Лекарство от смерти

Размеренные вздохи тяжело поднимающейся грудной клетки, легкое потрескивание неоновой лампы, шум крыльев небрежно пролетающей к свету мушки и глухость отдаленных голосов. Это первые звуки, вводящие меня в безрадостное настоящее. Открыв глаза, я увидела раздвоенную трубку прямо перед собой, концы которой фиксировалась в моих ноздрях. Слабым движением руки мне удалось сбросить ее с себя. Ощущение при этом было крайне неприятное. Рука тут же упала назад на кровать, слабость растеклась по телу. Попробовав предпринять попытку поднять голову, я почувствовала на себе всю жалкость настоящего положения. Оглядываясь в очередной раз в надежде найти подсказку, я мерно стала набредать на мысль о том, что снова попала в больничную палату. Нет, это не то место, где я лежала ранее, но оно похоже. Отличие заключается в том, что в этом помещении до меня не было детей. Все вокруг представлялось таким деловым, «взрослым», страшным. Рисунки, игры, картины и прочие атрибуты детского пребывания тут отсутствовали. Напрягая всю свою память, я пыталась восстановить в уме кадры произошедшего. Какое событие вновь пригвоздило меня к больничной койке? Взгляд не находил вещей, в которых я должна была приехать сюда, на мне не было абсолютно ничего. Приподняв с величайшим трудом простынь, я могла видеть на бледном теле множество синяков и ссадин. Некоторые из них выглядели весьма болезненно и, казалось, не заживали вообще. На тумбочке возле кровати лежал комплект одежды – серые штаны и майка стремного дизайна, какие выдают тем, кто попал в больницу без одежды вовсе. Чаще всего, этими счастливыми обладателями одежки становились бомжи и разного рода сумасшедшие… Перед глазами в обратном порядке открывались моменты вчерашнего дня, мне чудилось, что все произошедшее - просто сон или очередной обморочный бред. Я не знала, что мне делать… смеяться или, быть может, плакать… Дом на озере, Сэм с Никой…, Адам и Зак. Меня передернуло от одной только мысли о достоверности фрагментов, воссозданных памятью. На этот раз мое состояние было весьма скверно, если сравнивать с предыдущим обмороком. У меня с трудом хватало сил на то, чтобы двигать конечностями, а про боль в исполосованном побоями теле можно даже не упоминать. Пытаясь сесть ровно на кровать, чтобы одеться, я столкнулась с пугающей атрофией: мышцы не поддавались бегущему к ним сигналу мозга, словно находясь во сне. Они утратили возможность к сокращению и в настоящем бесполезно висели на кости. Несмотря на то, что я проснулась по своей воле, меня все еще тянуло в сон - ослабший организм «требовал» восстановления. Послав недоверчивый взгляд на прикрытую дверь, я уснула. *** Глухой стук вытащил меня "наружу". Глаза забегали под закрытыми веками, но лицо все еще источало безгрешность спящего. Послышались робкие шаги, а после кто-то присел на мою кровать и погладил меня по плечу. На секунду я подумала о матери. Как бы я хотела сейчас видеть ее рядом, броситься ей на шею и обвить руками. В действиях вошедшего не находилось ничего дискомфортного и необычного. Напротив, своим присутствием некто успокаивал меня. Рука вошедшего опустилась в мои волосы и приятно провела по ним. Все еще в легкой дреме я открыла глаза, чтобы пожелать доброго утро маме, но меня ждало сильное потрясение – Анна. Первые пару секунд я не знала, как мне реагировать: я была потрясена ее присутствием в моем доме (по крайней мере, сонной мне так показалось). - Что ты здесь делаешь? – спросила я, пытаясь приподняться на руках, чтобы занять более презентабельное положение, при этом я резко оттолкнула руку Анны от своих волос, ясно дав ей понять, что она переходит допустимое. - Успокойся, девочка моя, – возразила она в свойственной себе спокойной манере, моя резкость, казалось, ничуть ее не огорчила. – Это я, Анна. Помнишь меня? - Помню, конечно, но что ты делаешь в моем доме? Кто тебе позволил явиться сюда без разрешения? – продолжала я, все еще не понимая, какого черта происходит. - Боже, бедняжка, ты, верно, бредишь… - произнесла Анна с появляющейся опаской на лице. - Я чувствую себя вполне адекватно, – твердо заявила я, сменяя гнев на более спокойный тон. Анна пристально посмотрела на меня со свойственной любому умному человеку проницательностью взгляда, она, будто читала сысли, стараясь понять, не разыгрываю ли я. - Ты серьезно ничего не