Евангелие от Блэк (том 1)

Билли

      Это просто смешно. Придумать декорации — что тут сложного? Я заключил сделку с идиотами! Таким темпами следующего тура просто не будет. Чёрт, придётся искать новых кретинов… Я остановился у двери 22487, снял глазную повязку и устало потёр дверь. Сегодня она беспокоит сильнее обычного. Ощущение как тогда, сотни лет назад, когда я съел слишком много мёда — губы горели, глаза слезились и ужасно чесались, горло опухло так, что было сложно дышать. Как выяснилось, у меня была аллергия. Вот только обнаружили это слишком поздно — я умер из-за отёка гортани. Медицина в моё время только-только зарождалась. Журнал пациентов тогда выглядел примерно так: Насморк — умер Синяк — умер Ушиб пальца — умер       Родители не особо расстроились — у них осталось ещё четыре любимых сына и три любимые дочки. В одиннадцатом веке в многодетных семьях не слишком беспокоились, недосчитавшись странного, нелюбимого, слишком любознательного и беспокойного ребенка… — Или как тогда, на первой встрече с Люцифером… — пробормотал я, борясь со жжением.       Уильям — так меня звали шесть лет. Да, я прожил всего шесть… Прожил бы дольше, если бы не захотел однажды попробовать мёда диких пчёл. Смешно, пока я взбирался на яблоню и ковырялся пальцами в шестиугольных сотах, ни одна пчела меня не тронула. Кажется, они были не против поделиться…       Я не сразу понял, что больше не живу — лишь через некоторое время, когда зуд, жжение и опухоль исчезли. Тогда я поднялся с земли, отряхнул рубашку и шортики от пыли и прилипших иголок сосны, что росла совсем близко к яблоне. Глянул на свои коленки и… увидел тело. Своё тело, лежащее на земле.       Я не желал в это верить. Я не мог умереть! Добежав до маленького домика, в котором мы жили, задыхаясь от ужаса, я занёс кулак, намереваясь постучать, но рука прошла сквозь дверь. Никогда в жизни мне не было так страшно, как в тот день.       Обливаясь слезами, я просил маму увидеть и услышать меня, но она не обращала на меня никакого внимания… словно меня не было. Мама! Я ведь здесь! Посмотри на меня! Я преследовал её не меньше недели, стараясь привлечь внимание, но ничего не вышло… Мама! Никакого ответа.       Оставаться дома больше не имело смысла. Я ушёл и не вернулся. Я бродил по грязным улицам крохотного феода Ксамберти долгие дни и ночи, пока однажды не натолкнулся на мужчину в чистой, удивительной для того времени одежде. На автомате бросив ему «прошу меня простить, сэй», я отправился было дальше, но вдруг осознал — я почувствовал толчок, когда налетел на него…       Обернувшись, я встретился взглядом с замершим мужчиной. Он разительно отличался от прочих жителей феода — ясные васильково-синие глаза, копна черных волос почти до плеч, посеребренная сединой, по-пиратски слегка закрученные кончики усов, небольшая бородка и бакенбарды тоже пострадавшие от седины. — Вот ты где. Я повсюду тебя искал. — произнёс он. — Искали? — Конечно, Уильям. — кивнул он. — Ох, я не представился. — мужчина подошёл ко мне и протянул руку. — Меня зовут Каин. Теперь о тебе будут заботиться, мальчик. Я тебе обещаю.       