Подарок для самого слабого

— Вы оба отстранены от расследования. Делом на ферме Хэнлон займется Бауэрс с Ролсом, — Шепард, вызвавший их на ковер в свой кабинет, явно был очень, прям очень недоволен и сейчас сидел в новом кожаном кресле мрачнее тучи. Пухлый лысый мужик в форме не нравился никому в участке, потому за глаза его называли «надутым сычем» и нередко гримасничали за спиной, выражая свое отношение к зажравшемуся начальству. Шеф корчил из себя брутала, но на самом деле был обычным подкаблучником, которому, как поговаривали, жена исправно наставляла рога с молодыми стажерами. Шепард терпел неверную, но потом отыгрывался на своих сотрудниках, гоняя в хвост и в гриву, чем еще сильнее разжигал ненависть к себе. Как его еще в темном закоулке не отмудохали? — С какого перепугу вшивые оскароносцы всунули свое рыльце в нашу работу?! Зак только поджал губы, препарируя друга взглядом за длинный язык. Майлза несло по полной и без тормозов, так некстати отказавших на повороте между личными чувствами и субординацией. Скорее всего, передозировка кофеина в крови вызвала такое нетипичное возбуждение и приступ блатного красноязычия в присутствии шефа. Смотри, еще и с работы попрут. Вот дурак! — Субординация! — В жопу ее, сэр! Я не для того по ночам с постели на вызова срывался, чтобы мне теперь профнепригодность выставляли! — Вуд! Напомнить с кем ты разговариваешь?! — Да мне пофиг! Счастливо оставаться, сэр! Майлз громко хряпнул за собой дверью и на всех парах пронесся по коридору, одна лишь фигура в окошке за жалюзи мелькнула. Начальник тяжело вздохнул. — Перенервничал. С вашего позволения… Денбро удалось догнать спринтера на улице и то, потому что друг заскочил по дороге по кофе в очередной за сегодня раз. Как оно в него в таком количестве влезает? Срать скоро только им и будет! Зак тормознул его на полпути и оттеснил к старенькой кирпичной стенке заброшенного магазинчика, чтобы ни одно не в меру любопытное ухо не подслушало их. — Какого черта ты вызверился на него, Майлз? Шепард тебе не Бауэрс, нагнет и засадит по самые яйца, так, что мамку родную вспомнишь! Напарник раздраженно цыкнул и отхлебнул из пластикового стакана. В свои тридцать друг иногда вел себя, как взбалмошный подросток, творящий всякую фигню только потому, что может и ничего ему за это не будет. Безрассудный малый. Сущий ребенок, а не мужик, у которого есть жена и серьезная работа! — Потому что гнида он, и Бауэрс его! — Ты ничего не хочешь мне объяснить? — поинтересовался Денбро, склоняясь над ним ниже. Майлз невольно облизнул губы, и он неожиданно для самого себя проводил жадным взглядом невинный жест. Стало как-то жарковато и тесно в одежде, словно внутри у него из-за бега запоздало врубился обогреватель. Это все нервишки шалят или в воздухе кто-то дурь распылил! Зак мотнул головой, отгоняя млосное наваждение. — А ты до сих пор не понял? Сраные ежики, Зак, ты реально тугодум! Напряги мозги уже! — Что я должен понять, кроме твоих туманных намеков на уровне нирваны и трупов, всплывающих по весне?! Вуд вперил в него серьёзный взгляд и беззвучно, самими губами произнес одно слово «Уильям». К Денбро дошло не сразу, а когда дошло, все звенья цепочки несчастных случаев за раз сложились воедино. Ублюдки, изнасиловавшие его сына! Пацанва из сраной подворотни! Хокстеттер, Крисс, Хэнском, Хэнлон… Заку внезапно стало дурно от количества имен и осознания, что эти сукины дети сделали с Биллом. — Ты знал! Знал и ничего мне не сказал! — «Знал и ничего не сказал!» — передразнил Майлз, без толики веселья в голосе. — Тебя бы упекли за решетку, потому что, зная тебя, ты взял бы винтовку и перехерачил всех ублюдков лично! Разумно. Денбро мотнул головой и прислонился спиной к стене: вот тебе и поговорили. Все это время на его глазах происходила месть за сына, а он еще и порывался раскрыть «преступление