Лекарство от смерти

Перед моими глазами раскинулась бескрайняя гладь неба. Его чарующая синева, местами походящая на гладь океанских волн, заставляла трепетать весь внутренний мир. Вот, я парю ней, пролетая над громадами городов, над бескрайними полями и необъятными глубинами океана. Лицо приятно обдувает свежий, насыщенный кислородом воздух. Он наполняет меня жизнью. Кровь внутри меня приливает к коже, отчего становится тепло и комфортно. Я чувствую себя настолько живой, настолько легкой и свободной, какой не ощущала себя еще ни разу. Опустившись на землю в золотом поле ржи, я, не спеша, прогуливаюсь по его простору, ловя руками каждое дуновение ветра, каждое касание случайного колоса моих рук. Солнце уже отливает розовым блеском, спускаясь медленно, но верно, за хребет грозных гор. Еще какие-нибудь минуты, и все погрузится в дивный вечерний покой. Но тот миг, что я застану перед выступлением тьмы, будет достойным самой щедрой награды за красочность своего бытия. Пара прекрасных ткачей в спешке заканчивают последние приготовления своего жилища. Их мерное и спокойное постукивание пронизывает все окружающее такой родной энергетикой, при которой чувствуешь себя частью всего это торжества. Ты вспоминаешь о родстве человека и природы и вскоре понимаешь, что вот он – твой дом. Каждый мой шаг сопровождается небывалой легкостью и стройностью. Перед ногами порхают чудесной красоты бабочки, постепенно хором завывают цикады, пока еще робко, но с каждой секундой набирая все больше уверенности. В колючих кустах снуют перепела и куропатки, трусливо прячась от нежданного гостя. Внезапно вдалеке будто бы что-то промелькнуло. Темный силуэт появился в легкой дымке поднимающегося тумана. В себе последний медленно укрывал все живое бархатным ковром, заволакивая растительность и животных. Он был, своего рода, предвестником приближающегося мрака. Туман наступал на меня, становясь все ближе. И неведомая дрожь охватила мое тело. Это был не страх и даже не холод, а скорее предвкушение чего-то нового. Приятная мысль грела мое тело и душу. Я двинулась вперед и вскоре оказалась внутри туманного мира. Здесь все было пропитано сонливостью, смешанной с атмосферой сказочности. Немного поколебавшись, я, наконец, пошла дальше. Вдалеке мои глаза поймали черное изваяние, угольную точку на ватном полотне белоснежного вида. Всю меня занимал вопрос о том, что же находится впереди. За плотной стеной тумана мне больше не приходилось слышать трели насекомых и хлопанье крыльев птиц, вокруг меня отныне селились только мистика и безмолвие. Оглянувшись назад, мне пришла в голову на миг идея развернуться, чтобы отступить, но, пересилив себя, я все же двинулась дальше. Точка впереди становилась все мрачнее, и, казалось, она также стала двигаться в мою сторону. Чем ближе мы становились с существом, тем отчетливее мне приходилось слышать его тяжелые шаги и сильное дыхание, походившее местами на гул паровоза. В такой момент любому могло бы показаться, что создание представляет собой опасность, но эта мысль миновала меня. От неизвестного я чувствовала только величие, достоинство и необъяснимое спокойствие. Эта была не глупая тварь, способная броситься бездумно на любого в дикой, первобытной ярости, но умное, прозорливое существо, наделенное даром мыслить и чувствовать, как человек… Когда между нами осталась всего каких-нибудь пара метров, я остановилась, вытянув руку вперед. Закрыв глаза, мне пришлось полностью положиться на свою интуицию, которая твердила, что опасаться нечего. Потянулись самые сложные и напряженные секунды в моей жизни, рука ощущала холод, опустившегося вечера и влажность пропитанного запахом ночи воздуха. По спине пробежала легкая дрожь, но в сердце трепетал огонек. Вдруг послышались тяжелые шаги, будто бы по земле отбивают кувалдами. Мощное дыхание стоявшего передо мной создания погружало в забытье все остальные звуки этого и без того смиренного места. Существо олицетворяло творца, образ матери-природы, став голосом этого мира и его таинственным защитником. Кончиков моих пальцев коснулось теплое, даже жаркое дыхание существа. Значит, оно все-таки живет, а не является плодом моего воображения, – пронеслось в моей голове. Хотя, я и ощущала всю близость своего пребывания рядом с существом, мне было до того страшно открывать глаза, что об одной только этой мысли колени начинали трястись. В следующую секунду рука почувствовала мягкий толчок. Такой легкий и выверенный, какой могло себе позволить только существо, наделенное разумом. Я раскрыла ладонь и протянула ее вперед, тогда она коснулась чего-то мягкого, но в то же время твердого, как стена. Глаза были больше не в силах находиться в неведении и потому открылись. Наконец я увидела таинственного стража ночи, посла природного творца и душу мира, какая показывается только тому, кто способен ее разглядеть. Передо мной стоял, вытянувшись в полный рост, с грацией не свойственной такому размеру существа, мустанг. Конь был поистине исполинских размеров с ростом не менее двух метров. Он был огромен - таких не видел ни один коневод. Я потеряла дар речь при виде подобной мощи и невольно попятилась, отстранив свою руку от широкого лба лошади. Черный, как ночь, жеребец стоял недвижимо и смотрел прямо мне в глаза. В его взгляде читалось полнейшее умиротворение. Мое появление его ничуть не смущало, но, напротив, привлекало. Дикая лошадь, видимо, никогда не видевшая человека, теперь пыталась понять, как же ей поступить, а это качество, как я уже говорила, присуще только высокоразвитым существам. Я не могла поверить тому, что видели мои глаза. Грива мустанга по своей длине не уступала