Так я оказался в Аду, где началось моё обучение всем демоническим наукам. Пытки, телепатия, поиск сосуда, борьба, телекинез, насылание галлюцинаций, регенерация, обольщение, искушение, биокинез, путешествия во времени, особый поцелуй и многое-многое другое. Сначала это вызывало ужас и отторжение, но потом я заинтересовался. Долгие двадцать с лишним лет, изучая дело, я стал замечать, что меняюсь — мои волосы стали светлее, глаза начали приобретать золотистый блеск. Годы шли, но словно мимо меня. Я попал в Ад, когда мне было шесть лет. Сейчас мне двадцать восемь, а выгляжу я на пятнадцать… В Аду время для меня словно остановилось. Сердце перестало качать кровь, кожа стала ледяной. Там, в Аду, я стал замерзать, прячась в нише черной стены, сложенной из потрескавшегося булыжника, от воя адских псов и обнимая себя за плечи. Там меня и нашёл Каин. — Тебе холодно? — участливо спросил он. — Очень. Моё сердце… оно не бьётся… — пожаловался я, стуча зубами и снова чувствуя себя брошенным маленьким ребенком. — Так и должно быть. — мягко ответил Каин. — Ты мёртв уже более трёх сотен лет, малыш. — Три сотни? — переспросил я севшим голосом. — Всё это время тебе лишь казалось, что оно бьётся. Это были остаточные воспоминания, связанные с жизнью на Земле. Холод — это такие пустяки! Мы можем это исправить. — легкая улыбка тронула губы Отца Убийства. Все демоны очень боялись его — сын Адама и Евы убил своего родного брата, Авеля… Все думают, это произошло из зависти, но всё наоборот — Авель попал под влияние Люцифера, а Каин хотел спасти младшего брата от участи грешников, попадающих в Ад. Но не так-то просто спасти человеческую душу — Каину пришлось взамен отдать свою. С того самого дня душа Авеля отправлена на Небеса, а Каина — обречена на существование в Подземном Королевстве. На правой руке он носит метку — особый символ-ключ, который передал ему Люцифер после заключения сделки. Эта метка, теперь носящая имя Каина, является печатью, не дающей Тьме — сестре Бога, — покинуть её клетку.       Отец Убийства щелкнул пальцами, и передо мной появилась картонная коробка. — Открой её. — мягко сказал Каин. Я повиновался. Внутри лежал костюм канареечно-желтого цвета — от него веяло теплом. — Надень его и больше никогда не замерзнешь. — сказал Отец. Я аккуратно вытащил пиджак и брюки, надел костюм и почувствовал приятное тепло, разливающееся по всему телу. — Теперь ты готов пройти моё обучение, Рыцарь. — Обучение, Отец? — переспросил я. — Ты будешь первым стражником нашего мира. Первым Рыцарем Ада.       Рыцарство тоже оставило неизгладимый отпечаток. Одно дело быть обычным демоном — искушать, заключать сделки; другое — Рыцарем Ада, защитником Подземного Королевства — внимательным, стойким, строгим, исполнительным. Став Рыцарем, я стал тем, кем должен быть. Я — дверь отверстая. Я — барьер, отделяющий Ад от Земли. Я — страж. Я — замóк. Я — ключ.       А случилось это так…       Мой наставник как-то сказал, что Люциферу нужны особые демоны — вроде солдат, но не совсем. — Люциферу нужны Рыцари. — сказал Каин. — Он дал мне задание — отыскать самых преданных и способных, обучить их и представить ему. Из их числа Люцифер отберёт лучших — они будут стражниками Ада.       По приказу Короля, Каин выбирал Рыцарей за преданность делу, силу, способности, ум, изобретательность. Все мы проходили долгое обучение, а закончив его, несколько лет охраняли входы в Преисподнюю, выполняли задания, исполняли приказы. Позже, когда мы, по словам Каина, были готовы, нас представили самому Люциферу.       