века». Билли, малыш Билли. Сколько ночей их семья провела без сна, боясь, что в любой момент хрупкие подростковые нервы сдадут и утром они найдут окоченевший труп, пока мрази, сотворившие это, гуляли на свободе и небезопасно кушали мороженое, не облизывая, а кусая его. За такое только голыми руками придушить, и никакого гуманного суда в зале с мягкими креслами и вытирающими платочками уголки глаз родственниками «невинных дитяток». Расстрелял бы всех! Зак не думал, что Майлз окажется настолько отбитым чуваком и пойдет на криминал ради…него. Пока он лихорадочно соображал, что же делать дальше, друг как-то странно пялился, видимо, не решаясь высказать очередную гениальную мысль, пришедшую в лохматую голову. Так бы и сгреб ладонью в охапку светлые волосы и чуть оттянул назад, чтобы… — Чего ты на меня уставился? Еще что сказать хочешь? — Если я сделаю то, что хочу, ты начистишь мне рожу, — тихо пробормотал Майлз и спрятал свою неловкость за глотком кофе. Дешевое пойло, в кои-то веки, пришлось как-раз кстати, иначе бы они уже делали то, что делать точно не должны были. — Майлз… — Пошли, поедим пончики, Зак. Работу у нас все равно конкуренты отжали. Денбро понял, что конкретного попал. Чем думал придурок в модных очечках, когда вляпывался во всю эту дерьмовую ситуацию, к которой отношения не имел. Тюряга и последующие передачки замаячили на горизонте, как парус корабля. Черта с два Зак даст им приписать Вуду нехилый срок за убийство грёбаных малолеток, которых сам лично бы развесил по Пустоши, как елочные шарики. Мрачная решимость прорвалась из глубины души и заполнила нутро. Он сделает все, чтобы шепардовская ищейка отравилась угарным газом и сдохла раньше, чем успеет что-то унюхать, а пока да — пончики. Зак, следуя за напарником, чувствовал себя последней сволочью, но Майлза почему-то хотелось поцеловать до чертиков перед глазами.

***

Хэнлон совсем неожиданно покончил с собой. Утром старик, живой и здоровый, узрел картину, свалившую его с сердечным приступом. Уложенное наповал овечье стадо и внук с пробитой головой посреди стойла в обнимку с мертвой собакой — такого и в страшном сне не представишь. Жаль, Майк так и не узнал, что вчера Роберт просто включил запись, сделанную по его просьбе знакомым несколько дней назад. Пытать пожилого человека никто не собирался, а вот припугнуть парня мнимыми издевательствами над единственным близким человеком — да. Майк, Майк… Мог бы еще столько прожить. Смерти он не желал никому, но свой выбор каждый из бывших неудачников делал сам лично. Билл не раз хотел перерезать вены или повеситься на люстре у себя в комнате, чтобы больше не мучаться. Мечтал, что в него врежется грузовик или выстрелит какой-то грабитель, но вселенная, Бог, карма или что угодно другое были милостивы к нему… хотя тогда казалось, что нет. Стоило жить хотя бы для того, чтобы видеть, как рука проведения, в виде Роберта, наказывает его обидчиков с той строгостью, на какую сам бы он никогда не решился. Грей не был бессердечным, нет. Просто мужик хлебнул больше дерьма за свою жизнь и понял, что сочувствия и доброты достойны не многие. Единицы. Без него Билл уже сдался бы и опустил руки, позволив всему идти своим чередом. Судя по рассказу Ричи, Генри так бы просто не оставил свою жертву, и насилие повторилось, а там… либо привык быть коллективной шлюхой, либо окончательно утонул бы в беспросветном мраке…окровавленной ванной с остывшей водой. Сегодня Билл возвращался домой один — Ричи остался на дополнительные задания, а Эдди забрала мама на очередной забор анализов. Соня Каспбрак так ревностно заботилась о здоровье сына, что довела его до ипохондрии. Вот она — идеальная родительская любовь, не знающая границ! Психика Эдди была искалечена до приступом нервной астмы, а мамаше все нипочём. Лоботомию в студию, пока пацан не тронулся умом