Даже мёртвым нужно солнце

***

— Это что за хрен ещё? — сощурился Гриммджо. Пока он соображал, непонятно откуда выросла вышколенная девица, и, раскрыв массивный чемодан, с подозрительно лёгкостью принялась подавать цветному какие-то изъебистые хрени. Что-то подобное Гриммджо видел, когда Восьмой демонстрировал Айзену на общих собраниях свои, мать его, достижения. — Попридержи язык, — лениво прогнусавил раскрашенный, — или он пойдёт к тебе в комплекте. Оглушительный лязг над телом Лолли окончательно прояснил намерения шинигами. — Эй, ты что собрался делать, ублюдок?! — Маюри-сама, она же… женщина! — Серьёзно? — Цветная башка медленно повернулась к ним. — Покажи мне то место, по которому ты определяешь здесь пол, Куросаки. — Ээ…ну… — Хватит, — рявкнул Гриммджо. — Её изуродовал Айзен. Она уже погибла в битве, сражаясь. И не заслужила быть подопытной крысой у кого-то типа вроде Заэля. — У кого-то типа?.. Беглого взгляда на тревожного рыжего, обычно безмогло прущего на противников без малейшей заминки, Гриммджо хватило, чтобы по загривку прошелся дурацкий холодок. — Ты назвал меня подобием этого ограниченного недоучки? Девица вытянулась и замерла, словно столб. Кисть Гриммджо легла на рукоять Пантеры. Но размалеванный лишь усмехнулся и махнул рукой. — Тупость пустых, даже высокого ранга, равняется с их живучестью. Оставь её, Нему. У нас уже есть один прекрасный образец, хоть эти двое и усложнили мне задачу. А вы… Убирайтесь обратно. — Что?! — Оба твоих дружка — мешки с требухой, Куросаки, — отчеканил Маюри. ... Ичиго почувствовал, как стало тяжелее дышать. — Поставить их на ноги — придётся неделю возиться мне и капитану четвёртого отряда. Как и Абарай. Проход между мирами восстановлен. — Маюри уходил; безмолвная спутница следовал за ним. — Кучики забирает его и… — Рукия?! –… и сестру. И уходит. Как и остальные капитаны, оставшиеся в живых. Я здесь лишь из-за профессионального интереса к тому, что арранкары называют своей наукой. — Как уходят? — не поверил ушам Ичиго. — Все капитаны? Маюри остановился. — А, нет же, — будто бы вспомнил ученый. — Кроме одного. Куда-то в грудь рубанула шокирующая радость. — Он очень заинтересован, что твою подружку стережет Эспада на номер выше того, с кем он сражался.

***

Открыв глаза, она видит его у окна. Ссутуленный силуэт. Прямые углы рук, кисти в прорезях хакама. Черное. Белое. Заметив, что она проснулась, Улькиорра кивает в сторону подноса с чашкой и блюдом. — Ешь. И пошли. — Куда? — Зачем ты спрашиваешь, если знаешь ответ? — А если я откажусь? Орихиме не знает, чего добивается, чего хочет. Обдумать она не успевает. Что-то вроде слабого удара в солнечное сплетение. Затем — секунды оглушительного шума в ушах и давления в висках. Она возвращается в сознание уже в зале, ставшем их тренировочной площадкой. Улькиорра небрежно сбрасывает ее с плеча. Головокружение от сонидо и удара о пол не даёт встать сразу. Она лежит, пытаясь дышать ровно. Между вдохом и выдохом пауза, три секунды. — Ты в Уэко Мундо более десяти дней, и до сих пор не поняла? — раздаётся над ней. — То, чего ты хочешь, здесь никого не интересует.