Мы шли друг за другом — совсем зеленые мальчишки и девчонки, которым «повезло» умереть, — одинаковые во многом: черных костюмах, лакированных черных туфлях, мрачном взгляде, недобрых мыслях и нехорошем предчувствии, — по мрачному готическому коридору, ведомые нашим наставником Каином. В некоторых местах каменный пол треснул и разошёлся. Из образовавшихся разломов лился оранжевый свет. Это лава, поднимающаяся из недр Земли, освещала путь до Тронного зала. Делая большой шаг, чтобы переступить через разлом, я чувствовал такой сильный жар, что по лбу и спине бежали капельки пота. Забавно… мёртвые не потеют…       Он восседал на троне… вернее, возлежал. Наш Король походил на обычного человека — в джинсах, футболке, рубашке с длинным рукавом. Закинув правую ногу на подлокотник трона, опершись левой рукой о другой подлокотник, Люцифер принял позу лениво-расслабленной загогулины. Сцепив пальцы в замок, он слегка наклонил голову, делая вид, что пытается вспомнить лицо и имя своего подданного. — Каин. — на распев произнес Люцифер в качестве приветствия.       Выстроившись в линию, мы неподвижно стояли, пока Люцифер прохаживался вдоль полосы демонов, выбирая тех, кто справился с поставленными задачами лучше остальных. Попутно Каин рассказывал о сильных и слабых сторонах каждого Рыцаря — держался он довольно холодно, видимо питал к Королю Ада сильную неприязнь. Не думаю, что Люцифер слушал его — когда он проходил мимо меня, я заметил, как от слов нашего наставника тот закатывает глаза аж до затылка. Вдруг Люцифер хлопнул в ладоши, чем напугал Рыцарей и Каина, и объявил, что тянуть кота за хвост больше не собирается. Он ещё раз прошёлся мимо нас, распевая детскую считалочку «Эники-беники, ели вареники». Временами он останавливался, наставлял на кого-то из демонов пальцы-«пистолеты» и стрелял… Демон падал на каменный пол и не поднимался. Не поднимался больше никогда… Рядом со мной задрожал демон. Он попытался отказаться от титула Рыцаря. — Я… я передумал. Я не хочу быть Рыцарем! — нервно заговорил он, кусая губы. Люцифер, который отдалился от него шагов на десять, резко остановился, обернулся. — Хочешь уйти? — поинтересовался он. — Хочу. — кивнул несостоявшийся Рыцарь. Люцифер понимающе хмыкнул. — Ну, не будем тебя удерживать. — не прошло и мгновения, как моего соседа разорвало на миллиард кровавых частиц. Мне досталось особенно сильно… Кровь была на белоснежной рубашке, на черных брюках, на волосах. Я чувствовал себя невероятно грязным, но понимал, что лучше не дергаться и потерпеть пять минут. — Запомните, безмозглые птенцы, — раз и навсегда! — здесь предательство карается страшнее любого греха. Предательство — это девятый круг Ада. Предательство — это Ледяное озеро Коцит. Этот кретин займёт место рядом с Брутом, Иудой и Кассием и вмёрзнет в лёд на веки вечные. — прорычал Люцифер. Я отвёл взгляд, только бы не видеть его горящие алым светом глаза. — А ты? — вдруг обратился ко мне он. — Ты тоже хочешь уйти? — спросил Король, подойдя ко мне почти вплотную. — Нет, Ваше Величество. — ответил я, глядя в горящие алые глаза. — Как тебя зовут? — Уильям. — произнёс я. — Он — самый способный, сэр. — подал голос Каин. — Каин, молчи. Иначе специально для тебя я создам десятый круг Ада. — раздраженно осадил его Король Ада. — Уилл, Билли… — начал произносить Люцифер, манерно растягивая и почти распевая слова, будто пробуя моё имя на вкус. — Это имена смертных. Рыцарю не пристало носить такое. С этого дня твоё имя Белиал. — он схватил меня за подбородок, впился пальцами в щёки. Левый глаз обожгло адским пламенем — его словно выжигали паяльником. Я не выдержал и завопил, выпуская из легких весь воздух. Люцифер отпустил мой подбородок; я упал на колени и схватился за горящий глаз. — Можешь считать это посвящением в Рыцари. — гадко усмехнулся он. — А теперь вон отсюда! — Король щелкнул пальцами… В живых в тот день осталось семеро, не считая Каина, — Паксли, Ричер и Огастус — они раньше были демонами перекрёстка, Кристина и Марта — они ухаживали за адскими псами, я и девушка, которая назвалась Абаддон. Последняя вселяла в меня первородный ужас.