и не превратился в бактериального параноика. Билл не сразу заметил следящего за ним из-за угла человека. Паника мгновенно подступила к горлу, когда его бесцеремонно дернули в сторону подворотни, затолкав подальше от людей к знакомым мусорным бакам. Глаза на мгновение расширились от ужаса, что сейчас все повториться, но когда первый приступ амебности и хватания ртом воздуха прошел оказалось, что человек был всего лишь один. Причем очень хорошо знакомый. — Привет, сучка дырявая. Разговорчик к тебе есть. — А не п-пошел бы ты на хрен, педик? — осклабившись, поинтересовался Билл. Бауэрс задохнулся от злости и, схватив его за грудки, вплотную притянул к себе. От парня воняло потом и дешманским одеколоном, купленным за доллар в каком-то стоке для бомжей. Денбро сморщил нос, ощущая волну отвращения к нему и к себе за то, что позволял этой ходячей свалке распускать руки. — Мало мы тебя в подворотне драли, Билли?! Забыл, как члены по очереди заглатывал — по самые яйца, дружочек?! Генри пытался бить по больному, но Денбро только ухмыльнулся в ответ. Не дождешься, падла! Психолог из него так себе! Он силой воли притупил дурные воспоминания и спокойно, обыденным, почти скучающим тоном произнес: — Ты на очереди. Можешь г-готовить жопу — драть тебя, Генри, будут без смазки, насухо. Спать потом в п-подгузник будешь, чтобы не обосраться ненароком. — Ты офигел? Звезду схватил?! Я быстро спущу тебя с небес на землю. Ты и твой таинственный помощник у меня по жизни опущенными будете! Кровавая дымка заволокла мозг, и слепая ярость вспышкой на сверхновой пронеслась по оголенным нервам. Билл, резко отклонившись и подавшись вперед, со всей дури двинул ему лбом в нос. Генри взвыл не своим голосом. Кровавая юшка засочилась с разбитой части лица, а он приложил по ней еще и кулаком, чтобы переломить нахрен тонкую перегородку. Никто при нем не смеет оскорблять Роберта! Задавлю, сволочь! — Вот же, сука! Бауэрс толкнул его, но Билл, не раздумывая, вцепился в парня и потащил за собой. С гниды сталось бы потом добивать лежачего ногами. Они катались по полу среди грязи и отходов, мутузя друг друга кулаками до беспамятства. Денбро дрался не на жизнь, а на смерть. За все отомстит! За унижение, изнасилование, насмешки! За то, что мразь отняла у него друзей! За порванную жопу и опухшее горло! В ход шло все: колени, локти, пинки по яйцам и укусы, словно они были не людьми, а собаками, желавшими вцепиться противнику в глотку и разорвать ее в клочья. Победитель может быть только один. Генри в какой-то момент откатился в сторону и с трудом поднялся на ноги, переводя сбитое нахрен дыхание. Не ожидал, видимо, такого отпора от задохлика трусливого. В глазах Билла сверкала нечеловеческая ярость и желание вновь сцепиться в схватке до победного. В том, что он выиграет, Денбро не сомневался. — Ты еще у меня попляшешь, дырявый! — прихрамывая и стирая кровь с лица, процедил Бауэрс. Не на того нарвался, торчок! Билл с презрением выплюнул: — Смотри, чтобы сам с-скоро таким не стал. Клянусь тебе, Бауэрс, я в твоем теле столько дырок наделаю, что на всех ж-желающих трахнуть тебя хватит! Жди, сука! Генри, прежде чем выползти на свет божий, ткнул ему фак, и Билл ответил тем же, стараясь до последнего держать лицо. Одежда местами порвалась, волосы торчали во все стороны, а по всему телу попеременно вспыхивали очаги приглушенной боли. Досталось ему неплохо, но поражение Бауэрса невообразимо радовало душу. Не такой уж Денбро и слабак. Мда, заявись он в таком виде домой, мама точно схлопочет инфаркт. Пришлось на ходу менять планы. Денбро гуськом пробрался через газон к соседу, стараясь не спалиться под окнами своего жилища. Два коротких звонка в дверь и пять минут ожидания. — Бля, единственный день в тишине и покое! Кого там принесло? Если опять свидетели Иеговы, то я вам сам лично покажу, как выглядит