самой царственной фате, какую только мог бы себе вообразить мой искушенный читатель. Его тело было венцом творения природной мысли: стройные ноги, подтянутые бока, крепкая, мускулистая шея и вытянутая голова с крупными, понимающими глазами. Казалось, моя реакция ничуть не удивила мустанга, он сделал шаг мне навстречу, будто желая что-то сказать. Опустив свою голову на уровень моей груди, он легко боднул меня как бы говоря: « Тебе нечего бояться» Чтобы не упасть, мне пришлось схватиться за его шею. Конь, как мне показалось, приглашал меня сесть. - Ты этого хочешь? – спросила я и, не надеясь услышать ответа. – Никто и никогда не смог бы укротить тебя по своей воле, так почему же ты позволяешь мне разделить с тобой этот вечер? Мои глаза вновь глупо уставились на мустанга в ожидании хоть какого-нибудь знака, но конь лишь внимательно смотрел на меня тем взглядом, в котором можно было бы прочесть больше, чем в сотнях книг. - Что ж, - робко произнесла я, обходя Тьму (так я решила назвать его) с правой стороны. Черные бока мустанга отливали серебряным блеском в ярком лунном свете. Ночь стояла поистине волшебная: туман постепенно расползался, освобождая место для новых ночных представлений природы. Подул южный ветерок, наполнив бездыханное поле горным воздухом. В глазах мустанга я увидела отражение звезд и, казалось, что они располагаются в них, подобно созвездиям в космосе. Под ногами что-то сверкало: сначала только в одном месте, затем сияние повторилось чуть поодаль, а позже, как по приказу дирижерской палочки, все поле вокруг разразилось светом изначально тусклых, но вскоре все более ярких светлячков. Этот свет очень быстро получил поддержку от всеугнетающего пения цикад. Его, в свою очередь, дополнили прерывистые посвистывания чибиса. Все вместе эти звуки стали песней, разносившейся на сотни метров вокруг. Это представление успокаивало... Вот я подошла вплотную к жеребцу и положила руку на его черный бок, по телу животного тут же про нервная дрожь, однако спокойствие оставалось. Тогда я провела кончиками пальцев по его шее, стараясь привыкнуть к мустангу. Он лишь фыркнул и слегка закинул голову, так что косы гривы запрокинулись назад. В следующую секунду Тьма подмял под себя ноги и опустился на землю, теперь у меня легко получилось бы влезть ему на спину. Не теряя времени попусту, я закидываю ногу на мустанга, при этом обхватив крепко его шею. Довольно быстро получается оказаться на его спине, и вот он поднимается, мы поднимаемся. Глядя вниз на удаляющуюся из-под ног землю, меня несколько передергивает. С непривычки я с трудом удерживаюсь, захватив плотно в крохотные кулаки гриву жеребца. Робко восседая сверху этого исполина, мне вскоре начинает казаться, что мы становимся единым целым. Я чувствую его дыхание, сокращение мышц, и даже биение сердца постепенно входит в один такт с моим или же наоборот. - Вперед Тьма, - шепчу я мустангу, и он, прекрасно понимая, переходит на шаг. Удивительная картина: земля под копытами жеребца взрывается искрами света, будто бы сотни микроскопических, сказочных существ, наделенных способностью фосфоресцировать, пробуждаются ото сна под грузными шагами величественного исполина. Они вздымаются в небо и смешиваются в единый образ природного гения вместе со светлячками и звездами. Сияние разливается живописной рекой. Проходит время, и Тьма сменяет шаг на рысь. Мы быстро движемся в сторону окончания полевого круга - туда, куда заходит солнце, в кромешную тьму. Я чувствую всю мощь мустанга: силу крепких ног, стук искромётных копыт, сокращение диафрагмы и даже полет мысли… Мы находимся на одной волне, обуреваемые аналогичным... - Быстрее! – кричу я и шлепаю рукой жеребца по боку. – Беги, как только можешь, несись во весь опор, не замечая земли под ногами. Пусть ветер завывает в ушах, а свет луны освещает дорогу. Повинуясь моей воле, Тьма галопом бросился вперед со скоростью, какой хватило бы за глаза, чтобы разбиться, разлететься на кровавые кусочки, неудачно выпав из "седла". Он был полон сил и энергии, в его ногах заключалась божественная мощь, раз за разом отрывающая нас от земли, подобно пушинке. Мои волосы, а также грива мустанга развевались на ветру, как языки пламени. Наши тела сплелись в единый узел, организм, существо. Возникла странная связь, какая бывает между всадником и мустангом, отношения, которых строятся на уважении, но не на подчинении. Где-то сверху над нами пробуравил воздух стрелою орел – олицетворение свободы, грации и величия. Сейчас мы были с ним наравне. Я взяла направление прямо за гордой птицей, и мустанг помчался, ничуть не отставая от парящего силуэта. Его тень в лунном свете неслась по земле с быстротой выпущенной из оружия пули. На очередной клекот орла, я отозвалась криком, радостно смеясь, преисполненная сказочностью момента. Мне казалось, что ноги мустанга вот-вот оторвутся от земли, и мы взлетим вслед за птицей. Тьма был настоящим Пегасом... Довольный мустанг бодро заржал, не сбавляя при этом скорости. Вдалеке медленно, но верно стал вырисовываться обрыв, чем ближе мы приближались к нему, тем величественнее он становился. С каждой секундой я понимала, что его глубина насчитывает не один десяток метров. Это был каменный уступ, уходящий вниз так глубоко, что скалолазу потребовался бы минимум день, чтобы достигнуть его вершины. Мертвая, песчаная пустошь с протянутой тоненькой ниточкой водного пространства – вот, что скрывал в себе обрыв, уходящий на сотни метров вперед и переходящий где-то на линии горизонта в хвойный лес. Тогда я одернула мустанга, сжав ногами ему бока, а также потянув на себя его гриву, вслед за которой двинулась