пороховой бочкой, готовой взорваться в любую секунду. Он дрался ногами и лазал по деревьям, как бездомный кот, и тянулся ко всем своими чумазыми руками в царапинах и синяках, словно каждый встречный был для него спасательным кругом. Воздух вокруг него вмиг становился плотнее, вился воронками, клубил сизую пыль под ногами, и к нему, мальчишке, сияющему утренней звездой, вставшей над обломками мира шиноби, тянулись, словно планеты, все как один. Саске, держащий за руку маму или кидающий мячик старшему брату на детской площадке, посматривал на него, диковатого, с сердцем наружу и душой наизнанку, с недоверием и опаской во взгляде, и крошечное горячее чувство, тлеющее угольком в груди, стенало и выло, когда он видел, как на золотистую макушку нежно опускается отцовская рука. Четвертый хокаге был отцом для целой деревни. Папой — только для Наруто Узумаки. К пяти годам Саске стал смелее и самостоятельнее: теперь он не держал за руку маму и кидал мячик в стену, когда Итачи был занят. Вокруг Саске вились проворными бабочками и говорливыми пташками девочки целой деревни, вставая на носочки, оттаптывая крошечные каблучки, но взгляд его, как и раньше, был прикован к Наруто, солнечным зайчиком скачущему по площадке, свисающему с деревьев вниз головой, барахтающемуся в песке с другими мальчишками в нелепом подобии драки. Абсолютно невыносимому, шумному, крикливому, невоспитанному, избалованному огольцу, ведущему себя так, словно он сирота, а не сын самого уважаемого человека в деревне. Они не дружили, но и не враждовали; каждый из них слишком громко заявлял о себе и старался перекричать всех в округе, поэтому они держались поодаль друг от друга, чтобы случайно разрушительная энергия одного не наслоилась на разрушительную энергию другого и не породила черную дыру. Их мамы улыбчиво болтали о каких-то скучных взрослых вещах. Их отцы пожимали руки при встрече. Их кланы уважали друг друга. Этого было достаточно. В академии Саске зазнался. Научился пушить грудку и гордо выступать вперед под восторженные писки все тех же пташек и бабочек. Научился смотреть сверху вниз и исподлобья, и Наруто, казалось, его ненавидел — обижался, дулся, огрызался и искал повод для драки. Не до конца понимая, кому и что он доказывает, Саске раз за разом фыркал и усмехался, а затем разворачивался и уходил, как будто для него, наследника клана Учиха, не существовало никакого Наруто Узумаки, как бы тот ни пыжился, чтобы добиться какого-никакого уважения. Однажды Наруто не справился. Это было лишь вопросом времени: рано или поздно кто-то из них был обязан поддаться, ослабить защиту и принять поражение. И тогда из скорлупы самоуверенного, задиристого, громкого ребенка вывалилось неказистое болезненное существо, едва оперенный птенец, дрожащий от холода и страха перед внезапно открывшимся перед ним огромным враждебным миром. Вывалилось. И Наруто начал задыхаться, свернувшись калачиком во дворе академии. Он хрипел, широко распахнув рот, кусал губы, мотал головой, он хватался дрожащими пальцами за траву, за одежду, он пытал Саске горячим, слезящимся, чувственным, ждущим вмешательства взглядом, он, ребенок восьми лет от роду, внезапно показался толпе бьющимся в агонии стариком, и, сгрудившись над трясущимся тельцем, дети смотрели в глаза смерти — так им казалось. Кто-то позвал учителя, учитель — медика, медик — дозорного, и через несколько тяжелых минут на колени перед ребенком опустился Минато, с абсолютно невыразимой, не отцовской какой-то тоской поглядывающий на толпу недвижимых детей, безмолвно следящих за тем, как бледнеют смуглые щеки и деревянеют цепкие пальцы. Он был разочарован. Что-то нашептывая Наруто, он накрыл ладонью его губы и, подтянув мальчика за капюшон, крепко прижал его к своей груди. Что-то хищническое, опасное