***

Айзек

      Так прошло ещё пятнадцать лет. За это время много чего произошло — Люцифер оказался в клетке, созданной Богом; появились 600 печатей, сломав 66 из которых можно выпустить Короля из клетки; сейчас Адом правит Азазель — один из князей — не то, чтобы в самом Подземном Королевстве под его эгидой что-то изменилось… Азазель — верный сын своего отца, Люцифера; перед своим исчезновением Каин перебил всех Рыцарей Ада, кроме меня и Абаддон. Не знаю, почему мы остались в живых… Может, он просто не успел убить нас?..       Я следовал приказам нового руководства девять лет, а потом решился попроситься на Землю — просто посмотреть, как там сейчас… Азазель долго обдумывал мою просьбу, хмурился, но позволил мне посетить мир, который когда-то был мне почти родным. Я нашёл подходящий сосуд — шестнадцатилетнего паренька-наркомана из Сиэтла (Вашингтон), который за одно только обещание новой дозы был готов на всё. В том числе — отдать своё тело. Из его уст это прозвучало довольно возбуждающе… Заняв место в его голове, я иногда ступал на пятно — круг света в сознании Айзека, — чтобы поговорить с нужными людьми, отобрать материал для исследований в библиотеке, заманить подопытных, предотвратить приём Айзеком очередной дозы, явиться на осмотр к его наркологу в назначенный день и час или вовремя принять лекарство.       Восстанавливать его органы после трех лет употребления наркотиков разной степени «тяжести» — это вам не шубу в трусы заправлять! — тут требовалось время, терпение и умение. Нас не учили восстанавливать сосуды просто потому что это невыгодно. Проще найти новый, менее изношенный… Пришлось использовать метод проб и ошибок. Я не мог делать это на выбранном сосуде — отчего-то я привязался к бледному мальчишке-сироте. Тогда я стал искать сосуды с похожей проблемой — наркоманов. В Балтиморе (штат Мэриленд), Лондоне (Великобритании), Мехико (Мексика), Сиэтле (штат Вашингтон) и Кали (Колумбия) в любое время года их было хоть отбавляй. Кстати, вы знали, что история употребления наркотических препаратов восходит к цивилизации шумеров? Это почти пять тысяч лет до Рождества Христова! Шумеры использовали различные опиоиды, чтобы общаться с духами, выходить в астрал и просто ловить кайф.       Затащить подопытных в подворотню и открыть нужную дверь не составляло особого труда… особенно, если сказать, что дозу они получат всего-то за оказание интимных услуг… особенно, если сначала вовлечь их в безумный поцелуй… Кто откажется от поцелуя в исполнении такого симпатяги, как Айзек, который ещё и никогда не закончится… Все найденные мной наркоманы были ещё нимфоманами, страдающими острой формой тактильного голода. Открыв дверь в Ад, я на время вырубал подопытных, пока мы не оказывались в моей тайной лаборатории. Никто из демонов не знал о её существовании по двум основным причинам. Первая — притаскивать живых людей в Ад запрещено. Вторая — проводить на них опыты запрещено. Это, кстати, странно, ведь запрет на проведение опытов не дает нам формировать и развивать наши способности к исцелению сосудов, как это с легкостью могут делать ангелы. Непривычно слышать от демонов запрет на в некотором роде пытки…       Закрывая за собой проход в лабораторию, я несколько раз чуть не попался — оставить Айзека одного перед вратами я не мог (так как опасался, что его убьют демоны-стражники, что он снова примет что-нибудь или подвергнется изнасилованию), но и свободно разгуливать в его теле по Аду тоже было рискованно — демоны чувствуют, когда помимо тебя есть ещё и «костюмчик». Один раз я всё-таки потерял бдительность, и меня (вернее, нас с Айзеком) заметил черноглазый демон по имени Харпер. Его возраст перевалил уже за четыре сотни лет, но бурная бисексуальная молодость так и лезла изо всех дыр, поэтому временами он отпускал в адрес обитателей Ада пошлые шуточки, над которыми сам и ржал, как конь, приставал к парням и девушкам и прочее-прочее. У Харпера были черные волосы, аккуратно зачесанные назад, прямой нос, тонкие губы и легкая щетина на подбородке и щеках. Настоящий цвет его глаз был мне неведом. И не то, чтобы мне было это