понимаешь? – риторически спросила она меня. – Ты находишься в больнице, Сара. Вчера ты попала сюда, перенеся очередной обморок. Какой-то странный мужчина привез тебя сюда в 4 часу дня. Ты была без сознания… Я уставила свой немой взгляд на Анну. Ведь если то, что произошло вчера – чистая правда… Мне даже не хотелось думать об этом. - Был момент, когда ты на секунду, будто снова вернулась и прошептала, что не хочешь жить, говорила, чтобы тебе дали возможность умереть, но после вновь отключилась. Человек, назвавшийся Адамом, сопровождал тебя до самой приемной ко врачу, он рассказал все, что произошло на его глазах. По прибытию в больницу ты выглядела скверно, тебе вкололи порцию витаминов и подключили к аппарату искусственной вентиляции легких. Твой организм в очередной раз потерпел колоссальное потрясение, и на этот раз все обстоит гораздо хуже, нежели в прошлый. Как ты могла заметить, тебе поменяли палату, а также перевели в другое отделение. Сегодня к тебе придет доктор и осмотрит, а также задаст пару вопросов. Мне совсем не хочется пугать, но, возможно, то, что мы считали самым обычным обмороком, является предпосылкой к весьма серьезному заболеванию… Анна замолчала, как бы давая мне время, чтобы все обдумать. Она смотрела прямо мне в лицо, и я чувствовала этот прожигающий взгляд, ожидавший обратной реакции, но мне было нечего говорить. Я вдруг осознала, что мои главные опасения подтвердились – произошедшее является на сто процентов правдой. Глаза уставились сквозь тело Анны в сторону окна, которое так манило меня в этот момент. Становилось душно и жарко. Кровь во мне мало-помалу вскипала, жаря нещадно изнутри . - Значит, в очередной раз одна… - чуть слышно прошептала я с появившейся мимолетом улыбкой. Но губы тут же сухо сжались, а лицо приняло безжизненный, гипсовый вид. Как бы мне хотелось, чтобы Анны здесь не было. Я бы тут же бросилась к окну и, возможно, сделала одолжение всему миру, завязав со своим ненужным существованием… - Сара, ты что-то сказала? - спросила Анна, все ещё внимательно присматриваясь. Я лишь отрицательно покачала головой. - Понимаю, что тебе сейчас тяжело. Узнавать подобные новости о себе всегда не просто, но это часть моей работы, - продолжила она. Ах, бедная Анна, если бы ты только знала, насколько мне сейчас плевать на саму себя. Твое заявление о болезни сделало этот день даже чуточку лучше. Теперь, в случае моей смерти, все будут думать, что я погибла от тяжелой болезни, сражаясь за свою жизнь, а не глупо прервав ее прыжком из окна. И вновь ироническая улыбка посетила губы. - Ты голодна, Сара? - обратилась Анна с некой ноткой волнения в голосе. Она, видимо, совсем не ожидала такой безэмоциональной реакции и переживала. Я уже по привычке покачала головой. - Ну, уж нет, так не пойдет! Сейчас я принесу тебе завтрак. Что за наплевательское отношение к себе… - Анна вспылила и с этими словами вышла из палаты, из меня она больше не смогла вытянуть и слова. А я все еще смотрела в сторону окна, поддаваясь печальным воспоминаниям о вчерашнем дне. Меня использовали, как временное укрытие, как сопливчик, как туалетную бумагу. При этой мысли что-то противно закололо в груди. Руки задрожали в панической атаке, и комом встала в горле мысль. Сжимая из последних сил простынь под собой, я жаждала побороть в себе порцию боли. Слезы стали капать из глаз, а сквозь плотно сжатые губы доносилось эхо подступающего крика. Поразительно, как всего один день способен повлиять на всю жизнь человека в целом. Будь сейчас рядом со мной хоть что-нибудь острое, я бы, не задумываясь, вспорола себе горло или вены, но вокруг лишь тошнотворная безопасность, от великой силы которой хотелось кричать сильнее. Меня совсем не мучала мысль, донесенная медсестрой, как это было бы еще неделю назад, напротив, ее сладостная возможность пленила. Я отнюдь не слабохарактерный человек, но блядские люди вокруг вынуждают приводить в исполнение самые жуткие приговоры. Когда близкие, которым ты доверяешь многое, тебя предают – это больно, но когда тебя предают те, кто являются, без преувеличения, всей твоей жизнью – это смертельно противно и до дрожи в груди отталкивающе. Одно лишь осознание подавленности и никчемности своего дальнейшего пребывания на земле проводит самую адскую пытку над твоим телом среди всех возможных вариантов. Отныне мне скверно думать о