Глава 7. Спасайся кто может.
8 июля 2023 г., 23:30
Это был долгий путь, не лишённый отчаяния, мучений и плохих решений. От храма до коттеджа под номером четыре дорога была не ближняя. На площади дежурили смотрители за порядком, они бродили по вымощенным камнем дорожкам, заглядывая адептам в окна — у всех ли погашен свет. Путь оставался единственный, самый нелёгкий — дорога тёмным лесом.
Циссилия не надеялась на удачу. Вся надежда была на милость Всевышних (если у Них всё ещё осталась совесть). Цисса ведь столько лет праведно служила Им, пора было отдать должок.
Тёмный безрадостный лес за храмом был жутким лабиринтом в кромешной темноте. Аред двигалась на ощупь, широко перебирая ногами и ухватываясь за стволы деревьев. Вдалеке маячили фонари дежурных, точно маленькие светлячки: то потухали, то вновь появлялись. Следом за ними двигалась и она, аккуратно и осторожно.
Циссилия оступилась и нечаянно поняла, что находится возле бани. Широкая траншея показалась под её ногами, по которой всё ещё тонким ручейком текла вода. Больших усилий стоило выбраться из вязкой грязи и, стиснув зубы, продолжить добираться до дома такой же аккуратной поступью. Дом… Что же это такое? С каким теплом люди произносят это слово, с каким желанием рвутся «домой». Цисса бы продала свой собственный дом за паршивые гроши, только бы избавиться от него.
Неподвижно она замерла, прижавшись к стене, и тяжело вздохнула. Каждый шаг давался с огромным усилием, земля уходила из-под ног, а голову будто трясло изнутри. Какой-то природный страх сковал её как тяжёлая цепь и тянул вниз. В горле пересохло; превозмогая себя, Циссилия пошла дальше.
Все окна её коттеджа были закрыты и наглухо зашторены. С тоской она глянула на окно собственной комнаты и, точно кто-то внутри прочитал её мысли, оконная рама внезапно распахнулась, а из неё высунулась рука, поманив девушку кратким жестом. Аред замерла, еле сдержав истерический крик от неожиданности, но, трясясь от страха, ухватила чужую кисть и шустро, не боясь оборвать одежду, забралась внутрь коттеджа.
Бережным отработанным движением Карен подхватил свою подругу и поставил на пол, тут же затворив окно. Смутные сомнения, что тот проделывал подобную рискованную махинацию не в первый раз, тут же отразились на лице Циссилии, но тот, казалось, просто проигнорировал её очевидный вопрос. Она отряхнулась, сняла тёплое пальто и спрятала его под кровать. Всё так же сохраняя молчание, Карен присел на пол, поджав под себя ноги, и кивнул подруге. Нехотя она присела рядом, не сводя с него внимательных глаз: друг вёл себя крайне странно в последнее время. Неужели на нём так отразился бойкот, который девушка ему негласно объявила? Она бы хотела избежать предстоящего разговора любыми возможными способами.
— Цисса, — начал он уверенно, но отчего-то не смотрел ей в глаза. — Ты единственный родной человек, который у меня остался. Пойми, что я желаю тебе только добра.
Нервная улыбка сама возникла на лице девушки. Слишком много раз она слышала одно и то же, и теперь уже не осталось сомнений, что это самое «добро» — всегда идёт врознь с желаниями Циссилии. Заметив её недоверие, Карен хмыкнул, но продолжил:
— Поэтому искренне тебя прошу, как твой близкий человек, который рос с тобой бок о бок: остановись.
Лицо её оставалось непоколебимым: Аред не моргая смотрела на друга, чуть склонив голову вбок. Тот попытался коснуться её руки. Обжигающий холод ледяных пальцев Карена неприятно растёкся по коже, влажный след остался напоминанием об этом мимолётном касании, когда Цисса одёрнула руку.
— Я не хочу, — тихо проронила она с широко распахнутыми глазами, в которых играли искры паники. Она была не в себе и отчего-то это понимала.
Смех сам сорвался с её уст. Циссилия стянула с головы платок и уткнулась в него, изо всех сил стараясь сдержаться, но плач так и рвался на свободу.
— Тебе нужно остановиться, немедленно! — настойчиво зашипел Карен, толкнув подругу, а та замотала головой, отшвырнув платок. В темноте еле поблёскивал лунный свет, пробивающийся через тонкие шторы, и отражался в её полных слёз испуганных глазах.
