Drops

В больших городах замечать маленьких людей было непринято. Бесцветными, полупрозрачными фантомами перемещались по улицам учителя и врачи, а в самых отдаленных частях городов высились невзрачные серые склепы детских домов и офисных центров. Проявлять излишнее внимание к издержкам системы, благодаря которой в мире существовали более ценные, более важные жизни, считалось невежливым: почему-то людям казалось, что «работникам сферы услуг», как они называли всех, кто иногда носил белые рубашки и вертелся в кругах, не способных похвастаться полнотой кошелька, было выгоднее всего припасть к земле, прижать уши и никому не показываться на глаза. Но так было в больших городах. В пригородах и деревнях, где каждое звено, связывающее одного человека с другим, было незаменимо в своей важности, маленьких людей ценили особенно сильно. Сарафанное радио работало как часы: хорошие люди получали уважение и почет от жителей, плечом к плечу ютящихся с ними, плохие — встречались с презрением, отмыться от которого было в сотни раз сложнее, чем хотелось бы верить. К выходцам из детского дома в этом большом неприветливом мире относились как к диковинным зверушкам, потому что даже в маленьких городах люди были склонны убеждать себя в том, что в стенах интернатов и приютов остаются до позднего отрочества только совсем уж запущенные человеческие детеныши. Но как только иному глаголющему об этой запущенности задавался вопрос, мол, хватило бы у вас сил и желания взять из детского дома ребенка, глаголющий стыдливо опускал взгляд и роптал. И так год за годом количество «запущенных человеческих детенышей», покидающих детдома, неуклонно росло. Наруто не знал мира «по ту сторону» побеленных стен и разрисованных потолков, — этим он выгодно отличался от своих названных братиков и сестричек. Он был редким представителем мира, в котором «родителя» как фигуры, как кусочка мозаики, попросту не существовало. Он с младенчества ходил по рукам нянечек и воспитателей, грыз казенные соски и писал в выделенный государством горшок, и первыми словами, которые произнес его беззубый рот, были не «мама» и «папа», а «кушать» и «спать». В конце концов, в функциональности этих слов сомневаться не приходилось, как не приходилось и надеяться на то, что в этом мире для одного-двух людей ты значишь больше, чем для других. Наруто на картину мира смотрел с легким налетом придурковатости, но не без реализма, и особенным себя не считал. В стенах детского дома были равны все. И Наруто каждого принимал как равного, пока ему отвечали тем же. А дети отвечали. У них попросту не было выбора. Даже самые маленькие и не самые умные из них понимали, что Наруто, скорее всего, с ними случился раз и навсегда, а это значило, что враждовать с ним было невыгодно. Наруто не был каким-то «из ряда вон выходящим» ребенком. Он любил проказничать и часто заслуживал шлепки по мягкому месту в конце учебного дня за неповиновение, кривляние и неугомонность, но по вечерам, когда он понуро ковырял палочками скромную шапку риса в тарелке, ребятишки, которые дрались с ним днем, отдавали ему свои леденцы, а учителя, наказывающие его ремнем и углом, делились вкусной едой, которую им на работу собрали любимые жены и мужья. Мальчишку любили, а он не стеснялся любить в ответ: так, когда в детском доме неожиданно появлялся новый житель, Наруто был первым, кто лез в окно и кричал, что было мочи, приветствуя растерянного ребенка, выброшенного жизнью на обочину. И день его, быть может, становился немного ярче. Каждого ребенка, если тот уже умел ходить, приводили в детский дом за руку, и всякий раз, независимо от того, шли ли занятия или в разгаре был сончас, всех остальных детей выпускали во двор, чтобы они познакомились с новоприбывшим, обменялись улыбками, объятьями и именами. С этим мальчиком было не так. Его привезли посреди ночи, когда все уже спали, и уложили в дальней комнате, где на ночь оставались нянечки. Слухи о том, что в детском доме появился новенький, поползли с рассветом и усилились к полудню: то Саю казалось, что кто-то шлепал босыми пятками по кафелю в ванной, то Наруто видел незнакомую макушку в окружении взрослых, то Хаку шептался о том, что учителя опаздывают на уроки не просто так. Потом ребятишки не досчитались зубной щетки, полотенца, футболки и шорт. В тревожном ожидании дети провели двое суток, и наконец в маленький класс посреди урока привели мальчика лет семи, чернявого и бледного, с пустыми глазами, взгляд которых