интересно. — Стой! — гавкнул он, отработанным движением извлекая из рукава черного пиджака клинок. Кас стала звать его лунным, на самом же деле он был ангельским — блестящий, словно отлитый из ртути, с удобной рукояткой и безупречным треугольным лезвием. Откуда демоны достают ангельские клинки — загадка. Может, у кого-то из ангелочков на нимбе появился легкий налёт предательства Небес?.. — Спокойно, Харпер, это я. — брезгливо осадил я его, выставив руки в защитном жесте. — Билл? — демон нахмурился, внимательно изучая нас с Айзеком и убирая ангельский клинок во внутренний карман черного пиджака. — Что за физиономия? — он подошёл вплотную, прижал меня к стене, рывком схватил за подбородок, рассматривая лицо Айзека. — Би-детка, ты что, заделался в гомики? — гадкий смешок задел не только меня, но и Айзека. Харпер зажал нас в нише стены. — Хотя, признаю, мордашка у него… аппетитная. — Харпер облизнул губы и похотливо ухмыльнулся. — А там он так же прекрасен? — Его ладонь скользнула к шнуркам серых спортивных штанов. — Думаю, стоит проверить… — Сердце Айзека больно сжалось, когда жилистые пальцы проникли под ткань штанов и жестко и нетерпеливо прошлись по члену… Умоляю, останови его! — взвыл Айзек тонким надтреснутым голоском.       Я успел только вдохнуть крошечную порцию воздуха, как Айзек словно с катушек слетел… Своей усиливающейся паникой он вытеснил меня с пятна. Хватит-хватит-хватит! — он зажмурился, запрокинул голову, но не проронил ни звука, не доставив тем самым Харперу очередную порцию удовольствия. Парнишка сильнее, чем кажется…       Осторожно приблизившись к Айзеку сзади и встав на пятно вместе с ним, я обнял его за талию и положил голову ему на плечо. Я всё сделаю. — прошептал я, едва ощутимо прикасаясь губами к его шее. Поклянись… — просит Айзек надломленным голосом. Я клянусь тебе самым дорогим, что у тебя есть. Надо своим! Да какая разница?! Ты… поклялся собой…       Через минуту-другую Айзек расслабился в моих объятиях, хрипло выдохнул, и я мягко оттеснил его с пятна… — Заткнись! Ещё хоть раз тронешь мальчишку и я тебе глотку перегрызу! — заорал я, отталкивая от себя Харпера и сжимая кулаки. — И не смей звать меня «Би-детка»! — Ладно, расслабься. — отшатнулся он. — Я пошутил. — Харпер поднял руки в примирительном жесте. На моё счастье, после этой фразы он откатился в сторонку и больше не докапывался и не пытался подрочить мне прямо в коридоре. Я облегченно выдохнул, выровнял дыхание, успокоил встревоженное сердечко Айзека и поднялся по бесконечной лестнице к одному из выходов из Ада — парнишке пора на приём. Сегодня мы идём к наркологу штата Висконсин. Завтра будем в штате Вайоминг. Послезавтра — в Канзасе. Дальше — не знаю… как решит случай. Ступил на асфальтированный закуток маленькой улочки, старательно отметая осознание: я — самое дорогое, что у него есть…       Собрания анонимных нариков, обследования, приём таблеток, детокс, ремиссия, рецидив, передоз, приступ… и так по кругу. Иногда мне удавалось остановить Айзека, вовремя встав на пятно. Иногда — нет… Просто иногда… иногда он оказывался сильнее и проворнее меня, и вставал на пятно раньше, чем мне удавалось добраться до него. В таких случаях мне приходилось быть свидетелем его наркотического «трипа», «очищения» нашего с ним организма, вернее сказать, отходняка и героиновой ломки. Рвота, жар, озноб, дрожь во всём теле, боль в груди и животе, чувство, что связки разрываются, а кости ломаются и превращаются в молочно-белое крошево… Лишь первые несколько раз я в жесткой форме высказался ему по поводу срыва, первым делом бросив знаменитое «Я же говорил!» Айзек предложил мне отправиться в четырёхбуквенный эротический круиз с самим собой и не трахать ему мозг, но вскоре смягчился и первым начал отвлеченный разговор. Мы могли часам говорить о ерунде, перескакивая с темы на тему — так ему становилось легче. А мне легчало, когда я видел его расслабленным в прохладной ванне после рецидива. Я любил эти минуты, когда его обнаженная бледная кожа светлела под толщей холодной воды, а взгляд становился помутненным и мечтательным. На его коже никогда