любви и ее высших благах. Для меня приторна ее порочная красота, скрывающая под собой скелеты тел своих бессильных слуг. Я вспоминаю губы и кричу, я думаю о словах, сказанных с трепетом ложно любящего сердца, и мой разум моментально пропитывается едкой болью, я чувствую на себе его прикосновения и хочу сорвать с себя кожу, закрывая глаза, вижу его до невозможности притягательный образ, но мечтаю прогнать его из своей памяти навсегда. За последними размышлениями мое мнение о дальнейшей жизни вновь поменялось. Та мысль о смерти от заболевания, которая грела меня еще мгновение назад, теперь казалась такой скучной, долгой и затянутой, что у меня от злости задергались веки. Кто знает, когда неведомая болезнь решит забрать меня? К чему ж откладывать прекрасно-сладостный момент. Нет, нужно пеокончить со всем этим побыстрее. В следующий же момент я упираюсь локтями в кровать и переворачиваюсь на бок, на миг повиснув над полом, смотрю вниз, а после падаю на плитку. Боль уже привычно разносится своему проводнику, но теперь в ней есть что-то приятное. Я смеюсь в истерической агонии, лежа полностью голой на холодном больничном кафеле. Сокращаю ослабшие мышцы и встаю на четвереньки. Ненависть во мне к самой жизни дает силы на примитивные, но уверенные, главное - постоянные движения. Я ползу в сторону окна и цепляюсь за батарею. Опираясь на подоконник и батарейные трубы, у меня даже получается встать. Трясущейся рукой я распахиваю пластиковое окно, и тут же теплый ветер обдает мое лицо. Взбираюсь на подоконник и сажусь, вывесив свои ноги наружу. Солнечные лучи щекочут кожу и согревают тело. Глаза опускаются вниз, внутри все голоса замирают, съежившись в комок, но меня постигает разочаровние. К сожалению, спрыгнув с такой высоты, я не погибну, но получу несколько переломов, что сделает мою жизнь еще более жалкой. Я откладываю мысль о самоубийстве на более подходящий момент и решаю просто насладиться погодой, стараясь не думать о Сэме и Нике. Где-то снизу раздаются голоса людей, меня замечают. Класс, хоть чем-то обратила внимание... Видя их панику и беспокойство, невольно становится смешно, и я разряжаюсь звонким смехом, в котором фальши было так же много, как и лицемерия в лицах собравшихся под моим окном. Сидя совершенно голой в оконном проеме своей палаты, я вдруг почувствовала себя чертовски свободной, будто бы больше никто не управляет мною, чувство превосходства над всеми этими людьми легко поместилось в груди. Все они - лжецы. Губы скорчили улыбку. Теперь я не стану врать, не буду притворяться, а главное – любить. Со стороны прикрытой двери покатились голоса, и с каждой секундой они становились все ближе. В последний раз я обвела взглядом прекрасную картинку, а после вдохнула полной грудью, набрав легкими до отказу прохладного, свежего воздуха. Его пьянящая ясность и трезвость опустили боль в душе и даровали спокойствие. Дверь комнаты распахнулась, и вбежали санитары. Они схватили меня под руки и что-то вкололи. Последнее, что я успела запечатлеть в сознании – потрясенный вид Анны, она в момент моего «задержания» как раз принесла завтрак, который, судя по звуку бьющегося стакана, вскоре оказался на полу. *** Вокруг меня летали двери, проносились поезда и завывали ветра. Сознание походило на скомканный листок мыслей, идеи в котором не могли толком структурироваться. Все ходило ходуном, меня, такое ощущение, напичкали сильнодействующими наркотиками. Спустя минуты, или, быть может, даже часы бреда, организм справился с остатками успокоительного, последние его молекулы окончательно растворились в крови, а после успешно вывелись. Наконец, я начала ощущать свое тело, свои руки и ноги. У меня зачесался нос, и тут же появилось желание дотронуться до него рукой, но что-то сдерживало все движения. Приподняв с усилием голову, я могла видеть ремни, которыми, тело повсеместно привязывалось к кровати. Сказать, что меня это поставило в ступор – не сказать ничего. Сделав пару резких попыток вырваться, я могла убедиться в той силе, с какой новой клетка фиксировала своего пленника. Тогда мне пришло в голову кричать, чтобы быть услышанной. Раньше меня бы сдержал страх, но сейчас было плевать на все здравые мысли; нос невыносимо сильно зудил. Вскоре по направлению к палате послышались шаги, которые по какой-то причине на фоне остальной шаркающей волокиты очень