ютилось во взгляде его голубых глаз, ярость зверя, едва не потерявшего детеныша, готового вцепиться в глотку каждого, кто посмеет навредить крохотному беззащитному существу. Саске свел за спиной руки: он загибал пальцы. Считал мгновения. Прошло всего десять секунд, прежде чем Минато ослабил хватку и позволил Наруто вдохнуть. Вскоре дыхание его выровнялось и он, заплаканный, мертвенно-бледный, с посеревшими искусанными губами, ткнулся носом в отцовское плечо и что-то жалобно пропищал, как вывалившийся из гнезда кукушонок. После этого с ним неделю никто не играл. Учителя были сверх меры обходительны и терпеливы. Сердобольные тетушки, случайно ставшие свидетельницами произошедшего, трепали по голове и справлялись о самочувствии. Наруто ходил по академии полупрозрачной тенью самого себя, — ему было стыдно. Крошечная тайна, которую он упорно скрывал, прятал в пестром оперении, которую он маскировал бойкостью, живостью и азартом, теперь торчала из него, пухла воспаленным гнойником и била всем в глаза. Неделю он рассыпался на тысячу крошечных осколков, а потом, как и раньше, начал драться ногами и лазать по деревьям с ловкостью молодой обезьяны. Как будто ничего не произошло. Как будто все всё забыли. Как будто только Саске ничего не забывал. — И каково это, — Наруто закинул руки за голову и поднял взгляд к понурому сизому небу; в воздухе пахло дождем, — быть джонином? Тучи над ними блеснули куцей раздвоенной молнией. Саске задержал дыхание и досчитал до десяти. Послышался раскат. — Не понимаю, — он выдохнул и пожал плечами, чувствуя, как в груди скатывается в тугой ком тревожная тяжесть. — Я пока ничего не понимаю. Меня только приняли в состав, рано судить о том, какой будет работа. — Уже готовишься отдохнуть от нас с Сакурой, наверное? — Наруто нервно хихикнул. — Она-то уж точно скучать будет. Уверен, каждый день буду слушать, как она убивается. Им было семнадцать. Всего семнадцать! По меркам страны они были всего-навсего детьми: такие как они за пределами скрытых деревень и думать не могли о создании семей, военной карьере, грузе ответственности за тысячи жизней; им же, без пяти минут главам кланов Учиха и Узумаки, приходилось думать обо всем сразу. Им было всего семнадцать, но юность давно покинула их лица: Саске стал часто хмуриться и много молчать, Наруто перестал так отчаянно хвататься за других и предпочел толпе уединение, — они выросли так, как полагалось расти настоящим ниндзя, и мерили жизнь широкими, размашистыми шагами. Теперь перед ними открывался огромный, яростный, бесконечно прекрасный мир, в котором существовали добро и зло, любовь и ненависть, в котором существовало так много противоречий и исключений, так много чудесного и невыносимого, что, всматриваясь в него, им обоим казалось, что они вот-вот задохнутся от чувств, застрявших в горле рыбной костью. Они не могли держаться ни друг за друга, ни за кого-то еще, потому что в жизни шиноби не было места крепкой дружбе и искренней любви. Было место смерти. Своей или чужой. — Я же не на войну ухожу, — процедил Саске сквозь зубы, сминая во рту жалость к старому другу. — Я останусь в деревне, мы будем видеться, я просто не буду ходить на задания с вами, пока не отучу свою команду. Я бы на вашем месте не сокрушался, а совершенствовался. Так, может, и меня догоните. Наруто поджал губы и шумно вдохнул. Он нервничал. — Наставник отца хочет взять меня в ученики. — Пусть берет? — Он отшельник, — Узумаки вновь сгорбился, вонзив локти в колени. — Он может годами не возвращаться в одно место. Мне придется идти за ним. — Иди. Саске пытался выдавить из себя равнодушие. Краем уха он слышал, как учащается дыхание Наруто, как оно становится поверхностным, хаотичным, как тихо поскрипывают несмазанными петлями легкие, запертые в тесноте грудной