голова. Тогда, врываясь копытами в рыхлую около пустынную землю, Тьма остановился и шумно фыркнул, выражая свое недовольство от остановки. Мы встали всего в каких-нибудь десяти метрах от пропасти. Я чувствовала, как бешено колотилось могучее сердце, пульсировали вены, гудела грудь. - Дальше дороги нет, мой друг, - сказала я с нежностью, крепко припав щекой к шее животного. Мустанг не издал и звука. Тогда я повторила свои слова, и на этот раз ответ последовал. Послышалось недовольное фырканье, конь нервно ударил копытом о землю, подняв завесу песчаной крошки. - Прости, если обидела тебя, но расстояние до противоположной стороны мучительно непреодолимо... В следующую секунду Тьма мотнул головой, вырвав конец гривы из моих хлипких рук, он ясно дал понять, что моя трусость его оскорбила. Мустанг толкнулся передними ногами и встал на дыбы. От неожиданности я не успела схватиться вновь за гриву и, прочертив рукой по матово-выжженной спине, упала на землю, подняв облако были. Спину тут же парализовало, а из плотно замкнутых губ вырвался резкий, хрипящий кашель. Пальцы стиснулись в кулаках, сжимая под собой песок. Еще с минуту меня одолевал сильный кашель, прежде чем получилось сделать ровный, полноценный вздох. Я приподнялась, чтобы найти взглядом мустанга и увидела, что он, повернувшись спиной, уходит вдаль. Расстояние между нами увеличивалось со всевозрастающей скоростью. Превозмогая боль и тяжесть внизу живота, я встала. Только теперь до меня дошло: попыталась поставить в свои ничтожные человеческие рамки величайшее творение природы, усомнившись тем самым в гениальности ее работы, а так же в силах самого создателя. Мустанг все сделал правильно: трусливый человечишка, не верящий в себя и свои возможности, никогда не будет править столь могучим существом, в противном случае это обернется позором для второго. Мустанг ошибочно поверил в то, что я такая же вольная, как и он, что у меня нет страхов и ограничений. Я подвела его… И теперь, чтобы вновь завоевать его доверие, нужно сделать что-нибудь безумное, опасное и рискованное - то, на что «обычный» человек никогда бы согласился. Забыв о боли в спине, я побежала в сторону Тьмы. Нас разделяло уже больше сотни метров, и мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы нагнать его. Я кричала ему вслед, но конь не поворачивался. С гордым и непоколебимым видом он двигался прочь, однако все еще не переходил на рысь, как бы давая мне вторую попытку - возможность все исправить… Через десять минут беговой терапии у меня все же получилось нагнать мустанга. Я встала прямо поперек его пути, полная решимости признать свою ошибку, а также исправить ее. - Ты, верно, думаешь, что я не достойна обладать тобой? – начала я, перед этим хорошенько отдышавшись после забега. Мустанг остановился, а в его глазах мне удалось прочитать интерес и внимание. Я все больше убеждалась в том, что человек – не единственное существо, по крайней мере, на этой планете, наделенное даром мыслить и принимать решения, исключая «инстинктивное» поведение, доставшееся нам от предков. – Позволь мне доказать тебе обратное и, поверь, ты не будешь разочарован во мне… - касаясь лба мустанга холодной не то от температуры, не то от волнения ладонью, просила я. Тьма вновь фыркнул, но в этот раз этот звук был вызван скорее одобрением и прозвучал очень даже обнадеживающе. Он положил свою голову мне на плечо, дыхание его было настолько оглушительно громким, что у меня помутнело в глазах. В ответ я лишь обхватила его мускулистую шею и улыбнулась с видом неподдельного счастья. Мои пальцы еще не успели привыкнуть к бархатной коже жеребца, как он вновь пригласил меня сесть. Взобравшись на спину, я почувствовала себя способной свернуть горы. Настолько сильно у меня получилось закрепиться в новом образе. Покрепче сжав гриву, я направила мустанга прямо в сторону обрыва. Скакун под моим смелым командованием вскоре перешел на галоп, и вновь мы неслись, подобно вихрю самого буйного ветра, становясь одним единым с этим величественным созданием, олицетворявшим в себе те качества, до которых многим из нас, людей, так никогда и не получится добраться… И вот мы снова покинули территорию поля, кончились и яркие огни свечеобразных насекомых, заглушились вдали цикадные песни, а ветер, до этого бросающийся на нас спереди и замедляющий скорость, теперь попутно дул нам в спины. Словом, ничего больше не мешало осуществлять безумную идею. От скорости у меня слезились глаза, но я продолжала уверенно сидеть, не отвлекаясь на это. Теперь до обрыва оставались каких-нибудь десять метров - это расстояние Тьма осилит в три прыжка, и я лишь сильнее «пришпорила» его. - Все получится, – шептала я. И вот настал ключевой, щепетильный момент. Последние удары копыт пришлись на потрескавшийся от времени и ветров оскал утеса. Мы взмыли в небо, прорезая черной тенью, его пространство. Сзади послышался звук отколовшейся глыбы – это разрушился старый выступ седого утеса. В момент тело скакуна сжалось подобно самой жесткой пружине и также скоро выпрямилось с импульсом реактивного двигателя. В процессе полета время приобрело совершенно другую форму: те пару секунд, которые должна была занять эта бешеная в своих стремлениях переправа, потянулись, как в замедленном видео. Над пропастью повисло безмолвие, еще не прерванное рокотом падающей громады. Я бросила быстрый взгляд на простирающуюся под нами бездну, но в нем теперь не отражалось ни капли страха. Я ощущала лишь потрясение, вызванное невероятностью своего положения. Еще пара-тройка метров свободного падения, и копыта мустанга вгрызутся в скалистый край выступы с противоположной стороны, замерев