выбивались. Дверь приоткрылась, и на пороге показался человек лет сорока в белом халате. Его волосы едва успела тронуть седина, а в глазах еще блестел юношеский азарт и живость. Весь образ источал нерушимое спокойствие и некую харизму, присущую людям с сильным характером и железной выдержкой. - Здравствуй, Сара, - обратился мужчина ко мне, зайдя внутрь комнаты, при этом закрыв за собой дверь. Я ответила лишь холодным молчанием на его приветствие. Очевидно, человек готовился к подобной реакции, а потому практически сразу продолжил. - Мне абсолютно неинтересно, что побудило тебя вести столь неосмотрительный образ жизни. Хотела ли ты покончить с собой или просто подурачиться. В этой клинике мы не допускаем подобного поведения. Нам не нужны «несчастные» случаи, подрывающие авторитет заведения в рамках штата. Наша задача состоит в том, чтобы лечить любых больных, даже если они не дружат со своей головой. Надеюсь, ты понимаешь, что выпустить тебя до полного выздоровления было бы рискованным шагом для нас. Сара, я хочу, чтобы ты пообещала, что подобных инцидентов больше не произойдет, тогда, как только мы убедимся в твоей адекватности, ты новь получишь возможность свободно передвигаться. До меня тут же дошло, что передо мной стояла какая-то важная шишка. А этот факт теперь лишь подстрекал во мне желание... желание поиграться с огнем. - Мне просто стало жарко, - возразила я, натянув маску невинности. - Очень интересно, – проговорил доктор, глядя прямо мне в глаза. - Моя помощница должна была уведомить тебя о возможном диагнозе, связанном с сердцем, – при этих словах мужчина подошел вплотную ко мне и расстегнул пару пуговиц на покрывающей меня теперь рубашке. Пальцем он коснулся моей груди, ее левой части, указывая на сердце. Но после тут же отошел и встал против окна. Высокомерие, с которым он смотрел на все окружающие его вещи и на людей, казалось, уже тесно укоренились в образе его личности. - Да, она мне все рассказала, – соврала я, хотя о сердце не было сказано ни слова. - Тем лучше. Сара, мы не смогли дозвониться до твоих родителей… может быть, ты подскажешь нам, в чем дело? – его пристальный взгляд снова лег на меня при формулировке вопроса. - Я не знаю, где они, - холодно ответила я, стараясь не подавать обеспокоенного вида. На самом деле, мне и самой становилось не по себе при одной мысли о том, что родители совсем не звонили. Это было совершенно не похоже на них, и в мою голову постепенно лезли страшные мысли, давать силу которым, я пока не решалась… - И у тебя больше нет родственников? - с легким недоумением обратился ко мне врач. - Нет, соврала я, хотя, и понимала, что при желании они смогут установить все мое родство. Мне было страшно думать, что родители увидят меня здесь, в больнице, да еще и в таком состоянии. Отец бы точно придушил меня прямо на месте, а потому я решила лгать. - В таком случае мне придется обратиться в полицию, другого выхода у меня просто нет, учитывая обстоятельства… - подытожил он свою речь, предполагая, что, скорее всего, такая формулировка заденет меня. Моя душа дрогнула от упоминания о полицейских, но я держалась максимально непоколебимо. - Чтобы установить окончательный диагноз, нам необходимо сделать узи сердца. Сегодня в четыре часа медсестра отведет тебя на процедуру, которая определит причину твоих обмороков и прочего... – все с таким же спокойствием в голосе и взгляде объяснил он. – Что же касается этих ремней, - указал он на стяжки, которыми я была крепко притянута к металлическим трубкам каркаса кровати, - то придется еще какое-то полежать в таком состоянии. Отпустить тебя сейчас было бы крайне неразумно: кто знает, на что ты способна еще? Поэтому завтра, скорее всего, ты пообщаешься с психиатром, и, если он признает тебя социально безопасной, мы уберем все это. Надеюсь, ты меня понимаешь. - Но что мне делать, если я вдруг захочу в туалет? Мне кричать на всю больницу? – с легкой иронией в голосе заметила я. - Это ни к чему, моя дорогая. На тебя одет памперс, захочешь в туалет – сходишь под себя. Ответ врача меня буквально лишил дара речи. От наглости и тона, с каким было выдано это гениальное заявление, на моем лице появилась гримаса отвращения к вошедшему. Губы плотно сжались, не желая больше проронить ни слова. - Рад, что мы друг друга поняли. У меня тоже есть чувство юмора, как ты могла заметить, – с