— Однажды ощутив свободу… Мимолётно, совсем ненадолго, я больше ничего не хочу, кроме неё, — срываясь на визг прошептала Циссилия, устало потирая заплаканные глаза. — Почему вы просто не оставите меня в покое?..
— Потому что ты обязана служить Покровителям. Твои родители служили, ты родилась на земле Мадестов Рондо — ты чистокровная последовательница. У тебя нет выбора, — сказал он так серьёзно, что девушку прошиб горячий пот. Карен не шутил. Он просто не умел шутить.
— Культ и так забрал жизни моих родителей. Пусть не трогает хотя бы мою! Я устала. Я просто хочу отдохнуть.
В воздухе витало напряжение. Карен был наивен и честен с нею как ребёнок, верил так искренне в то, что она сможет вновь вернуться к вере, что это не укладывалось в голове. Как в человеке может быть так много терпения?
Однако и оно оказалось не вечным. Он поднялся с пола и прошёлся по комнате в раздумьях, заложив руки за спину. Цисса дремала, оперевшись головой на свою кровать. Разговор был бессмысленным, и оба понимали, что каждый останется при своём.
Циссилия с усталостью вгляделась в глаза стоящего напротив Карена, молча прося его закончить этот ненужный фарс. Тот был неподвижен и угрюм, будто решался на что-то. И, в конце концов, решился.
Его движения были быстрыми и наглыми. Подойдя к подруге, он схватил её за шею и зажал рот ладонью так, что та почти задохнулась. Она отчаянно зацарапала Карену руки, но тот продолжал стискивать её шею и лишь шептал на ухо: «Ш-ш-ш».
— Послушай меня. У тебя будут неприятности не с Настоятелем, нет, Циссилия. Со мной. И лучше бы тебе остановиться. Потому что мы оба знаем, кто из нас сильнее.
Он отпустил девушку небрежно, и та повалилась на пол, жадно, тяжело глотая воздух. Слова друга эхом отдавались в голове. Это было безумием. Это не могло быть правдой.
Она оглянулась на Карена как на последнего предателя, заскрежетав зубами. Циссилии было стыдно и обидно за то, что она когда-то думала, будто этот парень вменяем, может её поддержать. На деле, тот ничем не отличался от любого другого фанатика — убьёт её за Рондо, за Мадеста!
— Мы были друзьями… — слезливо прошептала она, но Карен не потерпел подобной наглости и вновь сжал её горло, на этот раз обеими руками, точно готов был придушить в любую секунду. Цисса обмякла и покраснела, смотря на него сквозь пелену слёз боли. Предатель. Обманщик.
— Я хочу тебе добра. И я добьюсь своего, Циссилия. Ты меня вынуждаешь. Ты понимаешь только один доходчивый язык. Ты всегда понимала только язык боли.
Тишина. В ушах Аред сильно шумело, чавкала и переливалась в голове кровь. Что-то скрипнуло за дверью, затем скрип повторился, ещё и ещё. В унисон заскрипели все половицы в доме, будто с кроватей разом поднялись все адепты.
— В небеса, в небеса, устремится пепел. Грешный прах с собой забрал смертоносный ветер…
Карен нехотя оставил подругу и сам выпрямился и затянул незнакомую ей песню. Она смотрела на друга широко распахнутыми глазами, хватая ртом воздух и отползая ближе к кровати.
— Помоги, помоги, помогите мне… — затянул он, приложив руку к груди. Казалось, все вокруг погрузились в транс.
Не помня себя Циссилия выбежала из комнаты, ринулась открывать двери, смотреть, что случилось с соседями. Они стояли в ночном белье возле своих кроватей, сложив руки, и, не моргая, пели заунывно, долго, тягуче, будто не видели её перед собой. Может, вовсе не видели. Аред оббежала весь дом, но каждый адепт был невменяем. Их широкие стеклянные зрачки отражали глупую бессмысленную пустоту, а песня была до ужаса противной молитвой.
Она вернулась в комнату перепуганная и взволнованная, забралась на свою кровать и накрыла голову подушкой. Но и это не помогло. Голоса преследовали девушку везде, комариным писком пробирались в голову. Она закричала. Хрипло, отчаянно. Голоса не останавливались.
— Что такое? — насмешливо хохотнул где-то сверху Карен. — Опять не приняла таблетку? Я говорил, что лучше не противиться. Лучше тебе больше никогда не выходить из лагеря.
Циссилия не слушала его. Она слышала только хор и тягучую молитву, от которой шла кругом голова. Вновь и вновь: «Мать Рондо в ночи не спит, а внимает…», казалось, пели без остановки.