в предвкушении этого момента, я вся втянулась и покрепче сжала гриву в пальцах. *** Постепенно прихожу в себя. В глазах появляется движение, затем оно повторяется, и вот они раскрываются. Не понимаю, что происходит, почему все снова размыто, а голова противно ноет от тянущей боли. Вялые движение языка, скользящего по сухим, покрывшимся коркой губам, выдает во мне сильную нехватку жидкости. Нос улавливает знакомый запах – это «мертвый» воздух, действие бактерицидной лампы и спирта. Ни с чем нельзя его спутать, любой человек, хоть раз полежавший в больнице, узнает этот пустой аромат. Я закидываю голову назад и потягиваюсь в надежде, что легкая разминка принесет хотя бы отдаленное прояснение в глазах и сознании. Но вместо этого меня моментально сводит судорога. В памяти сразу всплывает падение с лошади, которое я перенесла совсем недавно, а может, мне все это снова приснилось. В последние дни я живу сразу две жизни: одна-моя – настоящая, а другая – та, на обладание которой, мне еще не хватает смелости… Становится все сложнее определить, что же во всем этом сон, а что - реальность. На стуле рядом мои относительно бесполезные глаза все-таки умудряются различить человеческий образ. Понять, кто же это сидит – на данный момент невыполнимая задача, ведь это просто общее смазанное пятно белого цвета с токсично-зеленого цвета верхушкой. Но так как сознание приходит в себя гораздо быстрее, чем прочее, набредает мысль о том, что неизвестный – не кто иной, как Адам. Уж его прическу я узнаю из тысячи. Губы робко растягиваются в едва уловимой улыбке. - Адам, - протягиваю я с чуть слышно. Но в ответ лишь тишина. Тогда, собрав силы, я зову вновь, еще громче. Эффект тот же. Я протягиваю руку в сторону халата Адама, чтобы потянуть его и разбудить, если он, конечно, спит. Применяя невероятную выдержку, чтобы направить онемелую, непослушную конечность в сторону белого пятна, я заставляю себя переступать через чертову слабость, а также последствия обморочного сна. Наконец, дотянувшись до халата, мои пальцы сжались на нем в кулак, а голова бессильно упала на подушку, так как шея больше не могла выдерживать статическую нагрузку. Я сделала рывок рукой, халат с непривычной легкостью скользнул в мою сторону, и послышался стеклянный звон. Что-то упало в этот момент на пол, разбившись со страшным грохотом, от которого резало уши. Грохот не остался незамеченным, открылась дверь, и в палату вошли. Я не могла прочитать их лица, но была уверена в том, что они источали волнение и страх. - Что здесь случилось? – спросил кто-то женским голосом, будто бы я могла ему дать сейчас ответ. - Дорогая, как ты себя чувствуешь? – задал мне вопрос мужчина, подходя ближе и садясь рядом на кровать. Он приложил мне свою горячую руку ко лбу, а после неутешительно вздохнул. – Ты холодна, как лед, - заметил вошедший. Дальше мужчина попросил ту вторую, видимо, ассистентку, принести какой-то препарат, насколько я могла понять, с крайне сложным названием. - Со мной все хорошо, - шепотом произнесла я, делая усилие над собой. Зрение начинало мало-помалу восстанавливаться, и мне удалось в еще недостаточно четкой картине различить улыбку на губах врача. - А ты крепкий орешек, - ласково произнес он. – Ну и хорошо, если все хорошо. Значит, идешь на поправку… - Не нужно только этого притворства… - Не понимаю, о чем ты, - замявшись, ответил врач. Теперь улыбалась я. - Мне уже известно, что я не просто больна, мое сердце, насколько я могу знать, далеко не в лучшем состоянии, – с легким безразличием и небрежностью в голосе произнесла я. Врач с шумом вздохнул. - Да,... это, действительно, так. Сара, у тебя возможная гипертрофическая кардиомиопатия. Сейчас объясню… Твое сердце ненормально увеличилось в размерах, оно растягивается, но при этом его сокращения становятся все слабее, ему все труднее перекачивать кровь по твоему организму. Первыми предпосылками такого заболевания становятся самые простые отдышки, усиленное потоотделение, затем подключаются головокружения, переходящие местами в обморочные падения, после пациентов мучают сильные грудные боли. Если оставить такое заболевание без лечения, то пациент может прожить не больше трех лет, пока его мотор не откажет окончательно… И этот срок – самый оптимистичный вариант, тут многое зависит от стадии протекания заболевания, но в основном люди не живут больше двух лет. Закончив свою мысль, врач умолкает, давая мне возможность все обдумать и принять. Его жесткая врачебная трактовка, несмотря на все мое напускное безразличие, пробирает до костей. Никогда еще до этого я не была настолько близка к смерти. Мне все это казалось невозможным: « Ну, что может случиться с подростком, полным сил и энергии, у которого еще вся жизнь впереди…» - так я, по крайней мере, думала. Теперь мои мысли больше походили на стакан когда-то родниковой воды, в которою добавили каплю яда. И эта капля пронизывала своим губительным кинжалом все водные связи, создавая мертвые цепочки, подобно самой себе губительных, смертоносных. Я закрываю свои глаза, чтобы не видеть больше мрачный образ служителя медицины и его помощницу. В груди болезненно стучит «хромое» сердце, оно горит, жжется. Я хватаюсь за грудь, чтобы предотвратить его побег. - Сестра, срочно несите раствор Нитрокора, - скомандовал врач, и, спустя несколько секунд, в мою вену вошло острие иглы, качающее непонятный препарат. Оглядываюсь вокруг, перед лицом всплывает образ родителей, Сэма, но я только жалобно скулю и сильнее стискиваю зубы. Я бы все сейчас отдала, чтобы они были рядом. Мне невыносимо быть одной, я чувствую себя одинокой, покинутой, ненужной. Меня пугает эта пустота, пугают