***

Став регулярнее, их неслаженные поединки все же приносили плоды. Химе ощущала, что её движения стали быстрее, щит и атаки нарастили мощь. Ещё немного, и, казалось, она сможет призывать их одной лишь волей, не прибегая к словам. Но Мурсьелаго, как и хозяин, не прощал никаких слабостей. Стекольный звон недостаточно плотной сферы сменился внезапной режущей болью у лба. Словно щит правда был осколками. Рассеченная бровь не болела как-то особенно сильно, но заливала глаз. Химе пыталась прижать ранку рукой, и, чтобы не потерять равновесие, опустилась на колени. Капли крови мешались со слезами. — Сколько в тебе воды, — сказал Улькиорра. Химе слышала веселье в его голосе: шутка казалась ему удачной. Не считая зрения, он давно восстановился. Силы Орихиме, напротив, не восполнялись, сколько бы они ни ела и ни спала. Несколько дней, когда Улькиорра был беспомощен, и они говорили иначе, и ледник таял — Орихиме уверена, — утекли, словно сон из-под век перед рассветом. — Мы только начали. Вставай. Он подходит, протягивая руку, — но не наклоняясь. Химе протягивает свою тоже. Беря ладонью лезвие его меча, она тянет тот к себе, направив острие в грудь. Лезвие так же сечет руку. Ей все равно. Пусть это скорее закончится. — Улькиорра-кун, — говорит Химе. Ей стыдно. С бурой дорожкой крови, спускающейся от глаза, половина ее побледневшего лица словно зеркалит его стигматы. — Я не хочу это продолжать. Если ты так хочешь меня ранить… Лучше сделай это один раз. Наверняка. Он слегка дёргает плечами. Химе знает этот жест: удивление. — Рана на твоём лице пустяковая. Если тебе мешает, ее легко можно… Раз, два, три: вдох. Почва, на которую она ступает, очень зыбкая. — Там, на земле, я очень часто, — Орихиме медленно встаёт, закусывает губу: теперь саднит и ладонь, — ругала себя за глупость. За то, что не понимаю, как помочь. Но тогда я делала что-то, следуя интуиции, я… Я пыталась понять, что сейчас чувствуют мои друзья. Ты не понимаешь, что и зачем ты делаешь, Улькиорра-кун. Раз за разом причиняя мне боль… ты не сделаешь меня сильнее. Он ещё не понимает. Тогда Химе, чувствуя себя ужасно подлой, бьёт его же оружием. — Все, что ты пытаешься делать сейчас, — бессмысленно. Он достаёт руку из кармана. Орихиме зажмуривается. Она готова. Давно. Удар обрушивается на её лицо — не смертельный, даже не сильный. Такой же, каким наградила его однажды — и впервые тогда, вот так, коснулась.  — И это, — дрожь в его голосе странно звучит, — говоришь мне ты? Оплеухи в её стостоянии достаточно, чтобы вновь оказаться на полу. Почти не касаясь его, Улькиорра мелькает перед ней, словно призрак. Нестабильное сонидо, вероятно, — его аналог ходьбы из угла в угол. Орихиме впадает в ступор, с детским масштабом воображения представляя, как там, на самом дне его натуры, ворочаясь, просыпается монстр — тот самый, со щупальцами и странным инопланетным именем. Вибрации сотрясают поверхность, сводя с ума жителей наверху. Я не сойду с ума, заклинает себя Орихиме, не сойду с ума, не сойду. — Ты называешь мои действия лишенными смысла? Упрекаешь в том, что мной движет заблуждение? Что же делала все это время ты сама? — Он наконец замирает на одном месте. — Согласилась пойти в Уэко Мундо, втайне надеясь, что друзья спасут тебя. Заслонила меня, своего врага, от оружия своего якобы друга. Ты умеешь только лгать, изображая жертву, — Улькиорра вдруг напрягается, как собака, почуявшая что-то в воздухе. — И твоя любовь, о которой ты столько говоришь… — Что ты можешь об этом знать! Химе с удивлением чувствует вибрацию уже в своей в руке — как в тот самый раз, когда он говорил о ее смехе над неудачей друзей. Но удерживается. Привычная пауза. — Ничего. Химе всем существом ощущает, что тяжесть этих дней рассыпается, словно песочный страж. — Ты безнадёжна. Одни эмоции — до сих пор. Тратить время не имеет смысла. Она ждёт удаляющуюся спину. Он берет её ослабевшее тело на руки. И Химе осознает свою ошибку. Паззл встает на место с таким щелчком, словно ее бьют по голове. Она пыталась показать ему то, что внутри, через вещи, знакомые ей самой: тепло; жизнь и связь. Об этом Куатро Эспада не знает ничего. Он знает смерть и изоляцию. И, чтобы круг замкнулся, ей придется познать эту сторону самой.