был направлен за спины всех, кто с интересом и ожиданием смотрел на него. — Это Саске, — нежная ладонь директрисы опустилась на маленькое плечо, и мальчик инстинктивно отпрянул. — Теперь он будет жить с вами. По классу разноцветными бусинками рассыпались слова приветствия, но Саске не ответил ни на одно из них. Не моргая, он занял место за последней партой, отвернулся к окну и до конца урока не шелохнулся. На его молчание дети ответили непониманием и смятением, затем — обидой, и к концу учебного дня, когда ребятишки, сбугрившись в один плотный живой ком, поскакали пить чай и есть замороженные данго, уже успев позабыть о странном пришельце, он один остался сидеть у окна и буравить взглядом сизое небо. Оглянувшись на него через плечо, Наруто понуро нахмурился и, отделившись от конопатой толпы, неспеша поплелся к Саске, деловито спрятав в карманах совсем не деловито дрожащие кулаки. — Эй! — окликнул мальчик молчуна и, надув губы, протянул ему руку. — Я — На-ру-то У-зу-ма-ки! Я буду твоим другом. Наруто свою дружбу предлагал только тем, кого считал достойными, но Саске о своей исключительности не знал и на протянутую ладонь даже не посмотрел. Лицо его осталось неподвижно и непроницаемо, взгляд — по-старчески пуст. Несколько секунд Наруто смотрел на свою нелепо дрожащую руку, на отросшие, местами обкусанные ногти, на мелкие рыжие волоски на предплечье, вставшие дыбом из-за подступивших мурашек, и что-то в его груди бурлило, кипело, вставало на дыбы и лягалось. Ему было обидно. — Ты глухой? — уже менее уверенно тявкнул Наруто и шмыгнул носом. Саске прикрыл глаза и ничего не ответил. С закрытыми глазами он был очень похож на дорогую фарфоровую куклу, и это Наруто разозлило еще больше: какое место было ему, едва ли золотом ни расшитому, среди неказистых тряпичных уродцев и деревянных неваляшек? — Я с тобой разговариваю! — дружелюбно раскрытая ладонь дернулась вперед, и Наруто попытался прихватить Саске за воротник футболки, но тот неожиданно дернулся назад, как ошпаренный кипятком. Стул повалился на пол с жутким грохотом, и мальчик, широко распахнув глаза, громко взвыл, как будто Наруто, даже не прикоснувшись к нему, ему полруки отхватил. На вой и шум тотчас прибежал учитель Ирука и, как бы Наруто ни пытался объясниться и оправдать себя, он вытолкал его из класса и настрого запретил подходить к Саске. Для Наруто ситуация, как ему казалось, была абсолютно понятна. Перед ним — лицемер, трус и ябеда. Ничего из себя не представляющий. Почему же тогда так тесно и горячо было в груди? Что такого было в этой обиде, чего не было в сотне других детских обид? Отношения с Саске так и не заладились и с каждым днем становились все хуже. Учителя порхали вокруг этого странного молчаливого трусишки, как будто за него им платили вдвойне, а девочки то и дело влюбленно вздыхали и перешептывались, болтая ногами с подоконника, — но то были девочки, с них вообще было нечего взять. На дурацкие попытки подраться Саске отвечать так и не научился и постепенно стал просто уходить, избегая неловкостей и конфликтов, но рта так и не разевал. Он молчал постоянно. Он молчал в ответ на «доброе утро» и «как дела?», он молчал в ответ на вопросы и утверждения, его можно было в лицо оскорбить, можно было на него накричать, но вместо того, чтобы постоять за себя, Саске хмурился и молчал, и взгляд его был все так же отчаянно неподвижен. А ведь стоило поразмыслить. Саске никогда ни с кем не играл, на занятия шел неохотно, спал урывками, по четыре часа ночью и по два — днем, постоянно отказывался от еды и домашнюю работу выполнял из-под палки, — «нормальные», «обычные» семилетние мальчики и девочки себя так не вели. Никто себя так не вел. Иногда, засматриваясь на него во время уроков (совсем не зная, зачем), Наруто казалось, что с ним в одном классе сидит не человек, а оболочка человека, чучелко, набитое соломой для поддержания формы. В моменты, когда класс замолкал, единым муравейником размышляя над решением сложной задачи, Саске был единственным, кто выбивался из ровного ряда задумчивых голов и без интереса вырисовывал на полях пустой тетради абстрактные силуэты. И тогда Наруто как будто становилось ясно, что с ним было что-то не так, что он был то ли тяжело болен, то ли глубоко несчастен, но жизненного опыта на то, чтобы это понимание сохранить и сформировать, превратить в вывод, мальчику не хватало, и он продолжал дуть губы, обижаться и обижать, как только представлялся случай. Мир, в котором