этими словами врач вышел из палаты, оставив меня изнывать от неловкости своего нового состояния. Теперь, когда у меня больше не было возможности двигаться, я могла только смотреть на белый потолок и фантазировать себе скорую кончину. Ради чего мне остается жить? Пусть каждый из вас задаст себе этот вопрос. И, если в голову придет хоть один убедительный мотив – сражайтесь до последнего, живите, меняйте все окружающее, ломайте стены, но не сдавайтесь. Задав себе этот вопрос, я не нашла ни одного повода. Мои родители не любят меня такой, какая я есть и всю жизнь лишь хотят подогнать под какой-то из своих шаблонов, все близкие люди, появляющиеся в жизни, лишь кромсают мою душу, играются моими чувствами, а после бросают, как ненужный хлам. Я устала доверять себя «чужим», устала верить и разочаровываться, мне страшно вновь слышать фразы «люблю тебя» и «вместе навсегда». Ох, если бы только существовала степень инвалидности за душевные шрамы, я бы получу максимально возможную… Вновь оставшись наедине со своими мыслями и чувствами, я все больше понимала неотвратимость будущего разговора с родными, а предполагаемые его последствия губили во мне и без того слабое желание выйти снова в мир. Меня радовало только одно – порабощенная родительским контролем, я, возможно, больше никогда не вспомню о Сэме. Скрученная их наставлениями и приказами я вскоре превращусь в существо, которое они так стремятся назвать своей дочерью. У меня пропадут свое мнение, идейность и личный вкус. С этих пор любое действие, сделанное мною или же наоборот несделанное, будут основываться только на их умозаключениях. Рабская жизнь, которая уготована мне недалеким будущим, призвана навсегда оставить Сару в прошлом, если только… я не решусь ее покинуть раньше… Я не забыла также и об Адаме, его решимость спасла мою жизнь, хотя тут он больше выступает в роли виновника. Главная его заслуга состоит в том, что он не бросил меня в трудный момент. Не бросил дважды… Он хороший парень и, надеюсь, ему повезет в этой жизни больше, чем мне. Страшно видеть в нем бескорыстно действующего человека, я боюсь снова ошибиться с анамнезом… Неверно составленное мнение о людях уже дважды разбило мне сердце и жизнь. Теперь, когда я вдоволь напилась прекрасного дурмана человеческих чувств, становится тошно думать в позитивном ключе о мире, где я живу. Каждый сраный день сотни тысяч бессердечных послов вырывают сердца живых, любящих людей, превращая тех в постоянных рабов удручающих воспоминаний. Глаза в очередной раз противно закладывает слезами, но сейчас у меня даже нет возможности их смахнуть. Вскоре моя грудь ощутила на себе горячие удары увесистых капель. Я просто хотела быть счастливой, как все. Признаться, такой я себя и считала до последнего… *** Время тянулось катастрофически медленно, и я постоянно концентрировалась на этой мысли. Напротив кровати висели часы, с трудом изогнувши свое тело, я могла видеть время, точнее будет сказать, его стационарность. Часовая стрелка, казалось, сломалась и навсегда утратила возможность двигаться. Третья на моей памяти палата оказалась и самой тошнотворной. Если убрать из внимания тот факт, что меня привязали к кровати, то минусов была просто тьма. Самый основной – одиночество. Палата, рассчитанная на одного человека, не могла не казаться ужасно враждебной. Складывалось ощущение, что до меня здесь не было абсолютно никого. Все окружающие предметы указывали на строгость атмосферы: здесь не было творческих отступлений дизайнеров, мелких шалостей детских ручек или какого-нибудь уютного домашнего обрамления стен. Помещение выглядело, как офисный кабинет, переделанный под строгую прагматичность медицинского учреждения. Во втором часу из-за стены начали доноситься мерные постукивания, будто бы кто-то бросал в стену баскетбольный мяч. Каждый раз меняя силу удару и их периодичность, человек за стеной, видимо, пытался свести меня окончательно с ума. Я поклялась сама себе, что, освободившись, непременно выскажу этому гению, какого я мнения о нем. В сорок пять минут третьего меня одолел интерес, и заключался он в одном простом вопросе: смогу ли я освободиться от кожаных ремней? Помню, еще будучи ребенком, я наблюдала в фильмах за людьми, которые в аналогичных ситуациях моей умудрялись высвободиться. Для этого достаточно было только максимально ослабить и растянуть