Шелест, шорох, шум шагов

События той ночи накрепко врезались мне в память. Помимо окутавшей меня плотной пелены безмолвия, двигаться становилось все труднее: казалось, что я ступал сквозь толщу воды, которая так и норовила сбить меня с ног. Особенно трудно было взбираться на крыльцо. Отсутствие звуков, как и сопротивление воздуха однако пропали, только лишь я отворил входную дверь и очутился в прихожей. Дом, такой знакомый и в то же время совершенно мне чуждый, шептал. Казалось, будто негромкие голоса неслись от стен: переговаривались друг с другом полы, потолки, мебель, портреты. Перекрывал эти невнятные звуки потусторонний голос, от которого мурашки бежали по коже, голос не от мира сего, такой же призрачный, как и лунный свет, ЕЕ голос: «ЛЕад лАун, лЕад лАун...» Хозяйка дома произносила слова на уэльском, но я тем не менее прекрасно понимал ее: «Полнолунье, полнолунье…» Дом просто купался в голубом сиянии, на стенах дрожали отсветы, похожие на те, что в ясный день отбрасывает на окружающие предметы водная гладь. Мягкое свечение исходило от дверей, ступеней, перил, словом, отовсюду. Осторожно ступая и невольно ощущая себя слоном в посудной лавке, я взобрался на второй этаж. Дверь ЕЕ спальни была полуоткрыта. Похолодевшими пальцами я толкнул дверь, и она отворилась с едва слышным протяжным скрипом. Спальня оказалась пустой, но не покинутой. Первое, что бросилось мне в глаза, был камин, в котором пылали дрова. Они горели огнем поистине необычным: фиолетовые, ярко-зеленые, оранжевые языки пламени извивались над наполовину прогоревшими поленьями. Головни напоминали человеческие лица, которые изумлялись, хмурились, негодовали, словом, проявляли весь диапазон ярких человеческих эмоций, и, переговариваясь между собой, шептали, тоже шептали. На половицах перед очагом плясали разноцветные сполохи. Я кинул взгляд в проем между окон, туда где находился выцветший портрет леди Арианвен и увидал на его месте иссиня-черное зеркало. «ЛЕад лАун, Полнолунье…» — снова прозвучал серебристый голос. Слева ли, справа? Позади меня? Не из недр ли самого зеркала? Как завороженный я приблизился к нему и встретился со своим отражением, темным, будто бы глядящим на меня с глади осеннего пруда. Я не смел коснуться агатовой блестящей поверхности, я четко это осознавал, и крепко взялся руками за жгуче ледяную раму. «Леди Арианвен!» — позвал я. Отражение мое шевельнуло губами, и поверхность зеркала колыхнулась. Вот так всегда бывает — красноречие оставляет тебя как раз в тот момент, когда настало время говорить. «С вами поступили жестоко и несправедливо, — мой голос эхом возвращался ко мне. — Если я могу что-нибудь сделать для вас, то я это исполню. Клянусь!» Речь была не особенно зажигательной, зато шла от сердца. Не успел я перевести дух, как дом потряс страшный грохот, на первом этаже послышалась возня. Если уж ввязался в это дело, то нужно идти до конца. Прихватив кочергу со стойки возле камина, просто на всякий случай, не дыша, натянутый, как струна — нервы готовы были вот-вот лопнуть, я решительно спустился вниз. Оказалось, что со своего шнура сорвался портрет Рози, висевший в нише напротив столовой. Тяжелая золоченая рама треснула, крепко приложившись о половицы. Портрет однако не опрокинулся, но стоял, прислоненный к стене. Глаза дражайшей пра-пра-пра-пра и так далее бабушки ожили и следили за мной. Глаза ужасающие, глаза из преисподней, совершенно не подходящие ее миловидному лику, глаза полные сатанинского пламени. Вся сущность Рози ныне сквозила наружу. Как мог я ходить мимо этого портрета день за днем, день за днем, и не подозревать, что в нем сокрыто… Я содрогнулся. В колыхающихся бликах голубой ауры дома мне показалось, что фигура на портрете шевельнулась. Казалось, что она шагнет из рамы, вытянет ко мне руки со скрюченными пальцами, чтобы меня прикончить. Меня залила волна липкого ужаса, я попятился и непроизвольно наотмашь замахнулся кочергой на дражайшую пра-пра-пра… Чуя однако, что в этом побоище я проиграю. Рози совершенно точно меня одолеет. «БИдвих ин девр, бИдвих ин девр, — прозвенел возле меня потусторонний голос леди Арианвен. — Будь храбр, будь храбр!» Почти не осознавая, что делаю, я рванулся вперед, зацепил кочергой тяжелую раму портрета и опрокинул его изображением вниз на пол. Все вокруг задребезжало и зазвенело. Если прабабка будет шевелиться под рамой, то приложу ее сверху стулом. Но вроде нет, портрет недвижим, а у меня вдруг подкосились ноги. Они реально стали ватными, я едва дотащился до лестницы и опустился на нижнюю ступень. Если ужасы продолжатся, и Рози все-таки вылезет, то сбежать я точно не смогу. Беспорядочная пляска теней и света стала упорядоченно размеренной: полоса света, полоса сумрака, полоса света, снова полоса сумрака. Я задрал голову. Надо мной плавно из стороны в сторону раскачивался круглый масляный светильник, свисающий с потолка на длинных декоративных цепях. На моей памяти его ни разу не зажигали, но