врачи, пугает диагноз... - Сейчас тебе станет легче, вколотый препарат должен расширить сосуды, питающие сердце, это снимет с него часть нагрузки и устранит боль, – с обеспокоенным видом произнес мужчина в белом халате с интонацией человека, который ни увидел ничего сверхъестественного и был готов к такому исходу. Он положил свою горячую руку мне на запястье, дополнив этот жест словами о том, что мне нужно держаться. Как только я смогу нормально двигаться, нужно будет срочно сделать узи, а также еще ряд обследований. По его словам, теперь я нахожусь в так называемой «зоне риска» - те люди, сердце которых может отказать в любой момент. Приставив ко мне медсестру, врач вскоре ушел, дав необходимые наставления своей ассистентке и оставив на столе пачки разнообразных препаратов, а также какие-то склянки. Бросив быстрый взгляд на девушку, я прочла в ее глазах тревогу и жалость, видя эти эмоции, вызванные моей немощностью, я отворачиваюсь и тяжело вздыхаю. Тем временем сестра начинает убирать битое стекло, вновь напоминая мне этим, что рядом никого нет. Меня охватывает скоро подступающая апатия. - Выйдите, пожалуйста, - прошу я чуть ли не шепотом. От неожиданности сестра вздрагивает и роняет совок с осколками вазы, звонкий бьющий по перепонкам звук проносится по палате, причиняя сильнейший дискомфорт. Зажмуриваю глаза. - Извини, но я не могу тебя покинуть, это распоряжение врача… Ко мне подступает истерика, хочется кричать и ругаться, и плакать, и бить стену кровавыми кулаками. - Пп..шла вон! – процеживаю я сквозь зубы, хватаясь за грудь от вновь накатывающей боли. - Прости, что ты сказала? – застыв в изумлении, произноснесла она. Бросив взгляд на стоящую рядом тумбу, я замечаю на ней фрукты и, схватив один апельсин, замахнувшись, собрав остатки дряблых сил, отправляю его в сестру. - Мне никто не нужен, - раздается крик, срываемый с моих опьяневших от гнева, слабости и жалости в своей никчемной натуре, губ. Вскрикнув, девушка выбегает из палаты. В голову что-то ударяет, вновь накатывают воспоминания. Почему Сэм так поступил со мной, сколько же он врал мне в глаза, сколько ложных клятв было сказано? Я ненавижу себя за то, что верила во все это, за то, что прощала и любила. Кардиомонитор, подключенный ко мне, в это время разрывался. Его зеленая зигзагообразная линия гуляла по всему экрану нелепыми прыжками... Оттянув пижаму, я заметила на груди присоски, установленные в районе сердца; на руках браслетами красовались прищепки, которые своей активностью я сильно сдвинула. Через минуту все эти подарки уже лежали на полу. *** Следующие десять часов прошли блекло и однообразно. Сначала пришел врач и отчитал меня за историю с Клэр – та медсестра, которая так ловко покинула мою палату. Затем несколько раз приходила сама Клэр, она приносила мне еду, но я не притронулась, заявив, что не голодна. Я попросила оставить блюда на тумбочке рядом и покинуть мою палату. Она, теперь уже знакомая с моим резким характером, беспрекословно подчинилась этой воле. На отключенные мною приборы врач отреагировал также незамедлительно, как среагировал бы на сердечный приступ. Он заново установил все присоски и прищепки, аргументировав это тем, что сердцу сейчас нужен постоянный мониторинг, от этого зависит мое выздоровление и жизнь в целом. Врач предупредил меня, что если история с отключением приборов повторится, то он насильно посадит в палату сестру, которая будет следить за мной. На этих словах я лишь тяжело вздохнула и закрыла глаза, чтобы дать ему понять, что его общество меня сильно раздражает. За весь день я не взяла в рот ни крошки и чувствовала себя совершенно отлично, по крайней мере, физически. Мне приходилось ограничивать себя в размышлениях о произошедшем, чтобы не допустить повторного приступа или обморока. Теперь мое духовное состояние являлось неотъемлемым фактором жизни без боли, жизни обычной… Я старалась мечтать, но с присосками, отслеживающими каждое движение моего сердца, сделать это было крайне сложно. Все мое счастье завязывалось на одном человеке, и теперь, когда он превратился в очередную черную кляксу в тетради жизни, я попросту не представляла будущего. Я давилась этими мыслями до самого отбоя. В десять часов, как и в прошлый раз, свет в больнице потух, и воцарилась тишина. Замерли последние шаги за дверьми, голоса и крики детей также притихли. Смыкая свои глаза, я думала о том, что могу уже не проснуться вовсе… *** На электронных часах, располагавшихся на тумбочке возле кровати, было 8 утра, когда в коридоре раздались первые шаги – это медсестры ходили по палатам, заставляя народ просыпаться. В больнице действовал свой распорядок, и начинался он с подъема в восемь утра, далее до девяти шли процедуры и сборы, а в девять часов тридцать минут все шли на завтрак… Моя палата также не стала исключением, и вскоре дверь в нее распахнулась. На пороге стояла незнакомая мне темнокожая женщина. Она одобрительно посмотрела на меня, видя, что я уже проснулась. - Не спится? - спросила она, приветливо улыбаясь. - Все хорошо, - процедила я, с большой неохотой давя из себя каждый звук. Медсестра вошла в палату, проверила состояние всех подключенных ко мне приборов и, видимо, удостоверившись в том, что данные вполне адекватные, она сняла с меня все провода. - Сейчас пойдем с тобой на узи, - проговорила она, доставая из шкафа напротив кровати полотенце, - но перед этим сходишь умыться. Я лишь закатила глаза и накинула на себя сверху одеяло, что любым трактовалось бы, как «отвалите, мне не хочется никого видеть». - Ну, уж нет. Ишь чего удумала. Давай-ка вставай, дорогуша, – настояла сестра, подходя вплотную. - Я