все детдомовцы были равны, неожиданно начал раскалываться. Игра в молчанку продолжалась три недели, и постепенно она стала надоедать даже самым терпеливым и понимающим учителям. С каждым днем все меньше усилий они тратили на то, чтобы выскоблить из Саске ответ на вопрос, не прибегая к использованию доски, и постепенно начали игнорировать его в ответ. Так из человека он все больше стал превращаться в тень, которую предпочитали не замечать. Но были и те, кто оставлять попытки не собирался. Так, учитель Ирука всегда тратил лишние десять минут на то, чтобы попытаться разговорить Саске, как будто ему было принципиально важно услышать его голос и убедиться в том, что мальчик вообще умеет разговаривать, но с каждым днем эти попытки становились все более нелепыми и болезненными. Ученики сверлили Ируку влажными глазами и огрызались на Саске, и больше всего ему доставалось от Наруто; подумать только, самый лучший учитель, самый добрый и самый надежный, тратит свое драгоценное время на него, чтобы ничего не получать взамен! — Ну же, Саске, — неловко улыбаясь, пытался растолкать ребенка Ирука, — расскажи стихотворение. Ребята тебя обязательно поддержат. Верно ведь, ребята? Дети неохотно, вразнобой пролепетали вялое «конечно, Ирука-сенсей». Никому из них Саске поддерживать не хотелось, и каждый это понимал. Больше всех это понимал Наруто, даже не посчитавший нужным подать голос. — Саске, у тебя нет здесь врагов, — все тем же мягким, абсолютно отцовским голосом продолжал Ирука, — все хотят тебя послушать. Если ты стесняешься, можешь после урока рассказать только мне, ничего страшного не произойдет. Саске фыркнул и отвернулся к окну. В голосе у Ируки-сенсея что-то надорвалось. — Саске, давай мы… Не выдержав, Наруто громко ударил кулаками по столу и, развернувшись к Саске, выпалил дрожащим, слезливым голосом: — Хватит молчать, ты, идиот! Встав из-за стола, Наруто было дернулся в сторону мальчика, но, столкнувшись глазами с его холодным, мертвым взглядом, неожиданно застыл на месте. Его горло сдавил комок, глаза зажгло, а в груди, глубоко-глубоко, у самого сердца, что-то так больно кольнуло, что он согнулся пополам, выпалил «дурак, дурак, трусливый дурак» и, спотыкаясь о собственные ноги, выбежал из класса. На мгновение опешив, Ирука поспешил вслед за ним, и в классе на оставшиеся полчаса грозовой тучей повисла тяжелая тишина. Когда Наруто был особенно обижен, он прятался: так делает любой детеныш, когда ему не хватает сил и смелости, чтобы противостоять чему-то большому и необъяснимому. Стояла поздняя осень, пестрые листья с деревьев давно опали, и голые сучья, обитые грубой черной корой, готовились встретиться с первым снегом. Забравшись на раскидистое, скрипучее дерево, Наруто уселся в рогатине раздваивающегося ствола и, несколько раз бессильно ударившись о дерево лбом, закрыл лицо ладонями. В эту секунду он почувствовал себя почему-то безмерно несчастным, как будто все горе целого мира обрушилось водопадом на его конопатые плечи. — Наруто! — окликнул его снизу знакомый отцовский голос. — Наруто, слезь, пожалуйста, нам нужно поговорить. Не нужно им было ни о чем разговаривать. Наруто слышал все эти нотации тысячи тысяч раз: «да как ты мог», «да с чего ты взял», «да кто тебя научил» и многое-многое другое давно уже было высечено у него на подкорке. Он много пакостил и все эти монологи о правильном поведении знал наизусть; он, более того, даже вину свою признавать умел! Теперь же он не чувствовал себя виноватым. А потом и разговаривать ни о чем не хотел. — Не слезу, Ирука-сенсей, — обиженно пробормотал мальчик и еще больше скуксился, приняв форму практически идеального шара, — даже не уговаривайте. Ирука тяжело вздохнул, но отступать не стал. Он не хуже других знал, насколько настойчивым порой нужно было быть с Наруто. — За что вот ты так с Саске, а, Наруто? — решив, что ожидание было бессмысленно, Ирука, недолго думая, и сам вскарабкался на дерево. В конце концов, свое детство он провел на точно таких же деревьях… В точно таком же детском доме. — А за что он так с Вами, Ирука-сенсей? — яростно выпалил Наруто и шмыгнул красным от холода носом. — И вообще со всеми нами? Сам ерундой страдает… А я виноват? Нечестно. Ирука тяжело вздохнул и, протянув руку, стер с лица воспитанника грязь, задержав руку, чтобы ласково погладить мальчика по щеке. Не в каждой матери было столько нежности и отзывчивости, сколько хранило в себе сердце Ируки-сенсея. — Послушай меня, Наруто, и