***

— На что ты смотришь? Обычная прогулка: иллюзорное солнце, забытое сотворившим его богом, по-прежнему светит — как в нормальном, живом, настоящем мире. — Ничего. То есть ни на что, просто я подумала... — Если ты снова хочешь сказать, что понимаешь замыслы Айзена-сама, лучше держи рот закрытым. Ори­хи­ме об­ло­ко­ти­лась на пе­ри­ла. Это даже хорошо, что он начал сам. Тронься лёд снова — она могла начать сомневаться. — Улькиорра-кун. Я, наверное, сказала что-то обидное для тебя, когда мы последний раз тренировались, — Химе чувствует, как голос смягчается, словно ей вдруг положили сладость на кончик языка. — Ты ведь... хочешь сделать меня сильнее, так? Он не отвечает, но Химе привыкла читать по малейшему движению в пространстве. Сейчас он — словно натянутая тетива: даже воздух вокруг будто вибрирует. — Перед тем, как прийти сюда, больше всего я хотела того же самого. Когда я согласилась идти с тобой, я готова была попрощаться со всем, ради чего мечтала быть сильной. — И ты это сделала, — с нажимом произносит Улькиорра. — Но даже сейчас ты продолжаешь отрезать меня от мира. Он резко оборачивается к ней. — О каком мире ты говоришь? Мы в сердце пустыни. — Я чувствую близость друзей, — помотала головой Химе, — но ты ведёшь себя так… Все делаешь так, словно в мире нет никого, кроме нас дво... Она инстинктивно выбрасывает вперед руки: силой начинает сбивать с ног. Сфера разлетается вдребезги, и Орихиме не удерживает равновесие. Улькиорра оказывается рядом и рывком поднимает ее за плечи. — Неужели и тебя?.. – От потока силы подол ее платья начинает трепетать, бьются волосы. — Тебя тоже лишили зрения? Очнись наконец, женщина!! Орихиме видит плохо сдерживаемую злость. – Больше никого нет, нравится тебе это или нет, — отчетливо произносит он. — Трэс взяла бы тебя под защиту, но ей самой едва хватает сил. Для остальных ты чужая. Лишний шаг — и тебя убьют! Внутренний метроном. Несколько ударов. Вот оно. Пора. — Да. Здесь мне все мне чужое.

...В этот миг ей ужасно страшно.

– Включая тебя.

Задумайся она хоть на секунду — решимость пропадет.