клетки. — Я могу… — Наруто откашлялся. — Я могу не вернуться. — Так не возвращайся, если не захочешь. Ты не обязан привязываться к одному месту. Только не забывай, что обещал отцу сменить его на посте хокаге. Он не простит тебя, если ты сбежишь от очередного обещания. Тучи снова сверкнули, по небу прокатился гром. Гроза подходила все ближе и ближе. — Я… Подавившись воздухом, Наруто затрепал головой, прогоняя нервный спазм. Нахмурившись, Саске прихватил его за плечо и, наклонившись, всмотрелся в лицо: голубые глаза подернулись мутными слезами. — Я… И снова подавился. Снова затрепыхался, пытаясь сбросить с себя оцепенение, как насекомое, нанизанное на острие булавки под трепетным взглядом энтомолога. С каждой секундой его дыхание становилось все тяжелее. — Хватит, — Саске похлопал его по плечу и, встав со скамьи, отряхнул форму, — вытирай сопли и приходи в себя. Никто не умрет от того, что ты уйдешь из деревни. Никто не умрет от того, что мы не будем видеться. Повзрослей. И Наруто что-то прошептал совсем тихо, едва шевеля губами, и согнулся пополам, обняв себя трясущимися руками. Он был невыносим в своей беспомощности; казалось порой, что он не должен быть шиноби, что ему следовало бы не вылезать из больничных палат, что он ни на что не годится, но не зря он считался одним из самых перспективных ниндзя деревни и не зря учитель его отца хотел взять его с собой в свое вечное странствие. В бою он был совершенен: кошачьи движения, первобытная ярость, бесстрашие, увлеченность и страсть. В жизни, простой человеческой жизни, с принятием решений и откровенными разговорами, он был беззащитен, как младенец, оставленный родителями в люльке посреди пустой комнаты. И сейчас он снова был младенцем. Крошечным задыхающимся ребенком. — Прекрати, — Саске встал на колено перед ним и взял в обе руки его лицо, — ничего не случилось. Дыши ровно. Наруто захрипел в ответ. — Вдохни медленно и задержи дыхание. Наруто всхлипнул и попытался набрать в грудь воздуха, но тут же закашлялся. У Саске затряслись руки, скованные спонтанным желанием утихомирить друга, ударив того по лицу. — Успокойся, успокойся, успокойся, — затараторил он то ли ему, то ли себе. Саске не знал, что ему делать. Саске никогда не знал, что ему делать, когда Наруто задыхается. Он навсегда остался семилетним ребенком, у которого на глазах сжимается трясущимся комом синеющий, хрипящий, стонущий сверстник. Он навсегда остался семилетним ребенком, у которого хватало сил на то, чтобы стать причиной истерики, но не хватало на то, чтобы истерику унять. — Пожалуйста! Закрыв лицо руками, Наруто ткнулся лбом в колени и заскулил, как собака. Каждый раз, когда это происходило, рядом оказывался кто-то третий, полезный, незаменимый, кто умел контролировать себя и не боялся помочь другому: Какаши, который всегда знал, как придержать Наруто, чтобы тот начал дышать сам, Сакура, которая могла обнять его, положить голову на свои колени и долго гладить по голове, успокаивая, Минато, который мог закрыть ему рот и нос и терпеливо ждать. Саске ничего не умел. Он боялся учиться. Вцепившись в волосы Наруто мертвой хваткой, он рванул его голову на себя и вжался в его губы своими в грубом подобии поцелуя, как будто хотел с досады его искусать. Зажмурившись, Саске считал про себя, пока его язык не столкнулся с чужим и поцелуй, поверхностный, бесчувственный, не стал чем-то большим, не расползся румянцем по щекам и ушам. Десять секунд они пытались друг друга убить, целовались — гораздо дольше, и когда Саске отпрянул, почувствовав, как без кислорода закружилась голова, Наруто задышал тяжело и медленно, виновато потупив взгляд. Рвано вдохнув, он поджал покрасневшие губы и попытался сипло пролепетать: — Я люб… — Замолчи, — грубо отрезал Саске и встал с колен. — Ни слова не говори.