Подарок для самого слабого

Зак знал, что уже давно должен был сделать это: поговорить с сыном начистоту. Череда странностей в Дерри внезапно прекратилась после самоубийства Уриса, но кому, как не ему — копу со значительным стажем — знать, что это просто передышка перед финальным броском. Сомнений в том, кто будет следующим, не было. Бауэрс — последняя тварина, продолжающая мозолить ему глаза своим слащавым рылом, которое хотелось распороть ножницами в улыбке Пеннивайза, прям до глаз. Будет тебе еще один «человек, который смеется». — Билл. Расскажи мне, пожалуйста. Он чувствовал напряженность в каждой мышце своего тела. Нервы, как провода, натянулись от головы до пят, рискуя в любой момент перерваться и зафигачить током всех, кто рискнет сейчас вмешаться в их разговор. Зак не любил молчание и тайны, преследовавшие его на каждом шагу. До чертиков надоело! Сара, которую он никогда и ни в чем не винил, уже пару месяцев искала утешение на чужой груди, возвращаясь ровнехонько в полночь, когда мальчишки спали. Видел его — неплохой мужик, солидный, вроде бы сотрудник с ее работы. Кто-то бы хохотнул, что Денбро вылитый Шепард-рогоносец, но ей был нужен тот, кто будет одаривать ее цветочками с провонявшейся грандипахусами лавки или водить в ресторан, а не угрюмый мужик с щетиной и нестиранными носками, зацикленный на трупах, всплывающих по весне. Беда, нагрянувшая в дом с изнасилованием Билла, лишь на время сплотила супругов, а потом титаник их семейной жизни раскололся надвое и, наконец-то, пошел ко дну. Спасать тонущее судно Зак не собирался. Он далеко не Джек, да и Сара — не Роза. — Думаю, ты уже и сам все з-знаешь, пап. — Знаю, но хочу услышать от тебя. Выговорись, наконец, и тебе станет легче. Прошу… Он не знал почти ничего, кроме того, что сын совсем неожиданно, прям, как обухом по голове, запал на их соседа. Взрослый мужик и пацаненок. Правда, Денбро было слегка пофиг — на фоне грядущей войны с «янками» влюбленность сына была воистину сущим пустяком. Пусть лучше любит, чем страдает, запираясь в комнате и не подпуская к себе никого. Не ему запрещать и, тем более, лезть в чужие отношения, даже если он их не совсем одобряет — в глубине души, конечно же. Сам просрал свой брак и, кажется, скоро просрет своего друга-недруга, которого поцеловать хотелось до сих пор. Чертов Майлз, как назло, в последнее время его избегал. И как это прикажете понимать? — Было с-страшно, пап. Очень страшно. Все в… м-масках, и их было много. Семеро. Потом помню только б-боль, и что время… словно з-застыло. Мама и-играла на рояле… я видел, как она и-играла. Это п-происходило долго… я плакал сразу, а потом уже не плакал. Задыхался… меня тошнило… Когда уже все… Они оставили меня л-лежать там…голого и без с-сознания. Может час, может два, а м-может и меньше… не знаю… Я встать не мог… пап. Зак забыл, как дышать, слушая прерывистый рассказ на грани между шепотом голоса и криком души. Билл щадил его, щадил отцовское сердце, норовившие пробить ребра и ускакать нафиг, махнув на прощание кровавым платком. Хотелось чтобы кто-то подал ему кислородную маску, пока легкие не сгорели внутри от недостатка воздуха. Билли… его мальчик. Для Денбро сын не взрослел, оставаясь тем солнечным малышом, которого он любил катать на шее и всячески баловать. На шее уже не покатаешь, но прижать к себе еще можно было. Зак мечтал быть для него образцом, героем, гордостью… Обычный трусливый слабак, даже сына не смог защитить! Он шумно выдохнул сквозь зубы, рассмотрев в синих радужках недетскую боль. — Ты узнал… их? — Мне с-сказали, кто это был. Один ч-человек случайно стал свидетелем