теперь он источал призрачное мерцающее сияние, и тени ему повиновались. В этом было что-то сродни гипнозу, я не мог отвести от него глаз. Это светильник все еще продолжает раскачиваться или круглый маятник «бабушкиных» напольных часов? Нет, это все-таки маятник. На медном диске весело играли блики утреннего солнца. Я же полулежал на кушетке в гостиной, уткнувшись носом в бархатный валик подлокотника и свесив ноги на пол. Закинуть их на лежанку леди Арианвен не сочла нужным. И в доме как всегда властвовала тишина. На этот раз особенно спокойная и безмятежная. Итак, все происшедшее ночью — было сном? Это просто невозможно! Помедливши пару минут и собравшись с духом, я отправился на разведку. А вот и подтверждение моих ночных похождений: у нижней ступени лестницы валялась кочерга, которой я давеча намеревался сражаться с дражайшей родственницей. Немой свидетель несостоявшегося побоища, так сказать. Я подобрал ее и с некоторой опаской пробрался к нише с портретом Рози. Портрет пра-пра-пра-пра висел на стене, как ни в чем не бывало, глаза дамы в баснословно богатом туалете больше не ужасали, теперь это был обычный такой себе парадный портрет, но все же что-то в нем неуловимо изменилось. Я пригляделся: краска полотна вся пошла паутиной сквозных трещин-кракелюр, как будто на изображение накинули тонкую сеть. Через нижнюю часть золоченой рамы пролегла глубокая трещина, которой раньше, конечно же, не было. К тому же портрет на глазок висел чуть выше, чем обычно. Я опасливо отвел раму от стены концом кочерги и заглянул в щель. Внушительный узел был навязан на шнуре, что доказывало — он был оборван. Нет, портрет совершенно точно падал, события прошедшей ночи отнюдь не были привидевшимся бредом и сказкой. Других перемен в доме не наблюдалось, все было повседневным и обычным, жизнь, казалось, вошла в свою колею. Но что-то неуловимо витало в воздухе, что-то должно было произойти. Я был в этом твердо уверен и принялся терпеливо ждать. Долго пребывать в неведении мне не пришлось. На третий день после Хэллоуина на мое имя пришло официальное письмо от городских властей. Через город было решено провести скоростное шоссе, которое должно было проходить в аккурат по участку с древним семейным кладбищем, то есть могилами Рози и всей компании. Вот оно что… Город желал выкупить у меня землю этого участка. Словом, делал мне предложение, от которого при всем желании невозможно было отказаться. Что ж, я отправился в городскую управу. Там мне предложили предоставить услугу по перенесению останков из старых фамильных захоронений на новое место за счет города, если бы я этого пожелал. Я отказался. И твердо подписал документы. Ну вот, от праха Рози и ее семейства на этой земле не останется и следа. Бывший дом Рози стоял на небольшой возвышенности, которую непременно разровняют при прокладывании шоссе. Кладбище будет уничтожено. Что ж, значит такова справедливость и воздаяние. Как-то странно думать, что эта женщина, жившая пару веков назад, связана со мной родственными узами. Для меня она всегда оставалась чужаком. Но все равно было грустно. По выходе из городской управы меня осенила одна догадка и я судорожно полез за своим телефоном. Точно! В прошедший Хэллоуин было лунное затмение, но не полное, а «затмение полутени», когда луна не перекрывается полностью тенью от земли, а лишь погружается в дымку. Длилось оно с трех часов ночи до шести утра. Затмение полутени голубой октябрьской луны. Вот что было необходимо, чтобы приоткрылась завеса в потустороннее. Резонируя с моим слегка угнетенным настроением, день выдался облачным и ненастным. Но стоило мне ступить на порог моего жилища, как облака рассеялись, и роскошное вечернее солнце заиграло на зеркалах, венецианском стекле, бархате и позолоте. Дзиньк! Прозвонили над моей головой подвески люстры гостиной. Тирилинь! Отозвалась им люстра из столовой. Потом по всему дому мощным аккордом промчался веселый перезвон. ОНА была вне себя от радости. «Леди Арианвен, я исполнил вашу волю,» — негромко сказал я, когда ликование звуков улеглось. В ответ мне снова мелодично прозвонила подвеска венецианской люстры. Наступившая тишина была спокойно-довольной, чуток насмешливой и даже победоносной. И тогда я снова обратился к НЕЙ: «Леди Арианвен, позволите ли вы задать вам один вопрос, который не дает мне покоя уже давно и который я позабыл спросить у вас в ночь полнолунья?» Тишина стала внимательно поощряющей, словно отзывалась: «Говори». И я продолжил: «Я одинок, мне всегда говорили, что «я живу в мечте», и «витаю в облаках», и вообще я «не от мира сего», да так оно и есть, наверное. Я последний в моем роду, и не знаю, будет ли у меня семья, не будет ли. Что станется с вашим домом, когда и я в свой черед уйду за черту? Кто будет владеть им? Или он попросту канет в Лету? Дом, спроектированный вашим отцом, хоть тот и не смог принять участия в его постройке?» — закончил я свою речь. Ответом мне была тишина задумчивая.