никуда не иду, - утвердительно заявила я сквозь тучу недовольства. – Оставьте меня в покое. На мой выпад женщина лишь рассмеялась. - Поглядите-ка, какая буйная. Ну, ничего, мы это уже проходили, – с этими словами медсестра сдернула одеяло. Тело обдало потоком холодного воздуха, и оно моментально покрылось гусиной кожей. - Что вы делаете? – яростно воскликнула я. - Только лишь выполняю свои обязанности, ничего больше… - все так же смеясь, заметила она. - Где Клэр? - Оу, ее присоединили к другой палате. Она изъявила желание покинуть тебя. Чем же ты ей так насолила… - тут ее лицо приобрело слегка ироничную нотку. Мне пришлось лишь недовольно фыркнуть, но я все еще не собиралась мириться с дерзким поведением сестры, поэтому, отвернувшись в противоположную сторону и поджав к себе ноги, чтобы согреться, изобразила вид, полный безразличия к ней и ее словам. Медсестру это вновь позабавило, и она в очередной раз рассмеялась. - Меня предупреждали, что будет не просто… - на этой дружной ноте женщина покинула палату. Я лишь радостно улыбалась, слыша ее удаляющиеся шаги. Вновь закрыв глаза, мне хотелось уснуть, чтобы быть как можно дальше от действительности. Так, в полудреме, в моем воображении вставали образы счастливых нас: меня и Сэма. Вспоминая, как мы в первый раз поцеловались в темном кинозале за просмотром ужастика, я ощутила легкое головокружение. Тот счастливый день запомнится мне надолго. Сэм пригласил меня на свидание, решив пойти в кино на ужастик – не самая удачная идея, но на тот момент мне было без разницы, где проводить время. Главное - с ним… На протяжение всего фильма я прижималась к Сэму, предвкушая очередной скримерный момент, ему это жутко нравилось, и он улыбался, видя мою женскую трусость и чувствуя себя настоящим мужчиной. Как сейчас помню: сладковатый аромат его туалетной воды, вечно смеющиеся глаза, сильные жилистые руки, хватаясь за которые, мне казалось, что я в полной безопасности. И вот, на очередном остром моменте, Сэм повернулся ко мне, а мы, к слову говоря, сидели в самом центре забитого людьми зала, и аккуратным движением пальцев убрав прядь волос с моего лица, поцеловал меня по-настоящему крепко, как до этого не целовал никто. Я растаяла в его объятиях под дружное хлопанье кого-то сзади. Мне казалось, что это самый романтичный момент, какой только может пережить девушка, в животе что-то приятно покалывало, хотелось смеяться и петь. Но я лишь сильнее прижалась к Сэму, он обхватил меня рукой, и мы просидели весь фильм, наслаждаясь обществом друг друга. Это было настолько сказочно, что я даже не обращала внимания на идущий фильм, пропустив мимо ушей и глаз весь его сюжет… Так заварились наши отношения. Затем шел месяц или два бесконечных конфетно-цветочных прогулок. Если вспомнить: мне кажется, не было и дня, чтобы Сэм не пришел ко мне домой без шоколада или букета сиреневых выкрашенных астр, переплетенных в душистый вихрь запаха с ирисом. В этот период я чувствовала себя такой счастливой и нужной, мне чудилось, будто бы я являюсь всем его миром. Наши прогулки были увлекательны, романтичны, но вместе с тем полны откровенностей, как с человеком, который знаком тебе уже не один десяток лет. *** Внезапный скрип двери вывел из россыпи воспоминаний. Я уже собиралась обернуться назад, чтобы посмотреть, кто же решил меня посетить на этот раз, как вскрикнула от неожиданности. Поток прохладной воды вылился на мое тело со стремительной скоростью. Он пропитал собой всю постель и белье. Мой крик раздался на весь этаж. Я тут же вскочила с пастели, позабыв о былой слабости и вялости. Перед глазами стояла та самая чернокожая медсестра, которая с утра заходила в палату. - Вы, что, совсем больная? – уже переходя на крик, вырвалось у меня. - Ну, это был единственный способ заставить тебя встать с кровати, не прибегая к помощи врача, - заявила она, ничуть не умерив свою самодовольную улыбку. - Я же сказала, что мне не нужна ваша помощь. Я не собираюсь никуда идти! - В таком случае мне, видимо, стоит позвать твоего лечащего… - предложила она, уже разворачиваясь в сторону выхода. – Думаю, уж он-то сможет тебя убедить, – она прекрасно знала, что разговор со врачом не сулит мне ничего хорошего, тем более я уже была предупреждена о том, что показывать свой характер сейчас не в моих интересах. - Стойте… - замявшись, остановила ее я. Женщина внимательно посмотрела на меня, в ее глазах читались доброта и какая-то гордость, но только не за себя. - Я пойду, если это так нужно, но тогда дайте мне одежду, потому что моя превратилась в половые тряпки по вине одной мадам… - Хорошо, - звонко рассмеявшись над моим видом, согласилась она. *** Как и сказала сестра, первым делом мы отправились в душевую. Здесь она оставила меня одну, дав полотенце, новый комплект мыла, а также щетку. Ванная комната была довольно просторной и комфортной, здесь хорошо пахло, а ещё было довольно светло. Аккуратно выложенный плиточный дизайн по типу горной поверхности создавал особую атмосферу. Впервые в своей жизни в общественном месте мне приходилось видеть уборную лучше, чем в собственном доме. Я прошла вглубь в сторону раковины и зеркал, нужно было умыться. Но, едва заметив собственное отражение, меня охватила дрожь. Живой труп – так я описала бы нынешнее состояние. Моя кожа представляла собой сухую корку ярко-белого цвета, под глазами располагалась пара чудесных мешков, а волосы походили на соломенный стог. Открыв кран, я плеснула себе в лицо первые капли живительной влаги и умылась по шею. Времени на то, чтобы залезть в ванную не было, поэтому я ограничилась таким скромным, но необходимым жестом. Я не могу передать на