их р-разговора. — А твои друзья… потом? Ему не сиделось на месте. В заднице, словно внезапно прострелил психологический геморрой, и « просто сидеть» теперь приравнивалось к болезненному бездействию. Билли наблюдал за ним и хмурил лоб, тщательно подбирая слова. — Я сам захотел. Их никто не убивал, пап, они сами д-делали свой выбор. Осуждаешь? — Нет, но это не игрушки, Билли, это криминал. Ты должен был рассказать мне сразу, и мы бы сделали все по закону, как положено. — У них были ф-фотографии. Как думаешь, какой процент того, что я бы п-последовал примеру Хэнском или что в дело пошел бы шантаж, если бы рыпнулся с опознанием? Генри не оставил бы меня в п-покое, а его отец сделал бы все, чтобы тебя в-выперли с позором… Зак метался по комнате, хватаясь за голову. Сволочи! Уроды! Сейчас он понимал, почему Майлз помалкивал и вершил свою месть втихую — иначе ничего бы не вышло. Правоохранительная система прогнила настолько, что все незыблемые фундаменты крошились при порыве весенней невзгоды, словно первый залитый профаном бетон. Ему нужно было что-то сделать, но что? В голове перемкнуло нулевую фазу, и Денбро вспомнил, что Бауэрс собирался куда-то намылится вечерком. Нужно срочно обзвонить товарищей и вытащить Майлза на корпоративную вечеринку, в честь лишения анальной девственности одного их общего знакомого. Зуб на Оскара точило много хороших, крепких и невысокоморальных парней, подсиженных им когда-то. Пусть теперь, сука, тряхнет стариной — ему «Казематы Удовольствия» потом раем покажутся, когда в раздолбанную задницу кулак свободно пройдёт!

***

Майлз, на его памяти, напивался до чертиков во второй раз. Очкарик методично прикладывался к стакану, пытаясь утопить какое-то свое персональное горе — друг по пустякам никогда не бухал. Предпочитал запивать стресс ядрено-приторным кофе, натырив синеньких пакетиков с сахаром в дешевых кафешках. Роберт отодвинул от него бутылку на край, но Вуд, перегнувшись через весь стол и чуть не распластавшись на нем в соблазнительной позе неуклюжей официантки, притянул свою единственную отраду на этот вечер назад. Таким принципиальным говнюком он видел его лишь раз — на похоронах Дея, когда они вдвоем, закрывшись в кладовой на ключ, наклюкались до белой гарячки. Тогда повод был. Потеря для них была невосполнимой, каждый любил умершего по-своему: он — как брата, а Вуд — как возлюбленного. Щенячья преданность. Три года вместе, могла бы быть годовщина с тортиком и голубками, а справляли… под дождем и во всем черном. Грей до сих пор себе не простил смерти Дея. Никогда не простит. — Бауэрс так просто этого не оставит. Серьёзные проблемки у тебя будут, Майлз, когда ваш «сыч» твой след во всем этом дерьмице отыщет. Натянет по самые мохнатые шарики, и слова в оправдание не пискнешь. — Пофиг! Я не мог иначе поступить. Пацана было жалко. Он когда впервые с Заком в участок пришел — взгляд такой горящий, прям не ребенок, а золото. Сущий ангел, а сволота крылышки ему чик-чик и в кусты передергивать. Билл на него похож, Роб. Не лицом, хотя она у него тоже смазливая — начинкой своей простяцкой, доброй, как зефирка с единорожком. Роберт криво усмехнулся и достал смятую пачку с кармана. Всего две осталось — теперь и не покуришь нормально, а в киоски идти не хотелось. Майлз щедро плеснул себе и ему янтарной жидкости в чашки с цветочком, не было дома другой посуды, и они, не чокаясь, осушили до дна за Дея. Светлая ему память. Брата порой так не хватало, что хотелось скулить, как подыхающий волк, пересматривая старые фотографии, где они дурачились вдвоем, а позже и втроем с Майлзом. Пацаны зеленые и