тот свет в развороте! Сейчас быстро туда отправитесь, гандоны укуренные! — Газонотоптальщика. Можно у тебя п-помыться? — Роберт был удивлен, рассматривая побитого, но жутко довольного парня. Его пропустили внутрь без лишних вопросов и ушли напускать водичку с радужной пенкой. Не мужик, а золото! Жаль, что достанется какой-то лахудре… Почему-то действительно было жаль. Он не стал закрывать дверь на замок. Ванна быстро наполнялась горячей водой, отдающей приятным паром, заполнившим помещение и собравшимся туманом под потолком. Билл сбросил грязную одежду на пол и, морщась, опустился в живительный кипяток, поражаясь, как в нем вообще можно мыться. Разве что свариться до красна, как краб. Мочалка елозила по распаренной коже, оставляя после себя розововатые разводы. Сволочь, догадался, что дело запахло жаренным и решил подкараулить, чтобы отмазать свою вонючую шкуру. Он не жалел друзей, а Генри… Генри заплатит сполна за все то унижение, которое Денбро пережил по его воле. Всю ту дурь, которая жила в отморозке, не просто вытрахают, а вытащат наружу вместе с дерьмом и смазкой, пока харкать кровью не начнет от мучений. Больше всего на свете он хотел видеть страх в глазах психопата, такой же, как и у Билла на снимках — на грани нервного срыва. Каждый сантиметр помещения пах Греем, и Билл соврал, если бы сказал, что ему не нравится этот запах — древесный, с нотками никотина и фантастической брутальности. Хотелось надышаться им до отвала, на полжизни вперед. Он без зазрений совести щедро плеснул гель для душа на ладонь и принялся яростно втирать его в кожу, желая перебить вонь, оставшуюся на нем после Генри. Ощущение чужих мерзких рук на теле удалось смыть не сразу, но после третьего намыливания он, наконец-то, смог успокоиться и признать, что теперь чистый. Билл подтянул к груди колени и уткнулся в них лицом, погружаясь в состояние легкой сонливости и отрешенности. Вошедшего без стука Грея, он как-то не заметил. — Эй, ты там часом не утопился, малохольный? Ну ни хрена себе, он еще и спать в моей ванне собрался! — Роберт присел рядом на корточки и попробовал воду рукой. — Она же холодная. — Н-нормальная. Зря он повернулся к нему лицом. Зрачки напротив чуть расширились, заставив сердце пропустить удар. Билл подался немного вперед, упираясь руками о бортик ванной и почти соприкасаясь с Греем носами. Дыхание стало тягучее, словно контроль над работой мозга перешёл в ручное управление, а руководитель из Денбро был очень хреновый. Да ну к черту! Короткая вспышка перемкнула остатки здравого рассудка. Поезд сделал чух-чух-ту-ту и тронулся. Губы у Роберта, как и ладони, жестковатые, прокуренные. Плохая из него проститутка — с толпой перетрахался, а целовался впервые, как целка. Облизал все, до чего дотянулся. Высунул кончик языка и, дразня, обвел верхнюю полную губу. Уже через секунду они сталкивались зубами, пытаясь первыми проникнуть в чужой влажный рот. Гребаный мир сошел с ума, но ему нравилось быть частью этого сумасшествия. Грей свои мозги держал в узде, но по рукам, так и норовящим скользнуть по его телу, Билл понял, что на него молились, как христиане на распятие — ежедневно и исправно. Он залез мокрыми руками за шиворот чужой рубашки, ощущая жуткое желание прижаться к нему теснее, ближе, чтобы не осталось ни одного лишнего сантиметра между их телами. Это все чертов адреналин. Вы пытались засунуть голову в пасть льву? Нет? А вот Билл Денбро только что это сделал. Садо-мазо, чтоб его, но полученный кайф стоил такого подвига. — Дело дрянь, — хрипло отметил Грей, шаря по карманам в поиске сигарет и не сводя с него глаз. Они вышли на новый уровень отношений: сидеть в ванной и беспалевно зырить друг на друга. — Да, д-дерьмово. Роберт знал, о чем думал Билл, а Билл знал, о чем думал Роберт. Ситуация вышла из-под контроля, но всем было реально пофиг.