их. Вызов был принят, и я стала изо всех сил напрягать руки, одергивая ими ремни. Спустя двадцать минут появились первые результаты – плотность прилегающей утяжки значительно уменьшилась, рука могла свободно скользить вверх и вниз параллельно телу, а также отходить от него на пять - восемь сантиметров. Видя, как скоро продвигается работа, во мне загорелся азарт. Еще не придумав, что мне принесет стремительно приближающаяся свобода, я ничуть не сбавляла темпа, а также не чувствовала усталости и боли от натирания кожаного ремня. Через полчаса должна была прийти медсестра. Этот факт придавал все новых и новых сил моим затекающим рукам. В своих извиваниях на кровати я походила на змею, которую ухватили за хвост. Простынь очень скоро полностью выбилась из-под меня, а подушка свалилась на пол. Со страхом я поднимала свою голову и смотрела в сторону двери, мне все чудилось, будто бы кто-то идет ко мне. Каждый шаг за дверью воспринимался мозгом, как призыв к окончанию всякого рода деятельности. Я тут же замирала и вслушивалась. Но, удостоверившись в том, что никто не собирается навещать палату, я давала рукам отмашку. Наконец, в пятьдесят минут, собрав последние силы на рывок, я услышала заветный треск. Это пошел по швам старый кожаный ремень. Звук тут же придал мне столько энергии, что повторила движение, и вновь рваный гул пронесся по палате. На этот раз рука почувствовала небывалую свободу, ремень будто бы уступил сразу несколько сантиметров. Потянув руку на себя, я без труда смогла ее вытащить. - Отлично, - прошептала я. – Осталось дело за малым. Освободившейся конечностью я с усердием, но все же смогла снять лямку с правой руки. Теперь, когда руки были свободны, у меня довольно просто получилось освободить шею и приподняться. Затекшее тело охотно приняло сидячее положение. Движения сопровождались хрустом всего, что только было во мне. В конце концов, у меня, к величайшему наслаждению, получилось потянуться. "Господи, как же мне этого не хватало. Только теряя возможность потягиваться, мы понимаем, насколько же были неблагодарны этому движению, оставляя его недооцененным" – пронеслось в моей голове. Часы показывали ровно четыре, сестра обещала прийти с минуты на минуту. Схватив концы ремней на ногах, я быстро освободила сначала левую ногу, а потом и правую. В голове еще не созрел план дальнейших действий, но сердце подсказывало, что будет весело. Вскакиваю с кровати и оглядываюсь. Все тумбочки обобраны, на них нет ничего постороннего. Голая мебель и не больше. В шкафу ничего полезного. Легкими, крадущимися шагами я оказываюсь у двери и приоткрываю ее. Через образовавшуюся щель удается разглядеть коридор. Людей здесь гораздо меньше, чем в терапевтическом отделении, и вид у них всех крайне болезненный. На стене коридора большими красными буквами написано «Кардиологическое отделение», а также предоставлен подробный план этажа и здания в целом. Практически безостановочно туда-сюда снуют медсестры и врачи, пациенты же больше похоже на сонных мух и в большинстве своем передвигаются медлительно. Их кожа бледна, а лица ссохшиеся и впалые. В последний раз бросив взгляд на часы, я ловлю себя на мысли, что уже пять минут пятого. Нужно срочно покинуть палату, пока еще не поздно… Толкнув рукой легкую дверь, я покидаю свою палату и спешу в сторону лифта. Тело невольно сжимается от напряжения, кажется, что все присутствующие устремили свое внимание только на меня. Быстро перебирая ногами, стараюсь не задерживать взглядов на персонале. Адреналиновый всплеск растекается по венам. Но это легкое безумие приносит мне только радость. Я улыбаюсь, гордясь за саму себя. Отныне жизнь, видимо, будет иметь смысл только тогда, когда уровень безумия в ней станет заглушать боль прошлого. С каждым шагом мои движения становятся все увереннее. Единственное, что приносит дискомфорт – подгузник, да, к такой перемене невозможно быть готовой. Ох, как бы мне хотелось сейчас сбросить его и перебраться в СВОЕ нижнее белье… Довольно скоро получилось добраться до лифта, при этом особых подозрений к своей персоне, как мне показалось, я не привлекла. Неудобная больничная одежда сильно натирала все места сгибов, мешая передвигаться быстрее. Кроме того, я заметила, что подобная спецовке одета только на меня. Почувствовав себя белой вороной, мне ещё сильнее захотелось покинуть