—... и я не хочу так больше. Вско­чи­в на перила — шустрее, чем сама от себя ожидала — она шаг­ну­ла вниз. В спи­не за­ны­ло от рез­ко­го из­ме­не­ния вы­со­ты. И не­бо про­па­ло. се произошло слишком быстро. Ритм пустых все же недоступен людям. — Кто дал тебе право, — шипят ей в ухо, — так поступать? Ощущение полёта резонирует в позвоночнике, приятное и беспокойное одновременно. Она расслабленно прикрывает глаза Химе понимает, почему исчезло небо: его заслонили крылья. Взмахи широкие, равномерные. Он двигается по тёмному, беспросветному, настоящему небу Уэко Мундо легко, словно ноша в руках ничего не весит. Орихиме позволяет себе похвалить себя внутренне. Она ныр­ну­ла так глу­бо­ко, как мог­ла. Над ней — ть­ма, ти­ши­на, дав­ле­ние, пер­во­быт­ный, жи­вот­ный страх. Но не без­дна. Они взлетают на вершину купола. Ее ноги наконец касаются опоры. Орихиме смотрит на его крылья. Демон из католических храмов. Ничего не знающий об искушении. Как и она сама. Или?.. Все же тогда, с Ичиго, перед уходом в Уэко Мундо… — Ты не хотела умирать. Она молчит. — Иноуэ Орихиме. — И вдруг Улькиорра резко берет ее за плечи, едва не встряхивая. — Чего ты хотела? Для чего ты это сделала? Химе не успевает даже обдумать ответ: словно опомнившись, Улькиорра ослабляет хватку. Медленным, но точным жестом он касается перевязки над её глазом. Ведёт по ней пальцем. Когда он касался этого места последний раз, она осязала физическую угрозу. Сейчас Химе понимает абсолютно безошибочно, что значит этот жест. В горле словно движется поршень, толкая вверх, к глазам, непрошеную глупую жидкость. — Что мне сделать, чтоб ты не искала лазеек в моём разуме? — Он опускает плечи. — Я уже говорил — я не хочу твоей смерти. Тебе должно быть… достаточно и этого. — А тебе? — осмелев, спрашивает Орихиме. Возможно, это иллюзия, или Орихиме стала наблюдательней, но отсутствие глаз сделало остальные его черты живее. То, что уголок тонкого черного рта болезненно заламывается, ей могло и показаться. — Достаточно ли мне того, что ты жива? Рука ложится на её плечо. — Достаточно ли мне только наблюдать за тобой? — По его лицу скользит усмешка. — Квинта спрашивал меня, прикасался ли я к тебе, как к женщине. Орихиме едва вспоминает, что нужно дышать. В голове стелется туман, и сердце мечется белкой за рёбрами. Мысль, насколько далеко она готова зайти, теперь кажется ей смешной. Она в сердце мира мертвых. Куда уж дальше. — Когда наши тела сливаются, — Улькиорра говорит все так же ровно, будто в пустоту, но смущение Химе нарастает лавиной, погребая её выдержку, — это почти то же, что извлечь меч. Женщины-арранкары не предназначены для рождения новой жизни, поэтому они только теряют силу. Мужчины поглощают ее, высвобождая форму. Белые пальцы, слегка сжавшись, отпускают её плечо. — Но ты — не одна из нас. Поэтому все, что я могу взять силой, потеряет смысл, как только я это сделаю. — Улькиорра протягивает ей руку. — Пора возвращаться. Химе неуверенно вкладывает в неё свою.