***

— Я думаю, мы с Эдди можем помочь, — Каспбрак кивнул и украдкой бросил взгляд на Билла. Ричи ему рассказал, никто в этом не сомневался. Астматик, увидевший его утром, ни с того ни с сего разревелся и полез обниматься так, словно они не виделись уже лет сто. Сразу стало ясно все и без слов — у кого-то рот не закрывается на замок. — Пригласить его скоротать вечерок в приятной компании. — Отец Бауэрса с вас шкуру спустит. Сам говорил, что Генри отцу н-настучит. — Пошел он в жопу! Мы лузеры, дружище, кто к нам доколупается? Ниче не видел, ниче не знаю. Пару шуток и мне выпишут направление в психушку, а Эдди свалится с приступом астмы. — Зачем вы так р-рискуете? — Срань господняя, потому что сволочи нагадили всем в душу, а потом охали-ахали, делая вид, что ниче не знают, а у самих рыло было в пушке. — Ладно. Что там с Бев? Я с-сегодня ее не видел? — Папочка отправил дочурку к тетке, она — монахиня, кажись. Так то ждет Марш покаяние и смирение, и никакого секса, — менторским тоном заявил Тозиер. Шут гороховый, а не Балабол. Ничего не подозревающего Уриса привели ровно в восемь на обусловленное место. Ричи и Эдди отсалютовали удивленному товарищу рукой и ушли, пожелав еврею хорошего времяпровождения и незабываемых впечатлений. Намекнули жирным текстом. Роберт к наказанию подготовился основательно, и Билл не до конца понимал, что именно ждет бывшего друга. Семья Стэна была очень набожной, да и сам парень всегда отличался примерным поведением и соблюдением всех религиозных канонов, словно от этого зависела, как минимум, его жизнь. Мальчик — божий одуванчик, что же с ним стало? Оступился на тернистой дороге между тем, как было и тем, как хотелось. Жаль, очень жаль. — Что за… Зачем я здесь? — В последнего героя играть будем, — улыбнувшись, произнес Грей и оттеснил Стэна на центр поляны. Шагов через пять начинался обрыв, внизу которого вздымали вверх острия отколовшиеся когда-то камни. — Я — герой, а ты последний еврей, которого надо истребить! — Какого черта, я сейчас позвоню отцу! Урис вцепился в свой телефон и принялся набирать номер. Абонент недоступен, в этих хащах толку от сотовой связи ноль. Роберт все продумал до мелочей, впрочем, Денбро был уверен, что за этим стояло очень много интересных людей, раз уж их до сих пор не поймали и не посадили за решетку. — Валяй, говнюк. Тут связь не ловит. — Что вам от…от меня нужно? — Пользоваться тобой будем, барашек. Обосрался уже? Гандоны у тебя были, а не друзья, заяц, причем использованные и дырявые! Билл, вылезая из своего укрытия, тяжко вздохнул и скоса посмотрел на бывшего друга. Зрачки мгновенно заполнили всю радужку, словно чертова черная дыра поглотила целую планету. Одна и таже реакция на его появление у всех, словно призрака какого-то увидели. Правда, в отличии от потусторонней фигни, он был вполне себе жив и здоров. Относительно здоров. За полгода скитаний по задворкам собственной постаревшей памяти, от прошлого Билла Денбро осталось очень мало, так — мизерные осколочки доброты и желания защищать слабых. Все остальное, увы, кануло в Лету. — Я уже давно все понял, — тихо произнес Стэн, пряча глаза в пол. Покаяние ничего не меняло, оно никому не было нужно. — Можете у… убить меня. — Нихрена ты не понял! К чему нам твоя смерть? Ну помрешь ты, обосцышь трусы, а толку от этого ноль. Сразу ты искупишь свою вину по полной программе, а там видно будет — предстанешь ли ты перед Божьим судом или нет. Затравленный взгляд метнулся от Роберта к нему, но Билл сокрушительно покачал головой. Они никого убивать не будут, всего лишь огласят подписанный приговор. Руки, как и совесть должны быть чисты. — Что я должен сделать? — Десять ваших священных запретиков. Нарушишь — и мы в расчете. — Никто же этого не увидит? — с надеждой спросил Стэн, комкая руками края рубашки. Наивная простота. — Не, милок, втихую, кто как хочет, так и дрочит. А ты будешь дрочить напоказ перед всей вашей общинкой, — доставая камеру, радостно