словах, насколько же приятна иной раз бывает самая обычная теплая вода, но от этого контакта тело быстро стало приходить в себя, подобно увядшему цветку, получившему капли живительной влаги. Вскоре в дверь послышался стук. Быстро пробежавшись щеткой по зубам, я вышла, и мы направились в сторону кабинета УЗИ. Кабинет эхокардиограммы располагался в самом конце коридора и занимал место чуть ли не трех больничных палат по своей протяженности. Мы с Элисон (так звали моего нового надзирателя) были первыми в очереди на прием. Увидев моргающий свет над дверью, свидетельствующий о разрешении на вход в кабинет, Элисон отворила дверь и зашла. Я просочилась за ней следом. - Привет, Ада, - поздоровалась медсестра с врачом. - Доброе утро, Элисон, и … - врач замолчал в ожидании, что я представлюсь. - Сара… - ответила медсестра, видя мое нежелание говорить. И немного погодя, она добавила, - Баркс, Сара Баркс. Ада что-то вбила на клавиатуре и уставилась в монитор, а позже пригласила меня пройти в белую комнатушку, за ширму, и раздеться до пояса. Краем уха мне удалось урвать диалог, состоявшийся между сестрой и врачом. Они говорили обо мне, вернее, о моем состоянии. - Слишком юна для поставленного диагноза, слишком... - Как, вы уже в курсе..? - Разумеется. Об этом знает добрая половина отделения… Люди любят обсуждать болячки. Послышался тяжелый вздох. - Надеюсь, наши опасения не оправдаются, - сказала она глухо. В противном случае ее ждет тяжёлая жизнь. Секундой позднее послышались приближающиеся шаги, и Ада зашла за ширму. Элисон решила остаться снаружи. - Ложись на кровать, - скомандовал она, - руки по швам. Я подчинилась. Подвинув ко мне какой-то громоздкий аппарат, Ада сняла с его корпуса присоски разного цвета, крепящиеся на проводах, и протерла их сначала спиртом, а позже гелем. Затем врач нанес этот гель на мою грудную клетку и живот. - А теперь задержи дыхание, - сказал врач. Вдохнув поглубже, я задержала. Ада неоднозначно покачала головой. В ее лице читалось беспокойство. - А теперь дыши в нормальном темпе… … Дыхательные упражнения продолжались не больше пяти минут, а после она подытожила: - Хорошо, можешь одеваться, - сказала она таким тоном, от которого не веяло ничем хорошим. Сбросив с меня присоски, она подала салфетки и вышла. Я лишь тревожно посмотрела ей вслед, осознавая что последует серьезный разговор, который мне теперь хотелось всячески отложить. - Присаживайся, - теперь уже сухим голосом проговорила Ада, когда я оделась и вышла. У меня затряслись от страха ноги, и я села. - Сара, я не буду деликатничать в стоящем перед нами вопросе. Мне совершенно не хочется тебя излишне обнадеживать или врать. Твое сердце находится в ужасном состоянии… На этой ноте она запнулась, но тут же взяла себя в руки и продолжила. - Насколько я могу знать, тебе уже предварительно ставили диагноз - гипертрофическая кардиомиопатия… - произнесла она, разглядывая разнообразные записи из моей амбулаторной карты, в которых я видела лишь непонятные иероглифы. - Он подтвердился... Мои губы еле заметно дрогнули после услышанного. В голове просто не укладывался этот диагноз. Он несовместим со мной. Я семнадцатилетняя девчонка из Окленда, так желавшая быстрее бежать из дома, чтобы наконец начать вольную жизнь без запретов и ограничений, отныне вновь скована, вот только теперь все серьезно. Ада все еще проговаривала монотонные, тяжелые подробности болезни и моих дальнейших планов (все они основывались на круглосуточном осмотре у кардиологов, а также вечном симбиозе моего с трудом бьющегося сердца и железяк, которые контролируют каждое его колебание) с больницей. В ее словах пара раз мелькнула фраза «пересадка сердца», она говорила про донорство, про шансы, про какие-то стимуляторы, но меня как будто уже вычеркнули из списка тех, кому суждено жить обычной, человеческой жизнью. Мне теперь уготовано что-то иное - корнями впивающееся в мой диагноз смиренное поведение. Я устремила взгляд в окно. Сознание разнеслось по городу подобно ветру, мне вспоминались счастливые моменты детства, мои мечты о будущем, разговоры с Никой о выборе профессии, планы на жизнь с Сэмом. У меня теперь не осталось ничего, что связывало бы меня с тем, что было раньше. Дальше события развивались весьма предсказуемо: Ада предоставила полный список препаратов, который мне нужно принимать, дала целую стопу бумаг на разного рода дообследования и также проговорила что-то о постановке в очередь на донорское сердце. Я же слушала ее в пол уха, уже полностью уйдя в себя. В мыслях все еще теплилась надежда на то, что произошла какая-то ошибка. Все это не моя жизнь, мне лишь снится… - Неужели нет способа вылечить? – почти неуловимо прошептала я. - К сожалению, дорогая, только замена... Существуют различные уловки, но это лишь временные меры. Услышав ответ на свой вопрос, я замолчала и больше не открывала рта, чтобы задать новый вопрос. Потупив глаза в пол, меня тянули в разные стороны удручающие мысли. *** Уже на выходе из кабинета врача нас с Элисон остановил вопрос Ады: - Сара, а где твои родители, они уже в курсе всего произошедшего? Мне бы очень хотелось с ними поговорить. Я замялась, не зная, что и ответить. За последние дни мне не поступило ни одного смс от них, ни единой попытки выхода на связь. Признаться, сначала меня это даже радовало, но сейчас, ввиду того, что происходило вокруг, мне становилось страшно видеть их безучастность в моей жизни. Никогда бы не подумала, что это скажу. - Я… не знаю… - задумчиво произнесла я и, чтобы не получить новых вопросов, выскользнула из кабинета. Элисон вышла следом. *** В руках сестры находилась целая пачка бумаг, разнообразных