— Почему ты мне лгал? Зачем делал вид, что нас что-то связывает? — улегшись щекой на подушку с болью прокричала Аред.
— Нас связывает, конечно, — отозвался тот, — поэтому я хочу, чтобы ты поняла одно: ничего уже не изменить. «Мадесты Рондо» будут только процветать, тебе нужно просто принять правила игры, понимаешь меня?
Карен присел рядом с кроватью девушки, и в глазах его отразилась искра надежды. Он боялся и верил, хотел, но не мог. И что-то давно сломалось в этом когда-то обиженном на мир мальчике. Вместо того, чтобы бороться, он просто сдался, теперь желая утащить за собой и Циссу, чтобы вместе пойти ко дну. Карен не учёл только одно: Аред давала всем адептам, Настоятелю, Даррелу, Мадесту и Рондо тысячу вторых шансов. На тысяча первый она поняла — всё напрасно. Свобода где-то там, за горизонтом. И больше Циссилии ничего не хотелось.
Она уснула. Но, на самом деле, будто вовсе не спала: лежала на службе, что длилась в её снах целую ночь, вплоть до рассвета.
***
Если бы день продолжился так, как началось утро, было бы замечательно. Сонная Циссилия честно выдержала утреннюю линейку миссионеров, чтобы отвлечься наблюдая за тем, как медленно опадают листья с тоненького юного клёна. Однако стоило только девушке взглянуть на старосту, отдающего указания, как она тут же ловила его строгий проницательной взгляд. Что-то смутно тревожное заставляло думать её, будто это нехороший знак. С этого момента всё пошло наперекосяк, и ни тёплое осеннее солнце, ни тем более компания Карена не могли порадовать Циссилию. Чувствовала она себя прескверным образом, ещё и друг держал её под руку так крепко, будто боялся упустить из виду. Сегодня она добровольный узник лагеря, и жалеть об этом решении девушка начала с того момента, как его приняла. Мимолётные взгляды Карена на неё были наполнены таким беспокойством, будто Цисса была его глупенькой дочерью, за которой нужен был глаз да глаз — в противном случае, опять что-то вычудит. Циссилия не скрывала своей глубокой обиды, хмурила брови и показательно сохраняла молчание, но Карену, казалось, было на это всё равно. Харчевня не радовала. На завтрак вручили отвратительную манную кашу с сухим яблоком и парочкой твёрдых сухарей. Аред была бледной и вымученной, каменный сухарь еле жевался, и ей хотелось тут же выплюнуть его обратно. Изнутри было мерзко. Карен рядом о чём-то щебетал, улыбался, будто ничего не случилось и всё было в порядке вещей. Но Что-то Циссу сильно смущало. И она поняла. Взгляды. Пристальные взгляды были повсюду. Адепты наклонялись, скрывая за платками собственные рты, и продолжали смотреть на неё. Они переговаривались между собой шёпотом, указывая кончиками ложек на Циссу, прижимаясь близко друг к другу, качая головами. Карен побледнел, а затем нездорово покраснел. Стакан отвратительного травяного чая так и застыл в его ладони. — Цисса… — растерянно произнёс Карен, сощурившись в непонимании, и нервно затеребил бороду. — Нет, — бросила девушка сквозь зубы. Её губы дрожали от напряжения, она была готова то ли разрыдаться, то ли разрушить харчевню до самого её фундамента. Лицо Карена постепенно вытягивалось, когда он стал сосредоточенно вслушиваться в сплетни адептов. К их столику никто не подходил, точно за ним сидели чумные. Братья смотрели на девушку с опаской, а поймав её взгляд, тут же опускали глаза в пол. — Всевышний, что случилось?! — с мольбой в голосе тихо спросил Карен, схватившись за голову и впившись в волосы пальцами. Оправдания были бесполезны. Слухи здесь разносились мгновенно, и было глупо думать, что последняя наглость, которую позволила себе Аред, осталась незамеченной. В песенке Циссилии прозвучал последний отчаянный куплет. Девушка резко поднялась из-за стола и, не сказав больше ни слова, под настороженные взгляды она прошла через ряд завтракающих братьев к выходу. — Не иди за мной, — не разворачиваясь прикрикнула Аред, спиной чувствуя, что Карен поднялся следом. Остановившись, она выждала пару минут, прислушиваясь. — Я сказала нет. Многих сил стоило сдержать глубокий виноватый вздох. Она знала, как дорога другу детства, как тот отчаянно старается защитить её от неверных решений, как оберегает единственного