светлые, там у них все еще впереди. У одного сейчас черная лента на рамке, а они с Вудом по самые уши в дерьме. — Собака ведь не только в этом зарыта, да? Думаешь я не знаю, почему ты так рискнул, решив сыграть ва-банк? Вообще ни разу не видел, как ты его глазами пожираешь? — Он взрослый нормальный мужик, Грей, семья, детишки. Я не гребаный мудак, чтобы со своим взором не юношеским горящим лезть в свитое гнездышко. Я переведусь, как только, так и сразу. Майлз улыбнулся крипово, словно кто-то ему рот насильно растянул. Грей видел его таким пришибленным и презирающим весь мир только на похоронах брата. Вуда в отряде называли «пересмешником», за постоянную иронию и фантастический оптимизм, даже тогда, когда вспотевшую жопу вот-вот должны были превратить в решето. Паршивец всегда ржал, как конь, хоть пальцем у него перед носом подергай и скажи «утю-тю червячок». Сам бывало волей неволей развеселишься, поражаясь, как у парня еще улыбальник не треснул. Дей его обожал так, что даже недовольство родителей побоку пустил и собирался свалить с ним в Голландию брак оформлять. Дурики. Совет да любовь накрылся крышкой гроба, а Вуд долго смотреть ни на кого не мог, хотя подкатить к нему многие пытались. Зак Денбро, на чей светлый образ друг теперь дрочил по сто раз на дню, был гетеро от темной макушки до розовых пяток, с двумя детьми и вполне презентабельной женой вдобавок. Крыть нечем: Майлзу светило разве что лысого облизнуть и поплакаться ночью в подушку. Хреновая перспектива, но друг жрал свой кактус молча и с удовольствием законченного мазохиста. Он ничем ему помочь не мог и это бесило. — А сам-то? — огрызнулся Вуд, вперив в него отбитый, поблескивающий от виски взгляд. — Втрескался в пацана по уши. На человека… ик… похож стал! — Я покончу с гнидой Бауэрсом и уеду. Вернусь к прежней работе, — затяжка не приносила должного успокоения. Грей комкал пальцами сигарету, стряхивая пепел прямиком на пол. К черту пожарную безопасность: его дом — его правила. На душе после метких слов друга стало еще хреновей. Роберт на правду не обиделся, нет. Собственное непростое решение заставляло привычное хладнокровие помахать ему ручкой и свалить в неописуемые дали, напоследок обозвав дураком. — С хрена ли? — Он пацан зеленый. Весь такой ангелочек в облачках. Оно ему надо? Прожженный жизнью мудак, который ломает психику малолеткам на его глазах, заставляя трахать коз и убивать домашних любимцев? Ааргх! Мне его вылизать всего или сожрать хочется, Майлз, а, а он на меня зырит, как заяц своими стекляшками синими, прям внутри все переворачивается. — Ну так у вас все вроде взаимно, не пойму, в чем проблема? Грей только вздохнул и навалился на спинку стула, чуть не навернувшись вместе с ним на пол. — Он просто хочет, чтобы я его защитил, а я… а я хочу большего. Меня от него вштырило так, что захотелось не пойми чего: то ли слететь с катушек и по черному нагрешить, то ли уйти в монастырь и замолить все то дерьмо, что я натворил. — Ты недооцениваешь его, Роб. Билл может и выглядит, как заяц, но за своих зайчат отхерачит змею так, что, падла, своим же хвостом подавится. Кстати, сынку Бауэрса он за тебя, друг мой недалекий, рыло начистил. Папаше при мне сцыкун наябедничал. — Это нихрена не меняет. Всплакнет пару раз в подушку, найдет сочную девочку и познает прелести поедания кексиков, выбросив, наконец, из головы всю ту дрянь, что с ним приключилась. — Ты сам пацаном был? Был! Скажешь ему «гудбай» и он тебя, трухло, из-под земли достанет. Или ты его, когда он чисто из детско-какашечной мести пуститься во все тяжкие, чтобы ты вернулся и приструнил бунтующее