записей и направлений. Она взглянула на них и тяжело вздохнула. - Идем на завтрак, Сара. - Не хочу есть, - процеживая каждый слог и букву, полушепотом, возразила я. Элисон, вероятно, неодобрительно посмотрела на меня, но мне было безразлично. Сейчас все мысли были заняты родителями. Вопрос врача вновь напомнил об их существовании в моей жизни, ведь я так наивно позабыла о них, переживая череду трагедий. Где они сейчас? Как отреагируют на мой диагноз и знают ли уже о нем? Какой будет моя дальнейшая жизнь? Смогу ли я дождаться нового сердца или мне уже не успеть отпраздновать следующий день рождения? Неужели моим родителям суждено пережить свою дочь, и каждое воскресное утро они будут встречать на кладбище возле могилы Сары Баркс, до тех пор, пока не решатся сменить место жительства, чтобы забыть меня и начать жить заново… А может быть, их жизнь только наладится после моей смерти, и она, напротив, не доставит им никаких проблем… На глазах проступили едкие слезы. - Сара, тебе необходимо поесть. Ты выглядишь хуже скелета. Сегодня на завтрак дают гречневую кашу, яблочный сок и тосты, – сказала Элисон с такой интонацией, будто бы еда могла перекрыть все то, что случилось несколько минут назад. - Мне нужно в палату, Элисон, пожалуйста, – все так же отрешенно, полушепотом выпустила я из себя мысли, принявшие форму просьбы. Сестра замялась, не зная, что противопоставить моему траурному настрою. У нее было четкое наставление – следить за мной, кормить, опекать и, если нужно, подтирать задницу, но в душе она все-таки понимала, что я испытываю сейчас, а потому согласилась. - Хорошо, – с некоторой грустью в глазах, пропитанных состраданием, сказала она, – но обещай мне в таком случае хотя бы пообедать. - Я постараюсь… - ответила я, изображая попытку улыбнуться, но у меня ничего не получилось. Уже скоро я вновь была в палате. По дороге Элисон спросила меня, не хочу ли я в палату к таким же подросткам, как и я – это пошло бы мне на пользу и отвлекло от мрачных дум. Я отказалась, поблагодарив сестру за заботу. - Мне будет лучше одной, - сказала я, прикрывая за собой дверь в палату. *** Я остановилась посередине комнаты. В падающих со стороны окна радужных лучах солнца мое тело походило на снежную статую, от белого покрова которой отражается с такой легкостью свет. Подняв свою ладонь, я взглянула на пальцы – они нервно тряслись, не подчиняясь командам. Тогда, сжав их в плотный кулак, я подошла к стене и ударила ее с такой силой, что губы сжались в нервном спазме, и на секунду все вокруг потемнело. Из плотно сжатых, безжизненных, подсохших губ вырвался легкий стон, который был тут же заглушен силой воли. На пальцах появилось несколько алых насечек, при виде крови меня вдруг посетило легкое успокоение. Раньше я бы бросилась за пластырем или бинтом, но сейчас все это не производило никакой паники в моем сознании, мне стало просто плевать, плевать на себя, на свое тело. Я лишь отерла кулак о больничную пижаму и легла на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Хотелось кричать, орать, рвать на себе волосы, но мне не приходило в голову, в чем причина такого непривычного для меня состояния. Мне вдруг показалось, что я самый одинокий человек на земле, что то, что происходит со мной: мои проблемы, ссоры с родителями, предательства близкими людьми – все это из-за меня. Я не такая, какой должна быть. Во мне все дело. Эта мысль летала в голове, смешиваясь в едкий шипучий раствор яда вместе с мыслью о болезни. Конечно, теперь все сходится: я, никому ненужный, неугодный обществу и родным человек наконец-то умру. Тут меня посетила улыбка, будто бы смерть является решением всех моих проблем. Ах, как мне бы хотелось посмотреть сверху, будучи уже далеко от земной жизни, на реакцию людей, узнавших о моей смерти. - Очередной глупый подросток, запустивший свое сердце постоянными пьянками, курением травки или едкими порциями табака, - так сказали бы люди, не знавшие меня, руководствуясь только лишь общими стереотипами о подростковой жизни. - Ее довели сумасшедшие родители. Они постоянно упрекали девочку, не давали ей шагу ступить без надзора. Бедняжка, она не заслужила такого конца, – подумали бы мои одноклассники, Ника, быть может, Сэм. Где-то глубоко они считали бы себя причастными к моему диагнозу, но трусливая натура, лживость (в первую очередь самому себе) и страх перед ответственностью никогда бы не позволили им признаться в этом кому-то даже с глазу на глаз. И, наконец, мои дорогие родители. Они выдвинули бы следующую гипотезу: - Наша дочь стала жертвой безответной любви. Ее хрупкая, ранимая натура все воспринимала уж слишком близко к сердцу. Мы миллион раз говорили ей о том, что Сэм – подлый слизняк, который лишь пользуется ее детской наивностью. Только он виноват в том, что произошло. Хотя, нет. Еще эта дрянь - Ника. Нам всегда казалось, что она фальшивит рядом с нашей дочерью, пользуется ее добротой, мягкосердечностью… Эти двое разрушили жизнь нашей малышки. Да покарает их Господь! Звучит комично? Я тоже так считаю. Но ведь в этой иронии кроется чистая правда. Ни слова гиперболизации. Мои знакомые (я называю так всех тех, с кем мне довелось встретиться за свою жизнь и пообщаться хоть мало-мальски) винили бы вечно друг друга в этой кончине. Мои дорогие мама и папа кивали бы всю оставшуюся жизнь в сторону Сэма и Ники, а те, в свою очередь, видели бы причину только в родителях. За непроглядной тьмой своих блеклых мыслей я и не заметила, как погрузилась в очередной больной сон, вызванный больше моим нежеланием созерцать настоящее, нежели потребностью организма. Последние слезы засохли на закрытых глазах.