близкого человека. Даже прибегая к жестокости от бессилия. Но бедный Карен, он никак не мог понять, что Циссилии не нужна ни его забота, ни его близость, ни его угрозы. На самом деле, девушку волновало только одно — свобода. Карен как Дэя — непроходимый глупец. Оба они только и умеют, что твердить, будто счастье Аред зависит от счастья Покровителя. Что же делать, если ей давно уже было всё равно на то, как там живётся Мадесту в Поднебесье? Проскочив перед носами дежурных, Цисса ринулась через осенний лес какой-то нездоровой прытью, обливаясь горячим потом. Тяжёлым молотом в голове стучала мысль: она знала, кто рассказал о ней всю правду Настоятелю. Это было так очевидно, что Циссилия отчасти была готова к именно этому повороту событий. Единственное, что она не учла, это то, что теперь делать. Всё пошло не по плану, стоило отворить дверь лечебницы и войти в приёмный покой. Маленький старик-дежурный выставил перед девушкой сухую ладонь и широко улыбнулся, покачав головой: — Вы по какому поводу, миледи? — Мне нужно видеть Дэю, — выпалила Циссилия, пытаясь увернуться от настойчивого старика, но тот упорно загораживал проход в коридор всем своим тщедушным тельцем. — Сестра Беркут не сможет вас принять. Она работает с двенадцати дня до пяти, миледи. Некуда торопиться. Давайте я вас запишу на приём? — Алфорд, совсем память отшибло? Это же я! Аред схватила старого дежурного лечебницы за плечи и уставилась в его наивные подслеповатые глаза. Алфорд лишь потряс седой головой, поправил белую мантию и склонил голову набок. Заботливо тронув Циссилию за руку, он мягко тихо спросил: — Так вас записывать или нет? Ничего не стоило Циссилии оттеснить тщедушного старика и ворваться в отделение. Только, тяжело вздохнув, она отпустила плечи Алфорда, тяжело оперевшись руками на стеклянный письменный стол дежурного, заваленный бумагами. «Что я делаю», — эхом отдались слова в голове девушки. Поздно было что-то менять. Она уже постаралась достаточно, чтобы весь лагерь сегодня перешёптывался о ней, со страхом произнося только одно: «Грешница!». У этой партии был логичный исход. Старик Алфорд аккуратно тронул девушку за плечо. Жестом маленькой ладони он предложил ей выпить кружку крепкого красного чая. В растерянных чувствах Циссилия присела на стул для посетителей возле стены и взяла стеклянную чашку вместе с блюдцем, тупо уставившись в неё. Большие лепестки гибискуса плавали в водовороте, затем тонули и оседали на дне, заканчивая своё отчаянное путешествие. Хорошая попытка, но из кипятка наверх им уже не выбраться. Тихо и медленно тикали большие напольные часы, старик Алфорд рядом напевал что-то тихо себе под нос, листая завет. Казалось, он просто смотрел в книгу, не удосуживаясь прочесть ни единого слова. Цисса чего-то ждала. В лечебнице был такой тёплый покой, какой она не смогла бы обрести ни в одном другом месте лагеря адептов. Проще было собраться с мыслями именно здесь, в компании одного лишь старого дежурного. — Да, странный малый, — хрипло усмехнулся Алфорд, не отрываясь от завета. — О ком ты? Двери отделения лечебницы распахнулись, и вошёл пациент с костылём под мышкой и перебинтованной головой. Он наклонился к старику и что-то заговорщически ему зашептал, постоянно моргая левым глазом. Циссилия старалась сдержать своё любопытство, но невозможно было не бросить пару лишних взглядов в сторону незнакомого пациента. Тот долго и настойчиво пытался донести до дежурного свою просьбу, на что старик только улыбался и качал головой как заведённый. Аред прищурила глаза, в последний раз отхлебнув горячего чая, и посильнее замотала платок на голове. Смутные сомнения её развеялись, когда она заметила на лице пациента большой уродливый шрам. — Я вас знаю, — вдруг привстала она со стула, перебивая оправдания старика Алфорда перед пациентом за то, что он не может выпускать больных прогуливаться по улице. Пациент нехотя развернулся, глянув на Циссилию с немым вопросом во взгляде. Он стоял неровно, костыль пошатывался и дрожал, его ослабшие ноги подкашивались. Раненый незнакомец скосился в напряжённом оскале, и был виден ряд его неровных острых зубов, вместо некоторых зияли дыры и воспалённые красные полосы