***

— Ты спросила, хочу ли я, чтоб ты выжила. Химе откладывает книгу. Забавные закорючки Нелл — она узнает персонажей — интереснее, чем сам текст. С того дня он заговорил с ней впервые. — Нет. Улькиорра замирает у окна. Химе считает, что эта поза бессознательно скопирована с неё. — Ты человек. Вы смертны. Сейчас или через чуть менее сотни лет — для меня это почти одно и то же. Ты уйдешь. Это не изменить. Но прежде, чем ты растворишься в вечности… Я хотел понять. Он оборачивается. — Когда ты ударила меня, я чувствовал, что температура твоей руки выше, чем у наших тел. Твоя порванная нумерос одежда, когда я её нёс, чтобы заменить, пахла как чай, который давал Айзен-сама… — Улькиорра-кун!.. — Орихиме не выдерживает. — Зачем ты говоришь такие… — У меня есть лишь пять чувств. Сейчас четыре, вместо единственного, что было изначально. — На какое-то время он замолкает. — Я видел тебя много раз. Я не видел того, о чем ты мне говорила. Она сидит, поджав ноги, слегка вжавшись в спинку дивана. Улькиорра оказывается стоящим над ней, и Орихиме неловко. — Эта вещь, — он касается ворота платья, — иллюзия. Но, когда я приказал тебе раздеться, тебе было больно, будто с тебя снимали кожу. Правда же в том, что и твое земное тело — иллюзия. Он сдвигает разрез её платья, обнажая плечо, — безразлично, даже оружие он держит иначе. — Ты очень сильная женщина. Но стыд — твоя... — Нет. Перехватив его кисть, она отстраняет её. Его брови вопросительно изгибаются. —  У меня все еще есть цепь души. Наши чувства и тело связаны. Если мы кого-то любим, мы думаем о родстве душ. — В мысли врывается незваный рыжий вихрь; Химе прячет улыбку. — Но, когда мы вспоминаем кого-то по-настоящему, то мы видим перед собой его лицо. Или даже какие-то мелкие детали. Как он поправляет чёлку, или очки, или смешно дуется, или кладёт нам руку на плечо. Если таких деталей много, но, наверное, у каждого человека их много, — это и значит... — Быть живым, — говорит он. Улькиорра наклоняется к ней, предельно нарушая границы. Намерение легко угадывается... и все же она теряется. Думать об этом проще, чем… — Если все так… я хочу убедиться. Она не успевает оттолкнуть, отстраниться, запоздало осознав, как её губы смыкаются с чужими, ладно и ровно, словно паззлы мозаики. Арранкары живут в другом ритме, недоступном людям. Они могут позволить себе украсть у девушки поцелуй, не сомневаясь. Едва ли вообще они знают, почему могут быть такие сомнения. В голове Химе смогла оформиться лишь одна мысль: в отличие от Куросаки-куна в тот вечер, она хотя бы в сознании. — И это то, над чем ты так долго раздумывала? — произносит Улькиорра, отстранившись, и вновь смотря на неё сверху вниз. Она не отвечает. Он оставляет её одну, с опустошенной головой, но эта пустота не беспокоит. Даже ощущения неправильности почти нет. С другим человеком, кроме Ичиго, Орихиме себя даже представить бы не смогла. Но Улькиорра не был человеком. *** Виски со скрежетом царапает, всплыв в памяти, голос Ннойторы. И многому ты её обучил? Многому. Но расходящийся от дыры черными ветвями вен ожог — совсем не след её жалких атак. — Скажи, женщина, что ты такое? — говорит Улькиорра в темноту комнаты с окном, давно ставшей ему пристанищем. Хозяйки здесь сейчас нет. — Что ты со мной сделала? На самом деле он знает ответ. Солнце дарит тепло, если оно далеко. Сблизи оно сжигает. Айзен с его иллюзорным солнцем сжег лишь его глаза. Орихиме Иноуэ, близкая сейчас, как никогда до того, оставит лишь пепел.

Её надо убить. Это единственный выход. Перестав дышать, она перестанет мучить.

Но это можно отложить. Пока у него есть дело. Очередной вторженец чувствуется на расстоянии — не потому, что хочет заявить о себе. В Лас Ночес многие любили выставлять силу напоказ, и Улькиорра видит: здесь иное. Обладатель просто не смог её спрятать, даже если б хотел. Ещё накануне он попросил нумерос увести женщину к Третьей, и в случае, если все будет сложнее, чем он ожидает, уйти как можно дальше им всем. Не факт, что Лас Ночес переживёт этот бой, даже если он высвободит меч за пределами. В колоннах зала, на концах которого они стояли, скрежетала известь. — Кенчик, — прозвучало неподалеку. Он не думал, что может удивляться, но этот голос был странным для их мира. — Убери ребёнка, если не хочешь, чтоб от неё остался пепел в первой же атаке. — А ты самоуверенный типчик. — Услышав его, Улькиорра подумал, как арранкары все же мало знают новых шинигами. — Мне нравится.