сообщил парню Грей. — Завтра у вас собрание, вот и будем крутить познавательное кино «В мире маленького еврея!» — Вы этого не сделаете! Вы не еврей, вас туда никто не пустит даже! — Я не ты, гамнюк мелкий, чтобы сраться с друзьями из-за члена с любимой клубничной смазкой, который ты с улыбкой облизнул, но так и не понял, что сделал. У меня среди евреев хорошие знакомые тоже есть. Сделают все по высшему классу. Стэн молчал, временами шмыгая носом. Угроза возымела действие. — Мы начнем с самого простенького. Бон аппетит! Бывший друг дрожащими руками взял баночку с червями, перевязанную ироничным красным праздничным бантиком. Насекомые беспрерывно копошились внутри, и Билл невольно поежился, отмечая, что даже со стороны это выглядело чересчур мерзко. Первый белый опарыш долго извивался в пальцах, пока исчез во рту и тут же был вырван назад вместе со всем ужином и обедом. Парень откашливался, давя в себе рвотные позывы, которые провоцировала обычная слюна, стекающая с приоткрытых губ. Отвратительное зрелище. Билл помнил, как его рвало, когда кто-то из ушлепков по приколу кончил ему прямо в рот и заставил глотнуть, предупредительно зажав нос рукой. Дышать хотелось больше. Рвало не от вкуса, а осознания, что именно потекло по пищеводу в желудок. Хотелось вывернуться наизнанку и выскрести из себя все металлической щеткой. После третьего захода бунтующий организм привык, что никуда ему не деться… Покореженная нахрен психика умирала в страшных муках от осознания того, что его — молодого, вполне здорового и симпатичного пацана — кормят спермой, словно шлюху на порно-пробах. Есть насекомых сейчас казалось не так страшно… — Пока не съешь хоть одного, тошнотик, — не засчитаю. Урис захлебывался в слезах и, поднося червя ко рту, отворачивался не в силах сделать то, что от него требовалось. Билл снова видел себя, когда чей-то приглушенный елейный голосок пропел ему на ушко, что если он сам добровольно всем отсосет, то его великодушно отпустят домой. Денбро не хотел, отворачивался и плакал, а потом ломал ко всем чертям собачьим гордость и пытался сделать так, как они желали. Но никто жертву не отпустил, издевательства продолжились с новой силой и стало только хуже. Словно лучик солнца, пробивающийся сквозь один единственный тоннель, цинично заляпали штукатуркой, лишив спасительного света. Стэн, наконец-то, глотнул червя и теперь, зажимая рот рукой, с мольбой смотрел на Грея, который язвительно похлопал ему. Мольбы здесь никто не слышит. — Папка может тобой гордится, а что ты думаешь о нем, барашек? Любишь папочку, а? — Я х…хочу, чтобы мой отец перестал корчить из себя праведника. Чтобы… Яхве послал на его голову проклятия и у него отвалился член! Ненавижу его! Он мудак, у которого мания величия! Папа прости меня! — Стэн срывался на крик, понимая, что нарушает запрет. Он любил отца, очень любил, пусть тот и был с ним порой строг. Неуважение к родителю — грех. Билл никогда бы подобного не сказал, не смог бы, но бывший друг считал иначе. Как же далеко он сможет зайти в своих поступках и словах? Готов пожертвовать всеми ради себя? Кто этот лживый и трусливый незнакомец, скрывшийся под маской невинного паренька, которого Денбро ставил в пример себе? — Прекрасный тост! За это, наш юный назир, нужно выпить! Вот тебе бухло, а вон и закусь — мяско в молочке. Отменнейшая дрянь! Кушай — не обляпайся. Бутылка покатилась к ногам, а рядом с ним упал пакет с мясом. Стэн откусывал запрещенную еду и судорожно запивал крепленым вином, расплескивая часть алкоголя на рубашку. Хотел забыться, смыть застрявшие в горле недосказанные ругательства в сторону отца. Биллу не нужны были их мучения и тихие, как дыхание ветра «прости». Ему нужны были их протянутые руки, там, в Богом забытом закоулке, когда он не мог встать, придавленный чьей-то ногой. Чтобы тогда — в тот гребаный день его персонального конца света — ростки сочувствия и сомнения в правильности происходящего шевельнулись в