дёсен. Неопрятный на внешний вид мужчина был совершенно заспанный, со всклокоченными длинными чёрными волосами, лоснящимися от жира. Цисса невольно отпрянула и сморщила нос, будто было в этом незнакомце что-то неприемлемое и противоестественное. — Неужто, — сипло хохотнул тот, — не мог представить, что слава обо мне дойдёт до Гелара. Моя «Бубновая королева» становится именитой леди. Он рассмеялся, но тут же залился гулким грудным кашлем, жмурясь и опираясь на стену. Его уставшее и больное тело явно требовало покоя, в то время пока умные и на редкость живые его глаза беспрестанно бегали из стороны в сторону, казалось, не могли успокоиться и искали ответ на какой-то важный вопрос. Циссилия немо следила за ним, широко распахнув глаза и отчего-то ощутив угрызения совести за то, что обворовала этого бедного больного человека. Вряд ли что-то есть за его душой, кроме тех несчастных драгоценностей. — «Бубновая королева» это корабль Зизи! — тихо и ошеломленно вспомнила Циссилия знакомое названия. Больной поднял на неё взгляд умных глаз, не переставая мигать левым веком, было собирался что-то сказать, но промолчал. Верно, было что-то в нём схожее с Зизи: эта манера держаться и говорить, обгорелое бронзовое лицо и стойкий солёный запах. Циссе непременно захотелось заглянуть сегодня в порт и расспросить морячку о человеке с исполосованным лицом и мигающим левым глазом, несмотря на договорённость с Кареном не выходить за пределы лагеря. Он даже не узнает, что девушка отлучилась повидать добрую знакомую. — Зизи, капитанская баба… Натерпелся я с ней. Не стоило ей спаивать меня, ох, не стоило… Теперь, небось, хватается за голову. Незнакомец, казалось, был не в себе. Циссилия с жадностью улавливала его невнятное бормотание о Зизи, затаив дыхание, но тот прервался, схватившись за лоб, и резко качнулся. Старик Алфорд запричитал и бросился к нему, стараясь удержать тяжёлого пациента от падения. — Сестёр! — громко вскричала Цисса, несмотря на запрет дежурного ринувшись в отделение. Её крик встормошил не только весь персонал лечебницы, но и любопытных больных: они повысовывали головы из дверей палат, внимательно наблюдая, как сёстры одна за другой забегают в приёмный покой. Трое сестёр милосердия окружили раненого незнакомца, причитая все как одна и воркуя без умолку. Две самые крупные схватили его под руки и поволочили на лестницу, а оставшаяся громко отчитывала Алфорда за то, что тот не уследил и вовремя не вызвал подмогу. Старик покраснел, вжав седую голову в плечи, и пристыженно забормотал оправдания, глупо разводя маленькими ладонями. — Сестра, — грубо перебила Циссилия маленькую женщину в белом платке, — вы знаете, кто этот мужчина? Удивлённая сестра милосердия недовольно зыркнула на Аред, будто та спросила какую-то непристойность, и упёрла руки в боки, надувшись как разъярённый лебедь. — Вам здесь быть не положено! Вам не назначено! — затарахтела та, выпроваживая Циссилию к выходу резкими движениями рук. — Зачем вы говорили с больным?! — Потому что никто не запретил, — фыркнула Цисса в лицо сестре, отбившись от её напора только тогда, когда выпала из дверей лечебницы, запнувшись о порог. Она упала на землю, удачно выставив перед собой руки, и гневно выругалась. Благо, двери лечебницы закрыли сразу же как только Циссилия выпала из них. Казалось, весь лагерь от неё отвернулся. У девушки не оставалось выбора. Отряхнув ладони, она поднялась на ноги и, повесив голову, поплелась обратно на площадь. Придётся примкнуть к общественной работе, которую Цисса терпеть не могла. Почему она позволила себе слабину и сдалась перед Кареном? Страх взял над ней верх: друг никогда не вёл себя так. И Циссилия оказалась слишком неподготовленной к такому повороту событий. Осенний лес кое-где ещё зеленел, трава уже выцвела и пожухла, сырость чувствовалась под ногами при каждом новом шаге. Что-то подсказывало, что новый сезон дождей пройдёт невыносимо. Взаперти с сотней безумцев… На площади адепты собирались и расходились: кто к выходу, кто на огороды, в школу или вовсе в храм — помолиться с утра пораньше. Циссилия чувствовала себя потерянной в оживлённой толпе, старалась держаться подальше, но толпа поглощала