не перебивай, — мужчина поджал губы и опустил взгляд, как будто стыдился чего-то. — Саске… Пережил нечто очень тяжелое. Нечто ужасное. Он не разговаривает с вами не потому, что не хочет, а потому, что не может. — Почему это не может? — Я же просил не перебивать, — Ирука усмехнулся и покачал головой. — Как и ты, он потерял родителей, но… Иначе. К сожалению, они покинули наш мир у него на глазах, по вине очень… Очень плохого человека. И это его подкосило. — Подкосило… — повторил Наруто сложное слово, стараясь понять, правильные ли эмоции оно у него вызывает. — Рано или поздно он заговорит и все тебе сам расскажет, — тактично закрыл тему учитель, не вдаваясь в подробности, которые для ребенка могли оказаться слишком неприятными. — А пока — отдышись и извинись перед ним. Будь немножко мудрее, Наруто. Я ведь знаю, что ты совсем не такой, каким хотел показаться сегодня. Несмотря на то, что Наруто понятливо кивнул и даже согласился извиниться, он этого так и не сделал. Остаток дня он бродил вдали от остальных и много думал, пытаясь вычленить из своей головы обиду и запихнуть в нее хотя бы немножко понимания, но у него никак не получалось. Как мог он, ребенок, из родильного отделения попавший в детский дом, сопереживать мальчику, для которого жизнь разделилась на «до» и «после»? Он не знал ни имен, ни лиц своих родителей, и от наивных попыток разделить чужую боль у него лишь сильнее зудела под ребрами его собственная пустота, его собственная тягучая незаполненность, которую принято было заклеивать теплыми воспоминаниями, детскими фотографиями, материнскими объятьями, отцовской гордостью… Внезапно ясно стало, почему у Саске были такие пустые глаза. Это были глаза человека, из которого вытянули умение радоваться жизни. Они видели боль, о которой такие как Наруто даже помыслить не могли, и эта боль, мучительная, невыносимая, выжгла на сетчатке непередаваемое горе, сравнимое лишь с горем оставленного всеми старика. Наруто много думал. Так много, что голова разболелась, и посреди ночи пришлось накрывать ее холодной подушкой, чтобы хотя бы немного остудить. Сквозь вымученный полусон многим после полуночи Наруто увидел, как поднимается с дальней кровати чья-то ломкая фигура и на цыпочках, по-кошачьи, выползает из комнаты, ни одной половицей не скрипнув. Дав себе несколько секунд на то, чтобы собраться с мыслями, Наруто неуклюже вывалился из одеяла и поплелся следом. Гулять по ночам было наказуемо. В любой момент нянечки, чей сон был многим более чуток, чем сон сторожевых собак, могли вылететь из своей уютной коморки и оттаскать полуночников за уши, но Наруто за уши свои не боялся — все равно лопоухие. Подкравшись к ванной комнате, мальчик прислушался: по ту сторону громко шумела вода и раздавались какие-то приглушенные хлопки. Он знал, что ванная и туалеты не запирались, поэтому, потянув ручку, Наруто приоткрыл дверь и воровато заглянул внутрь. В коридор тотчас повалил пар: были включены все душевые. Осторожно зайдя в комнату, Наруто осмотрелся и с трудом разглядел сидящий у стены темный комочек, напоминающий скорее сгорбленного щенка, чем человека. Он дрожал, ткнувшись лбом в кафельную стену. Влажные от пара черные волосы липли к шее. — Саске?.. — неуверенно окликнул Наруто. — Саске, ты?.. К его удивлению, Саске обернулся. Глаза у него были красные, веки — опухшие, и на лбу, обвитая фиолетовым кольцом гематомы, ярко алела свежая, глубокая ссадина. Саске потер лицо, смахивая с точеных бровей мелкие капли крови и пота, и Наруто увидел, что обе его руки сбиты, а на белой кафельной стене остались розовые кровоподтеки. Саске взглянул на него не с привычным немым вызовом, а с какой-то абсолютно невыносимой животной тоской, и с каждым шагом, что делал ему навстречу Наруто, он все больше сжимался и прятал взгляд. — Эй, Саске… — Наруто медленно опустился на колени перед мальчиком и протянул ему руки, как будто боялся, что тот снова начнет биться головой о стену. — Ну, чего ты?.. Дурак, что ли?.. Саске как всегда ничего не ответил. Только закрыл лицо руками. — Ты это… Не бойся, — Наруто осторожно взял его за плечи и подтянул к себе. — Я же тебя не обижу, а? Неуверенно, как боязливый дикий зверек, Саске опустил голову на плечо Наруто и, несколько секунд просидев без единого движения, громко разрыдался. Боль, крепшая в груди Узумаки, наконец прорвалась, накрыла его с головой, и он, крепко обняв мальчишку, зажмурился, чувствуя, как все внутри заходится нечеловеческим воплем.