друзьях, и они помогли ему. Спасли его. Что толку от «прости», когда выстрел уже прозвучал и от затянувшейся раны на всю жизнь остался след. — Стэни, расскажи-ка нам, есть ли у тебя девушка? Есть, я в курсе. Поведай какой-то ее грязный секретик! — Молли… Я случайно видел, как она брила п…промежность и пыталась вставить ручку от бритвы внутрь, чтобы п…помастурбировать. Грязная шлюшка. Всегда знал, что она не девственница, а потаскуха, как и ее м…мать. Девочка, которая очень нравилась Стэну, вряд ли станет теперь его женой. Бывший друг предпочитал спасать свою шкуру любым способом, не думая о других. Билл был… разочарован. — Вау! Два зайца одним махом! Получай презент, барашек! Твоя дама на вечер, отменная любовница! — Нет! — в ужасе вскрикнул парень, пятясь назад. Никто в здравом уме на такое не пойдет, но Денбро понимал, что Грей нажмет на нужные позвонки и заставит прогнуться. Добрым Роберт был только с ним. — Нет? Печально. Она такая милашка, — сосед погладил козу по голове и животное согласно мекнуло, подставляясь под ладонь. Маленький козленок на привязи резвился рядом с матерью, беспечно дожидаясь уготованной им участи. Мама играла на рояле, не зная, что совсем рядом ее сын молил о помощи. Гребаные воспоминания. — Доставай писюн, ушлепок. Даю тебе пять секунд на размышление: либо ты трахаешь козу со всей страстью, либо я отчекрыжу тебе твое достоинство за ненадобностью. Обещаю, кровью ты не истечешь, я умею кастрировать молодых быков! — Не надо! — Тогда вперед! Презик нацепи, а то вдруг чем-то ее заразишь, гамнюк! Лицо Стэна окаменело, пока он вцепившись дрожащими руками в мохнатые бока и толкался членом внутрь животного. Коза выворачивалась и приходилось начинать все по новой, словно незримые силы издевались над парнем. Унизительно. Не о таком сексе, наверное, мечтал друг, но ничего педик, да еще и зоофил — прекрасное начало половой жизни. Опыт у Уриса уже имелся и обширный. — Кончай давай. Я аж вспотел от такой сценки! Нехило тебя вштырило, ушлепок! Осталось еще два — и ты свободен как ветер. Парень натянул штаны с третьей попытки и на негнущихся ногах подошел к Роберту, протянувшему ему нож. Обычный кухонный с прекрасно заточенным лезвием. — Убивать также легко, как и трахать, сосунок. Бывший друг всхлипнул и, взявшись одной рукой за рог, оттянул голову козы назад. Сотни раз видел, как это делал отец на жертвеннике. Сталь врезалась в живую плоть. Из распоротого горла потекла кровь, и животное, задергавшись в агонии, упало на землю. Парень плакал, пытаясь удержать козленка, который думал, что человек с ним игрался. Одно движение ножом — и игра закончилась, оставив в чужих руках только дыхание забранной жизни. Билл невольно вспомнил Майка, который прижимал к себе мертвую Молли. Аминь. Добрый и немного трусоватый Стэн — его друг, который стыдился своего происхождения и часто прятался за спину Билла от обидчиков. Он помнил, как впервые протянул ему руку помощи, когда остальные насмехались над евреем, только приехавшим с семьей в Дерри. Здесь никому никогда не были рады, но Денбро… Денбро безоговорочно и искреннее принимал в ряды неудачников всех, кто не вписывался в рамки «сильных мира сего». Билл не боялся ничего, потому что считал, что за ним стоял тыл, надежный, преданный, готовый поддержать в самые тяжелые и отчаянные минуты… Клятва дружбы рассыпалась в прах и оказалось, что он на поле боя один, а под шкурами невинных овец скрывались настоящие волки, скалящие свои пасти и пытающие разорвать его. Козленок лежал на земле, неестественно вывернув свою голову. Он так до последнего и не понял, что хотел от него этот добрый человек, гладивший по спинке. Урис вот так же перерезал кислород и ему. Распорол душу от края до края вместе с остальными ребятами, оставив истекать кровью. Сожаление горчило на корне языка сгоревшей карамелью. Билл привык. В этот раз больно было совсем иначе. Стэн входил в троицу его лучших друзей, основу их маленького клуба. Денбро