дитятко. Все, я ушел, пока еще могу! — Проводить тебя, алконавт из виски-коньячных войск? — Сам дойду! На такси… Роберт привык, что сигарета равнялась гребаное спокойствие. Постоянно хотел бросить, чтобы бабки сэкономить, но не получалось. Нихрена у него не получалось! Майлз, сукин сын, лез на рожон, а к нему он относился, как к брату — мог навалять звездюлей, но присматривал, чтобы никто пасть не открывал без разрешения. Крэйв пытался. Сука, после смерти Дея еще больше расхрабрился, поняв, что ничегошеньки ему за изнасилование не будет. «Просто у младшего Грея нервы сдали!» — и ничего, что на теле парня места живого не осталось, настолько оно затраханно и избито было. Тогда в столовой он хотел выколупать ему ложкой глаза и отрезать прыщавый лживый язык, чтобы во рту для члена больше места было. Первое сделать удалось под поросячие визги резко ослепшего насильника, но офицер, припозднившийся со спасением брата, в этот раз вовремя, гад, прибыл. Командир вывернулся наизнанку и отмазал его от серьёзных проблем, а Майлз, без зазрений совести, соврал, что отморозок оступился и сам наштрыкнулся на ложку… два раза. На официальной военной карьере добрые дядьки поставили жирнющий крест, но неофициально Роберт выполнял работенку, за которую остальные не брались. Пару годочков, пока не надоело, и он не приехал в Дерри. Шейла. Лесли. Розмари. Мэгги. Кэрол. Опытные шлюхи с острыми когтями, дерущими вовремя секса спину на ремни для своих юбочек, сменили девочки в розовых платьицах и книжками вместо друзей, которые искренне надеялись его перевоспитать силой своей «миленькой сопливой любви», но Грей оказался не сладкой ватой, а выдержанным тридцатилетним пряником — мелкие зубки так и крошились об него до голых розовых десен. Он их трахал вдоль и поперек, в рот и в тощую жопу, а потом отправлял искать себе другие конфетки, помягче и послаще, чтобы сами на языке таяли. Последняя пассия, пиликающая на скрипке, точнее на мозгах, наградила его бабскими тапками, и Грей, хохотнув и показав ей фак на прощание, решил в них ходить на улицу курить. Нефиг добру халявному пропадать. А Билли… был просто Билли, который то кротко прятал взгляд на свои кедики, словно видел там невъебическое чудо, как минимум, то показывал свои ровненькие зубки, и заставлял Роберта с ним считаться. Последнее он делал охотно, с какой-то затаенной гордостью, с видом: «Смотрите какой он у меня!» и пофиг, что Грей ему не отец и вообще никогда не топтал за ментальный инцест. Мальчишка Денбро, стоя рядом с ним, смотрел своим страхам в лицо, ломаясь и обтачиваясь через боль, которая делала его еще красивее. Совершеннее, добавляя к юношеским чертам взрослый взгляд и необычайную стойкость духа. Изнасилование — это тебе не телефон гопники отжали, но Билл жил дальше. Старался жить, потому что был сильным. Сильнее своего отца, Майлза, Дея, Грея и всех остальных вместе взятых. Ангелок. Он честно не знал, что с ним делать. В пацана Роберт втюрился окончательно и безоговорочно. Это случилось так нежданно-негаданно, как паводок по весне, что Грей не смог сказать себе вовремя «стоп» и сплавить мальца плакаться на плечике у папки, пока футболка не пострадала. Он его не заслужил. Столько дерьмища гадкого сделал, но Билли только кивал головкой и обнимал, словно так и надо было. Чертов заяц подлезал под мышку, протискивал свой любопытный нос и просто стоял рядом, ломая стереотип о том, что у Роберта нет сердца. Без него было туго, хреново до не могу. Грей — доморощенный философ всегда фанател от возможности выбирать. Кредо по жизни. Высшее провидение, но сам он свой выбор сделать не мог.

