Drops

      — Что значит «не наливать»?! — гулкий треск прокатился по шаткому деревянному столу, стоило только на него опуститься тяжелой ладони; белоснежные блюда тихо зазвенели. — Что за глупость: звать на мальчишник и не разрешать выпить, Асума-сенсей! Нам до восемнадцати меньше года!       Воспользовавшись замешательством, крошечная девочка-официантка, прижав к груди блестящий поднос, упорхала за стойку, не дожидаясь вердикта клиентов. Выражение лица у нее было самое что ни на есть понимающее: такими лицами со временем обзавелись все работники заведений, в которых иногда выпивали или обедали шиноби, особенно — шиноби Скрытого Листа, славящиеся своим непредсказуемым характером и… Ребячеством.       — Это и не мальчишник, — мужчина покачал головой, посматривая из-под полуопущенных век на посетителей бара, удивленно (и, признаться, немного испуганно) глазеющих на поднявшего переполох подростка, — мальчишник еще впереди, и на него, уж поверьте, я вас приглашать не собирался. Сегодня я просто хотел провести время со своими бывшими учениками. Думал, вы уже взрослые, а вы…       — Но мы взрослые! — Чоджи хлопнул себя по колену и рассерженно свел брови, пыхтя, как загнанный вол. — Вы сами говорили, что… Что…       Без особого интереса вслушиваясь в претензии, Асума показательно отпил из полупустого бокала и, отставив его в сторону, расплылся в злорадной улыбке. Обиженно скуксившись и вздернув нос, Чоджи сложил руки на груди и отвернулся от учителя, как будто вообще знать его не хотел. В попытке предотвратить катастрофу в виде глупых обид и недомолвок Шикамару поддел палочками оставшиеся на тарелке ломтики мяса и переложил в тарелку друга, но тот лишь фыркнул в ответ: очевидно, он был настолько оскорблен, что кусок в горло не лез. Такое происходило достаточно редко, чтобы Шикамару подключил все свое логическое мышление для решения этой пустяковой проблемы.       А ведь совсем не хотелось. Каждый раз выступать в роли противовеса было до невозможного утомительно.       — Ну же, Асума-сенсей, — устало протянул он, — неужели Вы хотите ссор и споров в такой хороший вечер? Мы составили Вам компанию, честно разделили счет, а Вы в ответ даже не соглашаетесь угостить бокалом пива своих лучших учеников? Посмотрите на нас. Разве мы похожи на дебоширов, за которых потом придется краснеть и стыдиться?       — Краснеть, быть может, мне и не придется, зато придется вашим отцам объяснять, почему вы разошлись по домам едва волоча ноги, — Асума развел руками. — Уж тебе ли не знать, сколько раздражения у меня вызывают ситуации, в которых мне нужно кого-то оправдывать. Особенно когда приходится оправдывать не себя.       — Наши отцы, бьюсь об заклад, даже не поймут, что мы выпивали, — Шикамару лукаво улыбнулся и игриво дернул бровью, — мы ведь — не Ино, нас не держат под лупой, к нам не принюхиваются, стоит нам на порог ступить. А так Вы, быть может, обзаведетесь компанией для пьяных сплетен и болтовни.       Асума сощурился и потер подбородок, кончиками пальцев пощипывая отросшую бороду. Он напоминал довольного старого кота, напросившегося на угощение: видеть его таким Шикамару же давно привык. Они проводили вместе достаточно много времени, чтобы парень выучил наизусть каждую ужимку, каждое движение, каждый мышечный спазм, и теперь раз за разом замечал, как старые морщинки сходятся в новых гримасах, и просчитывал, когда следовало замолчать, а когда — совсем немного надавить, чтобы учитель дал слабину и поддался на уговоры.       Сейчас был как раз такой момент.       — Да ладно Вам, — Шикамару подмигнул и бросил на стол несколько мятых бумажек в качестве залога за алкоголь, — не жадничайте.       Чоджи поджал губы, с надеждой во взгляде уставившись на учителя. Тот расхохотался, покачал головой и жестом подозвал заскучавшую официантку.       — Еще два бокала, будьте добры.