отделение. Очутившись внутри лифта, я решаю, не теряя времени на формальности вроде одежды и телефона, бежать из больницы. Единственным возможным камнем преткновения мог бы стать охранник, но он довольно стар, да и к тому же не думаю, что его «занятая» особа будет противиться обычной прогулке пациента в парке, особенно если так сказал врач... Двери лифта закрылись, и я в компании нескольких больных и одного санитара спустилась на первый этаж. Трезво оценив ситуацию, мне показалось логичнее выйти самой последней из лифта, чтобы минимизировать возможность привлечения внимания к себе. Когда все вышли, я робко выглянула, а после, убедившись в полнейшем безразличии окружающих, бодро зашагала к выходу. В голове уже крутилась радостная мысль о том, что я в очередной раз успешно бежала, когда мои глаза сообщили мне пренеприятную новость – на вахте в этот раз сидел «зеленый» новичок. Подойдя ближе, я не могла не разглядеть, с каким вниманием он осматривал всех посетителей и пациентов. - Так, Сара, успокойся, – пыталась я заговорить свои трусливые эмоции. – Веди себя, как ни в чем не бывало. Будто бы каждый день тебе приходится гулять в парке перед больницей. Я наполнила легкие воздухом до отказа и решительно шагнула в сторону выхода. Подойдя вплотную к турникету, вся я почувствовало на себе пристальный взгляд охранника. Я с трудом удерживала себя в руках. - Мне нужно выйти, - обратилась я к мужчине, сидевшему на посту охраны. - Да что ты говоришь, это твоя прихоть? – ехидно спросил меня он. - Мне разрешил врач, - стараясь не сбавлять уверенности в голосе, заметила я. На секунду мне показалось, что охранник был готов меня выпустить, но какое-то неведомое чувство сомнения остановило его попытку сделать турникет активным. - Как, говорите, зовут врача, - пристально глядя в мои глаза, поинтересовался он. - Я не называла его имени… честно сказать, не совсем помню его… - Даже так, - ухмыльнулся он. – Обожди пару минут, я скоро подойду, - с этими словами охранник встал со своего места и направился в неизвестном мне направлении. Я отчётливо видела, как он объясняется с одной из медсестер, при этом его жесты были обращены в мою сторону. Лицо девушки регулярно менялось по ходу рассказа охранника, оно источало изрядную долю удивления. Должно быть, то шмотье, в которое меня облачили, вызывало недоверие, если не сказать больше... "Сомнений быть не могло, меня раскусили" - эта мысль холодной струей воды посетила мое разгоряченное сознание. Я оглянулась вокруг, чтобы убедиться, что никто не наблюдает за мной. Выждав момент, когда, как мне казалось, все были заняты своими делами, я прошмыгнула под турникетом. Сердце безумствовало в груди в этот момент. Открыв дверь на выходе, я вырвалась наружу. Резкий порыв ветра тут же обдал все мое тело так, что с трудом удалось удержаться на ослабевших ногах. Я бросилась в сторону парковой зоны больницы, надеясь там перелезть через забор и незаметно скрыться. Встречающиеся по пути люди с тревогой в глазах смотрели на меня, да их и легко было понять: запыхавшаяся девушка с бешенным огнем в глазах, несущаяся в сторону парка в больничном нижнем белье, которое больше ни с чем нельзя было спутать. На руках красовались красные, кровяные отметины от перетягиваний ремнями, они еще больше дополняли всю странность юной персоны. Их удивление и даже легкий страх смешили меня. Погода на улице стояла далеко не типичная для данного времени года. Ветер разыгрался не на шутку, а в небе повисли серые грозовые тучи. В моей пижамной экипировке становилось прохладно, но бег и адреналин, кипящий внутри, не давали замерзнуть. Началась парковая зона, люди, наблюдавшие за изменениями в погоде, собирались уходить, предвкушая скорую игру стихии. Но мне это было только на руку: меньше глаз - выше возможность успешного побега, хотя, как мне кажется, он уже удался на славу, однако не буду загадывать. Достигнув нейтральной зоны, на которой, как мне виделось, вероятность быть пойманной крайне низка, я присела под дубом отдышаться и переждать дождь. Деревья надежно скрывали мое истощенное тело, а серый дизайн белья не выделялся резкой точкой на горизонте. Бояться было нечего… Откинувшись спиной на ствол массивного дуба, я решила перевести дыхание и одновременно задумалась над своей дальнейшей судьбой. Куда мне идти? Что ждет меня дальше? Как на все отреагируют