***

— Мудак, козел л-лохматый, а не лев! Он догадывался, что Грей пойдет на стрелку с Генри сам и Билла с собой, конечно же, не возьмет. Не сомневался в этом ни одну гребаную секунду и злился, злился потому, что дохренища людей отстаивали попранную честь его обыкновенной жопы, а Денбро сидел и хлопал глазками, словно не вдуплял, что вокруг происходит. Ему никто ничего не говорил. По Роберту плачет тюряга. Самая настоящая, а, зная Бауэрсов — семейку моральных уродов, там сделают все, чтобы, как в одном фильмеце гадская бабища цинично прирезала льва в обмен на жизнь малохольного пацана. Потому что кишка тонка была драться честно, а сыграть на чувствах попытается каждая мало мальская дрянь. Билл был самой настоящей ахиллесовой пяточкой для соседа, розовой и гладкой, пахнущей детским мыльцем. Парень со всей дури пнул ни в чем неповинный стул, который качнувшись на ножках с грохотом завалился на пол. Следом за ним полетело все, что лежало на рабочем столе. Даже вещи со шкафа повыбрасывал, но злость никак не хотела отпускать и продолжала травить мозг алыми вспышками вскипевшей крови. Он понимал, что вот оно — светлое и прекрасное будущее замаячило впереди и теперь можно сложить ножку на ножку и плевать в потолок, пока взрослые сами во всем разберутся. Не получалось. Билл понимал сейчас четко и ясно, что все это время жил, собственно говоря, для Грея. Хрен знает, кому было нужнее чужое присутствие: трахнутому насильно подростку или замкнутому клоуну, который улыбался исключительно по работе в парке сопливым детишкам. Роберт, как и он, был не в порядке, замкнувшись в своих четырех стенах и провоняв насквозь никотином и безысходностью, отдающей нафталином, как из старого чулана. Денбро просыпался по утрам, одевал свою черную пречерную толстовку и выходил на улицу в слепой надежде на то, что лохматая макушка мелькнет впереди и прокуренный голос недовольно спросит: «Чего тебе, малохольный!» или приоткроет пухлые губы, накачанные гиалуронкой, и припечатает грубовато-нежно с хрипотцой: «Заяц!» Билл сходил с ума, потому что сосед в кислотно-розовых тапочках и с потекшим гримом на роже был для него, словно свет в конце тоннеля, спасательный круг, принц без коня и в костюме гребаного клоуна, но такой родной и… любимый. Юношеский максимализм вперемешку с гормонами — жуткий микс бармена-любителя, но он готов был выхлебать этот аммиачно-ендорфинный коктейль до дна и даже не подавиться им. Билл понял, что все — труба, когда отец сорвался на ночь глядя, накинув обычную, а не полицейскую куртку, и не сказав при этом ни слова. Таким сосредоточенным Денбро видел его впервые. Роберта, к которому он в ярости ломился полчаса назад в дверь, тоже не было дома. Гребаный мудак! Он же обещал и вроде как согласился… Билл помнил темную подворотню, помнил, что извращенные фантазии Генри явно передались не от мамки, и в одиночку против гиен даже лев не выстоит. Хотелось сесть и заплакать. Просто плакать навзрыд, как тогда в лесу, а почему Денбро не знал. Дурное предчувствие, шестое измерение, пятая нога, третий глаз, пробуждение Ктулху, прибытие инопланетян — ощущение внутри было такое, словно он опять вышел вынести тот злополучный мусор и сам себе поразился, нафиг это было делать так поздно. Воля случая. Обыкновенное стечение обстоятельств. Сейчас для Роберта, папы, четы Бауэрсов и него крутилась черно-красная пестрая рулетка… для кого-то она, все же, выстрелит. Плохие воспоминания заглушала тревога, которая, словно зыбучий песок, обваливалась под ногами, мешая ему нормально думать. Заколебала! «Соберись, тряпка!» — сгорающая, как спичка, сила воли пыталась пробудить в нем остатки прошлого Билла, задвинутого в мемориальный шкаф для сервиза. Стоять за своих, защищать их до сбитых костяшек, бороться. Калейдоскоп лиц мелькнул перед глазами, напомнив о том, куда привела его эта светлая сентиментальная дорожка. Но ведь еще есть Ричи, Эдди, папа, Джорджи, мама. Роберт Грей — и клоун, и садовник, и спецназовец, которому хотелось надрать зад за безрассудство и поцеловать до опухших губ! Смалодушничает, и возможности такой уже может больше не быть… Билл решительно поднялся на ноги, стряхивая с себя невидимую грязь. Страха больше не было. Призраки в масках, наконец-то, ушли из злополучной подворотни, как будто он провел запоздалый обряд экзорцизма. Там не было никого, воспоминания просто остались воспоминаниями в голове.