её, затягивала и закручивала в шумном водовороте. Чья-то мягкая полная рука ухватила её за плечо, и Аред увидела перед собой Симону. Соседка улыбалась, но было в этой улыбке что-то кривое и неуверенное, не внушающее доверие. В руке Симона что-то крепко зажимала. — Цисса, доброго утра ещё раз, — сказала она неуверенно, пожевав губу. — Я сегодня не выхожу в город, — равнодушно ответила Циссилия. — Нет, я не из-за этого здесь… В общем, извини. Симона тяжело вздохнула, с грустью глянув на Аред, и крепко схватила её за ладонь. Когда та опустила руку, Цисса увидела разломанный треугольный амулет. Она равнодушно осмотрела на украшение, вложенное в руку, и глянула на Симону с одним немым вопросом во взгляде: «За что?». — Сегодня днём ты должна предстать перед Духовным Судом, — та виновато вздохнула, будто от неё зависело это решение, — прости, мне очень жаль. Цисилия оставалась равнодушной. Её пальцы сами сжались в кулак, крепко обхватив сломанный амулет — очень дурной знак. Настоятель был на неё зол. Зажмурившись, она медленно выдохнула. Как же это было ожидаемо. — Спасибо, — неожиданно сказала она Симоне. Соседка непонимающе заморгала, но кивнула. Заметно было, как ей не хотелось покидать Циссилию: она мялась на месте, хотела что-то сказать, но только сильнее кусала губы и бессмысленно разевала рот. — Разве что я в отличие от других умею хранить тайны, — тихо бросила Аред и сама первой оставила Симону на площади. Та попыталась что-то сказать ей вслед, но Цисса затерялась среди потока адептов, идущих в сторону школы.***
Она сидела перед старым мутным зеркалом, перебирая золотые осколки амулета. Когда-то Вильям Вране, автор завета и ученик матушки Рондо, нарисовал его на краешке листа во время Её проповеди. Покровительница заметила необычный символ и потребовала немедленно изобразить его на обложке завета, которые она составляла вместе со своей свитой и Вильямом для будущих поколений. Рондо посчитала, что в этом треугольном знаке кроется вся истина, преподнесённая Ею ученикам. Неспроста ведь Вильям Вране изобразил именно его на краю бумажного листа. Теперь расколотый треугольник истины лежал перед Циссилией как напоминание о том, что Настоятель знает о её грехах. Вопрос лишь в том, что именно он знает. Дверь в её комнату была плотно закрыта, стоял затхлый пыльный воздух, с каждым новым движением вздымалась пыль и кружилась в лучах тусклого солнца. Цисса молчала. В её мыслях тоже была тишина. Будто её голову опустошили, вручив этот пресловутый амулет. Она медленно проводила гребнем по непослушным спутанным кудрям, глядя собственному отражению в зеркале прямо в глаза. Циссилия не чувствовала сожаления. Казалось, она вовсе разучилась чувствовать. На ней было надето длинное белое одеяние без рукавов, бесформенное и огромное. Его вручили ей совсем недавно приближённые Настоятеля с раскрасневшимися от недовольства лицами. Цисса сливалась с бледной мантией, тёмные глаза её и волосы казались чернее угля, грязнее самой тёмной души грешника. Её души — души ужасной грешницы. Она надела на голову лёгкий шёлковый платок, прикрыв волосы, но позорно обнажив лицо. Так ей предстоит пройтись с позором по всей территории лагеря, показав всем братьям, кто она есть на самом деле, перед тем как предстать перед Духовным Судом. Это унизительно. Унизительно и гадко. Циссилия не могла поверить, что это происходит именно с ней. Отчего-то вера в то, что её никогда не поймают, была в ней чересчур крепка. Час расплаты настиг непростительно быстро. — Ты готова? — Карен заглянул в комнату и спросил осторожно, с какой-то тихой заботой в голосе. Будто его подругу ожидала приятная прогулка, а не долгое мучительное унижение. — Я не хочу, чтобы ты шёл со мной, — отозвалась Циссилия не глядя в его сторону, продолжая бессмысленно пялиться на собственное отражение, будто что-то в нём могло измениться. — Мне так будет лучше. Это моя вина. И я её достойна. Но не ты. Карен умолк. Молчала и Цисса. Тусклое жёлтое солнце грело её голову, тепло обнимала спину, ласкало, будто в последний раз. Руки Циссилии дрожали. Ей не хотелось верить, что Судный день настал. Немое отражение не двигалось: на его глазах проступили слёзы.