родители? Эти вопросы занимали все мое сознание. Нельзя назад в больницу – там полиция. Нельзя домой – вероятно, родители уже там. У меня отсутствуют деньги, чтобы посетить вновь дом на берегу, но даже если бы они были, я бы ни за что вновь не вернулась в него. Отсюда следует одно простое заключение – мне больше некуда идти. А между тем, дождь все усиливался и стучал с каждой секундой все более ожесточенно по листьям старого дерева. Ветер громом завывал высоко в небе, так что сложно было различить даже собственные мысли. Я выглянула из-за дерева, чтобы убедиться, что за мной нет погони, что меня не хватились. Уверенность в том, что мне ничего не грозит, полностью затмила собой всякую осторожность. Взгляд опустился на больничное крыльцо – там было тихо, затем он переместился на окна больницы, тщательно изучая каждое из них с неподдельным волнением, а после пробежался по мокрым дорожкам, пронизывающих парк точно капиллярная сеть большого организма. "Кажется, до них еще не дошло" - подумала я. – "Значит, есть время…" Уже отводя свой взор от корпуса больницы, мой слух выловил отчетливые мужские голоса. Внутри все тут же сжалось в комок. Вновь выглянув, я заметила санитаров в синих куртках – они внимательно обшаривали территорию парка, заглядывая за стволы деревьев, а также поглядывая сквозь решетчатые прутья забора. Руки глупо и безотказно затряслись под кнутом страха. Глубже втянув шею в легкую ткань пижамы на мне, я зажмурила глаза всего на момент. Тяжелый вздох, а затем и выдох последовал за этим действием. Сейчас у меня есть два варианта: первый заключается в том, чтобы сидеть здесь и ждать, пока меня найдут, но есть и второй – перелезть через стоящий в нескольких метрах от забор и получить полную свободу со всеми вытекающими. Нет, при таком раскладе меня не придется долго упрашивать. Поднявшись на ноги, я уже в какой раз бросаю трусливый взгляд в направлении санитаров и, убедившись в том, что они еще достаточно далеко, чтобы заметить меня, кидаюсь к металлическому забору. Упираясь ногами в его прочные перегородки и цепляясь руками за конусообразные выступы перекладин, у меня мало-помалу получалось взбираться. Мокрый от дождя забор представлял из себя крайне неприятный объект для преодоления, поэтому приходилось напрягать все свои мышцы, чтобы удерживать себя, а также не соскользнуть вниз. Вдруг я почувствовала легкий укол в области сердца, рваная дрожь скользнула по груди, но вот он повторился, а затем и еще раз. Из легкого он постепенно перерастал в умеренную, но после в тянущую боль, от которой из глаз вмиг закапали слезы. Противная боль опухолью засела в груди, причиняя мне страшное неудобство. Ожидаемо, начали посещать мысли о том, чтобы сдаться, потому что терпеть стало уже просто невыносимо. Но я продолжила восхождение. С каждым новым усилием все более немели руки, превращаясь в древообразные сучки, хрупкие, ломкие и слабые. Дыхание сбивалось, мешаясь в сплошной сиплый стон, подкрепленный редкими порциями кашля. Очень оперативно проклятая усталость добралась и до глаз, я ощутила на себя всю губительную силу той «возможной» болезни, о которой мне так проникновенно поведал врач. Теперь-то я понимаю, что со мной происходит, - прошипела я, уже окончательно теряясь от ввинчивающихся, точно саморезы в живое тело, позывах боли. Позади меня раздался крик, в нем ясно читалась тревога. Но не прошло и пяти секунд, как его повторил уже кто-то другой. Мне стало абсолютно понятно, что санитары заметили меня и теперь бегут в мою сторону. Нет, я не видела этого, но чувствовала всем своим нутром. Я замерла, подобно ленивцу на ветке, чтобы собрать силы в заключительный рывок, который бы поднял меня над забором и позволил скрыться. На этот раз, грудь буквально рухнула под шквалом все новых импульсов, я вскрикнула и дернулась наверх, уже с трудом держа открытыми свои глаза. Но моя рука промахнулась мимо выступа забора, который находился всего в паре сантиметров от неверно определенной мною точки. Тогда мое сознание уже окончательно погрузилось во тьму. Тело на долю секунды повисло в воздухе, ветер обласкал мои волосы с легкой небрежностью, при этом даря мне сладкий покой, и в следующую секунду я рухнула на землю, уже не ощущая боли и эмоций. В этот самый момент ко мне подоспели люди, окружив меня плотным кольцом. В воздухе поднялся гул и крики.