***

Созерцание ночного неба переросло в привычку. Пожилую такую привычку, вместе со звездами и сигаретным дымом думать о том, сколько жизни он уже бездарно слил в унитаз. Третью часть где-то, а кроме атрофированного чувства справедливости и умения втаптывать людей в грязь, за душой ничего и не было. Ах да, еще был Джереми, но с таким отстойным хозяином, как Роберт, пес, наверное, мечтал свалить куда-то в собачий рай по типу отеля для животных из диснеевского мультика. И заяц. Зайчишка по имени Билл — правда, это уже совсем другая песня. Место для стрелки он выбрал знакомое, как говорится, на родной поляне и камушки помогают. Грей не рассчитывал, что выйдет победителем в драке, нет. Самоуверенность могла с любым сыграть злую шутку и заставить прогнуться под противника в коленно-локтевой. В их случае, кто первым другому в рыло со всей дури врежет, тот и будет на коне скакать. Сосунок Бауэрс был не так прост, как все остальные прихлебатели ордена члена со вкусом клубничной смазки: Билл на днях рассказал, что так любил шутить его друг, когда нервишки сдавали. Пацан знал, как и куда бить так, чтобы потом папашка отмазал его без лишних телодвижений и смазки. Майлз говорил ему, что яблочко от яблоньки упало недалеко — Оскар Бауэрс был тем еще садистом и змеей подколодной. Придется ползучее в узел скрутить. — Генри, Генри. Мелкий ублюдыш. Хорошая ночка, не правда? Генри подходил к нему боком, сцыкливо, временами похлопывая себе по карману. Не с пустыми руками — молодец. Роберт не сводил с него прищуренного взгляда, стараясь дать реальную оценку последующим действиям. Чуйка подсказывала, что навстречу свой волосатый зад принес не только сынок, но и папка. Копов не будет — огласка не нужна никому, а трупы всплывут потом не скоро: хрен разберешь, кто и от чего сдох. — Я знал, что это будешь ты, чокнутый, — парень стоял напротив, но в паре метров от него, чтобы Роберт не достал. Предусмотрительный, в отличии от Хокстеттера и Крисса. — Не пойму, нахрен тебе все это надо? Я тебе ниче лично не сделал! — Я еще не забыл, кто мой газон топтал, ушлепок. — Имбицил! Это все шлюха Денбро, да? Сколько раз он тебе отсосал, чтобы ты укокошил моих ребят по его просьбе? — Меня больше интересует, сколько раз ты, сука, отсосешь, чтобы сегодня остаться в живых? — спокойно ответил Грей. Он не трехлетка, чтобы заводиться от подобных уловочек. За Билла Роберт отомстит не словами, а тем, что поставит сволочь на колени перед каждым жителем города и заставит просить прощение вместе с причмокивающими звуками. Будет псих малолетний у него долго и нудно глубокую глотку осваивать! — Папка вас всех порешает и тебя в первую очередь, козел! — Зови уже своего вуайериста. Так и быть — устроим веселый тройничок. Чур я сверху! Генри метнулся взглядом к деревьям по соседству и свистнул два раза, давая условный сигнал. Роберт только вскинул бровь — перед кем тут шифроваться? Боевиков что ли пересмотрел, придурок? На всю округу ни души, тут хоть не своим гласом ори никто не услышит. — Так-так. Кто это у нас. Роберт, мать его, Грей — клоун, сбежавший с цирка. Что же ты тут забыл, крашенная рожа? — он даже не посмотрел в сторону говорившего. Ничего нового все равно не увидит. — Шарики всем раздаю вместо презиков. Прикинь, они гораздо вместительные! — Ты у меня сейчас доприкалываешься! — процедил Оскар, направляясь