всегда считал, что может опереться на него, обнажить спину и не ждать ножа под лопаткой. Оказалось, что не может. Урис, как и в истории их народа, не дождался Моисея с заветными табличками, а поклонился золотому идолу, пообещавшему то, что Билл сам бы вручил каждому на содранных в кровь руках. Прощаться с друзьями было сложно. Потому что он все еще где-то в глубине души любил их, спрятав образ смеющихся, счастливых ребят, обнимавших его, как снимок на долгую память. Грустную, скулящую, как побитая собака, память. — Приделать бы тебе рога, как у оленя, для пущего драматизма. Финишная прямая, барашек. Вот твой храм, вот твой бог — смотри, личико не кажется знакомым? — Нет, богохульствовать я не могу! Нельзя, это же хуже… Не заставите! Бог вас накажет! — Ты вспомнил про Бога? А там в подворотне, сволочь, ты о нем вспоминал? Скажи мне, вспоминал? — Н…нет, — прошелестел под натиском Грея, Урис. Бывший друг дрожал, как осиновый лист, от страха и ночного холода, пробиравшегося под тонкую одежду. — Верно, что нет. Ты друга, сука, на заклание отправил. Где же твоя иудейская мораль была, а? Где? Перетекла из дырявой башки на кончик члена? Стэн рухнул перед изображением со свечами на колени, сбивая их об мелкие камушки в кровь. Роберт присел рядом с ним и злостно прошипел: — Кланяйся, Стэни. Хорошо кланяйся своему богу, на другого ты, сволочь, не заслужил! Славь его. Ты не хотел быть равным другу, хотел, крыса, быть выше него! В голос славь! — С…славься, Генри… — Громче, я не слышу! — Славься, Генри! Славься, Генри! Славься, Генри!!! С каждым новым поклоном рыдание становилось громче, смешиваясь с горестным подвыванием. Мурашки устроили марафон по коже, когда Урис ничком рухнул на землю и протянул к нему ладонь. Дрожащую, тощую с голубоватыми прожилками. Невыносимо теплую и верную в своем желании идти следом за ним. Перед Денбро был все еще тот Стэн, которого он увидел впервые, но… Билл больше не мог найти в себе силы подать ему руку. Он больше никого не держал, отпустив всех на волю, дав шанс поступить, как хочется. Стэн рыдал, понимая, что его жизнь закончилась, что он — позор для всей общины. Его семью изгонят из города и храма, лишат доверия. Слишком высокая цена за предательство, но прощение часто заслуживалось только кровью. Билл своей расплатился сполна. В этот раз Урис поднимался сам, как и он тогда — сломленный, потерявший свои еще детские крылья навсегда. — Билл… — Я п-прощаю тебя. Он смотрел каждому из них в глаза, чтобы запомнить, как выглядит раскаяние. Печальная улыбка тронула губы и угасла, как оторвавшаяся от неба звезда. Последний «неудачник» с ним расплатился по счетам, но радости, как не было, так и нет. Стало как-то прохладно… внутри, и не больше. Урис, стоявший у самого края, оглянулся и, раскинув руки, как птица, упал спиной прямиком вниз. Билл крепко зажмурился. Высота огромная… Стэн так и не узнал, что никакой записи нет. Трус. Какой же он трус. — Почему о-они… — Совесть проснулась, только поздно, — спокойно ответил Грей, словно секунду назад на его глазах не суициднулся человек. Денбро кивнул и взглянул на ночное небо, бессмысленно пересчитывая звезды на нем. — Роб, у нас будут п-проблемы. — Не у нас — у меня. Сынка Бауэрса уложу сам. — Нет. У нас, — с нажимом, поправил Билл, наблюдая, как на лбу Роберта пролегли складочки недовольства. — Я не собираюсь п-прятаться в кусты, когда запахнет жареным! — Ты дурной, заяц! Живи и радуйся себе, твое дело молодое. Оправишься, женишься и свалишь отсюда к чертовой матери! — Не хочу и не буду! Без тебя не буду, понял, лохматый! — Денбро не говорил, кричал, тыча пальцем в чужую грудь, пока его просто не сгребли в охапку. Быстро же со счетов списал, мудак! Хотел, как герой, поправить плащик и ускакать? Не выйдет! — За что ты мне достался? — За газон, — тихо произнес парень. Надо же, какую дурость ляпнул. Оба понимали, что остался последний рывок, а дальше… дальше одна пугающая неизвестность.