***

      Переулки в Конохе редко сбивали с толку даже гостей из далеких деревень: они были широкими, светлыми, не кричали в лицо ни неоновыми вывесками, ни деревянными указателями, ни посторонними надписями. Все дороги так или иначе вели либо к дому, либо к госпиталю, либо к резиденции хокаге; третьего было не дано. Но стоило только принять на грудь, стоило только переоценить себя и выпить лишнего, как тотчас уютные узкие улочки связывались крысиными хвостами и начинали сдавливать со всех сторон так лихо, что приходилось замирать и прислушиваться, не хрустят ли в унисон с качающимися деревьями ломающиеся кости.       Шикамару пить не умел, но учиться и не брался. Он брал пример со своего отца: на всех застольях и праздниках он держался в стороне и, если требовалось, выступал в роли подушки безопасности, вовремя подставляя дружеское плечо для того, чтобы куда более пьяные товарищи в него проплакались, или таз, чтобы тех же самых товарищей не вывернуло на пол.       Шикамару держался молодцом. Ему хватило двух бокалов, чтобы почувствовать себя достаточно пьяным и остановиться, Чоджи, в свою очередь, пить перестал только после пятого, Асума… Черт знает сколько выпил еще. На фоне учителя и лучшего друга худой как веточка подросток выглядел невразумительно, особенно в отношении алкоголя, которому привычно было сбивать с ног тщедушных ребят, но почему-то именно он, «тщедушный ребенок», волочил на себе абсолютно пьяного Асуму, едва способного устоять на собственных ногах.       Интуиция подсказывала Шикамару, что Асума с ним играет, а своей интуиции клан Нара привык верить беспрекословно. Сын третьего Хокаге мало походил на отца: он был порывист, редко думал о последствиях своих поступков и часто норовил пойти наперекор судьбе, воле старших и законам мира шиноби как таковым; однако в теле сурового воина, не знающего жалости и страха, спало доброе, уязвимое сердце, легко поддающееся порокам, властвующим над человеческой натурой. Его не влекли к себе деньги, но он тянулся к азарту; его не вел за собой алкоголь, зато верным спутником стал сигаретный дым; его едва ли искушали изящные дамы в открытых нарядах, с глянцевыми прядями, струящимися по плечам, и дьявольщиной во взглядах, но маленького чертенка-искусителя он видел в своем лучшем ученике. Сейчас, прижимая к себе теплое подростковое тело, устало дрожащее под внушительным весом старшего товарища, Асума словно невзначай поглаживал широкой ладонью выступающие из-под расстегнутого жилета ребра и зарывался носом во взмокшие косматые волосы, выбившиеся из тугого хвоста, — поддавался пороку, захлестывающему его слабое сердце вот уже не первый месяц.       — Асума-сенсей, — переведя дыхание, Шикамару дернул головой и перехватил мужчину, лишними движениями стараясь сбросить с себя прикосновения; от рук сенсея невыносимо-терпко пахло табаком и кровью, и этот запах, впитываясь в кожу, вытягивал наружу каждое из тысячи воспоминаний, которые следовало похоронить, — Вы ведь не забыли, куда идете?       Натяжение между ними было опасным и удивительным: так натягивается тетива охотничьего лука, так натягиваются струны сямисэна. В мире шиноби не было оформленного представления о грехе, потому что не было представления о Боге, но Шикамару знал: Асума вводит его во грех.       — М? — лукаво сверкнув пьяными глазами, мужчина расплылся в расслабленной улыбке. Шикамару поежился. Меньше всего ему хотелось разговаривать с Асумой, больше всего — просто вручить его Куренай и забыть обо всем, что их когда-либо связывало.       — К Куренай-сенсей. К Вашей невесте. Она носит под сердцем вашего ребенка.       Асума осмысленно покивал, хмыкнул себе под нос что-то нечленораздельное, но прошло немногим больше пяти минут, прежде чем в очередной подворотне его рука ловко нырнула под майку Шикамару, и горячие мозолистые пальцы ласково погладили поджарый живот подростка. Сжавшись, вытянувшись струной, Шикамару зажмурился и с силой, присущей не мальчику, теряющемуся в руках учителя, но опытному шиноби, готовому приставить кунай к горлу обидчика, вжал Асуму в стену ближайшего здания. Свет в окнах давно потух. Улицу освещали лишь отблески далекого фонаря и блеклое мерцание луны.       — Асума, хватит, — шикнул Нара в лицо учителю и отшатнулся от него, как от прокаженного. — Мы уже много раз говорили об этом. Я не хочу быть частью твоих интриг. Ни Куренай, ни ваш нерожденный ребенок этого не заслужили. Найди в себе хотя бы немного достоинства, чтобы…       Прихватив подростка за запястье, мужчина резко дернул его на себя и, взяв в руки его лицо, внимательно всмотрелся в глаза Шикамару, как будто надеялся что-то в них прочитать. Пламя столкнулось со льдом: в солнечном сплетении родилась буря, захотелось ткнуться носом в тяжело вздымающуюся широкую грудь и пропитаться чужим запахом, как своим. Так было всегда, когда они смотрели друг на друга, и, чтобы избавить себя от недосказанности и соблазна, подросток отвернулся.       — Отпусти.       — Отпущу, — шепнув, мужчина нежно погладил бледные щеки подушечками больших пальцев, — только не отталкивай меня. Я не собираюсь бросать Куренай. Я люблю ее.       Шикамару горько усмехнулся. Конечно, он ее любил. Никто и не думал сомневаться в искренности его чувств. Он был очарован ей: он носил ее на руках, поправлял ей волосы, ухаживал за ней так, словно она, одна из сильнейших куноичи деревни, была всего-навсего скромной школьницей, которой нужно было носить портфель до дома и открывать тяжелые двери.       — И тебя люблю, — Асума улыбнулся, Шикамару скривился. — Мне жаль, что тебе приходится проходить через все это…       — Нет, тебе не жаль, — Шикамару попытался выпутаться из ласковых рук, но тело противилось неохотно, как будто и вовсе не хотело покидать уютный плен. — Брось. Уже поздно, мне нужно идти домой. Мать на мне живого места не оставит.       Он дернулся чуть убедительнее, кое-как отстранился, но в ответ на его негодование Асума лишь сжал в кулаке его волосы и, обдав горячим дыханием тонкие губы, поцеловал ученика так, словно ничего не случилось, словно не было ни Куренай, ни свадьбы, ни долга, ни совести, словно они были вместе, словно у них был шанс.       Но шанса не было. Мир шиноби был консервативен и неподатлив, времени думать о равенстве и пересматривать сложившиеся устоит не было: в нем люди один за другим уходили на фронт и погибали в лапах вечной войны. В этом мире, неприветливом и жестоком, нужно было создавать семьи, плодить детей, вверять им свою волю и никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не сходить с намеченного предками пути.       Дома Шикамару полтора часа провел в ванной комнате. Он пытался отмыться, но для того, чтобы стать чище, чтобы избавить свои тело и душу от грязи, нужно было снять с себя кожу.