к нему. Если удача подкачает, то гиены с льва снимут шкуру живьем. — Получи, клоун! От удара Грей увернулся и с разворота вмазал мужику в лицо, заставив отшатнуться и запнувшись в ногах поцеловаться с землей. Дезориентировать противника на время удалось, но мелкий говнюк подоспел следом за папашей и вцепился в спину, пытаясь заломать ему руки. Роберт выворачивался, нашаривая ладонью грязный ворот пацана. Сука! Он крепко схватил за шиворот и бросил через бедро сопляка, но не успел среагировать и пропустил кулак в живот от старшего Бауэрса. Твою же мать! Дрался Грей яростно, отбиваясь от двоих макак, танцующих вокруг него и нападающих поочередно, в ритме самбо. Темп задавался бешеный, кровь насытилась адреналином и сердце бухало в груди, открывая необходимое второе дыхание. Дело дрянь. В какой-то момент единственной целью стало, не дать им свалить себя на землю, но удача была не на его стороне. Сучка фортуна пропила свое золотое колесо и мстительно подставила ему под ножку! Они замахнулись одновременно, и Роберт понял, что от одного удара есть шанс уклониться, а от второго — нет. Кулак впечатался в скулу, а Генри внезапно поднырнул снизу: в руке опасно блеснуло лезвие. — Вот же, сука! — прошипел Грей, когда пацан полоснул ножом по его ноге. Он развернулся, чтобы отправить мелкого уродца в нокаут, но старший не спал и, навалившись весом, все-таки турнул его. Больно приложился о землю спиной. Уроды. Роберт дернулся, чтобы выбраться из-под вонючего тела, но Оскар вцепился ему в горло, с силой сжимая пальцы. — Думал, что будешь героем, мудила? Я и не таких попускал, сука! — Что ты, что твой сынок, педик! Нахрен над пацаном поиздевался? спермотоксикоз, а бабы не дают, потому что потом, как от коня, несет?! Научил бы его мыться, а не член со штанов доставать! — Денбро? Мало его трахнули, но ничего, я упеку и его за решеточку! Знаешь, что там будет с малышом Билли, Грей? А? Правильно, по кругу будут пускать, как групповую шлюху. Вот там ему опыт и пригодится — дырки то уже раздолбаны! Грей ощутил, как слепая ярость заволокла сознание кровавой дымкой. Он плюнул в лицо мужику, выражая все свое презрение. Костьми ляжет, но кого-то из отморозков на ту сторону радуги заберет! — Тварь! Дай сюда! Прирежу, суку! — взвыл Бауэрс-старший, отбирая у сынка игрушку. Роберт осклабился, напрягая все свои мышцы. Ну же, давай! Чертово тело не слушалось, прижатое к земле чужой тушкой. Лежак себе, скотина, нашел. Ноги заерзали по сырой земле, пытаясь найти точку опоры, чтобы направить силу и поменять их с противником местами. — Кончай его, пап! — подгавкивал под боком Генри и порывался пнуть его по ребрам, чтобы внести свою лепту в разборки взрослых. Шавка подзаборная. Оскар, ухмыльнувшись, приставил ему лезвие к горлу и прошипел: — Скажешь, что напоследок, крашенная рожа? — Одно движение, и твои мозги р-разлетятся по всей поляне, как фейерверк. Клянусь, что накормишь сраных ежиков фаршем с-собственного производства! Нож на землю и отошел от него, ублюдок! — внезапно прозвучало за спиной Бауэрса-старшего. Оскар замер, выронив оружие и подняв руки над головой, встал и медленно отошел в сторону, находясь под прицелом. Роберт, кряхтя, подорвался и прифигел. Заяц. Его заяц, похожий сейчас на бледного ангела возмездия из всратых фильмов про конец света, сжимал в ладони заряженный пистолет.