не появлялись мурашки — он словно не ощущал холода. Айзек устраивал затуманенную голову на бортике ванны и глядел в одну точку с легкой, едва заметной улыбкой. Взгляд серых глаз легко проходил сквозь стены, добираясь до излюбленного парнем местечка — он был там лишь однажды, в раннем возрасте, но запомнил всё в мельчайших деталях: прозрачную воду широкой реки, бесконечный луг на той стороне, плакучую иву на этой, песчаный островок прямо под ней, на котором так тепло и уютно, что тебя разрывают сразу два желания — немедленно уснуть под деревом, устроив голову на плече любимого, и показать ему всю силу своей любви, взяв его прямо там, на песке, в ту же секунду…       На последующие рецидивы я не реагировал — не отчитывал его, как матушка Гусыня, не повторял «я же говорил». Я лишь ждал, когда из него всё выйдет — обед, наркотики, желчь, маты, пот. Ждал, когда он очистится, разденется, заберётся в ванну, прильнёт щекой к бортику и уставится в пространство, осознавая, что наркотический «трип» был ошибкой и кайф не стоил тех мучений, что ждут его впереди. Я ждал. Потом включал заботливую мамашу и участливо спрашивал, насколько ему херово по пятнадцатибальной шкале. Получив в ответ «двадцать семь», я издавал понимающее «ммм…» и только тогда говорил — мягко, с заботой и тревогой, чтобы он почувствовал и осознал, что мне не плевать. Мне не плевать, что с тобой. Мне не плевать на тебя. Но не потому что мы связаны. Мне не плевать, потому что ты мне дорог.       «Не нужно было этого делать. Ты держался шесть дней! Айзек, наши походы на сеансы и собрания бесполезны, если ты не способен держать себя в руках!» Обычно, после этой фразы он посылал меня в то самое место, чернее которого на всём белом свете не найдёшь. Пять секунд напряженного молчания и он начинал оправдываться. Я ненавидел эти полторы минуты, что он выдавал нелепые отмазки, зная, что я не верю ни единому его слову. Он и сам себе не верил. Просто он пытался оправдать свой поступок, внушить себе «вескую» причину, по которой по своей же воле вновь оказался в липких сетях паука-героина, из которых только-только вырвался… У меня был тяжелый день! Снова Харпер… Всё из-за Харпера, Билли… Я видел его! Я чувствовал его прикосновения! Что со мной происходит?! Панические атаки? Ты уверен? Нет! Я не хочу к психотерапевту!.. Потому что я НЕ СПЯТИЛ! Я хотел расслабиться! Просто забыть обо всём на десять минут… Почему ты меня отчитываешь? Ты мне не отец! Я принял четверть дозы. Это всего лишь экстази, не героин! Билл, я завязал в героином, ты же знаешь! Я завяжу с наркотиками, Богом клянусь! Завяжу со ВСЕМИ наркотиками! Клянусь, я сделаю это для тебя! Это был последний раз! Билли, ты мне веришь? Я принял, чтобы спокойно кончить! У меня не встаёт из-за того, что ты постоянно рядом!       Всякий раз, когда я думаю об этих отмазках, мной овладевает ярость… потому что не в моих силах остановить его. Я хочу, но не могу остановить его. Я не могу тебя спасти…       Сиренево-фиолетовые шрамы от уколов на сгибе левого локтя были мне ненавистны, я хотел исцелить Айзека, но знал, что пока не готов. Мне нужно ещё немного времени… нужно провести ещё несколько тестов и опытов… проверить жизненные показатели испытуемых. Нужно подобрать правильное сочетание сил и… — Какого цвета твои глаза? — вдруг спросил Айзек у пустой ванной, непрерывно глядя всё в ту же точку на стене в полуметре над сероватым кафельным полом. Почти час назад мы вернулись из «Линг Су» после посещения очередного собрания А.Н. в маленькую квартирку на втором этаже дома, больше смахивающего на удивительно мирную общагу-наркопритон. Здесь были заняты девять комнатушек из двенадцати. В четырех из них обитали ребята-наркоманы и, пусть они почти каждый день под кайфом, они ни разу не сделали того, что могло заставить меня ещё сильнее переживать за сохранность жизни моего нарика. За месяцы, проведенные тут с Айзеком, я не единожды предлагал ему переехать, но в ответ всегда получал отказ. Вопрос переезда упирался в три составляющие — деньги на новое жильё, которых иногда нет и на еду, и поиск нового жилья — Айзек это ненавидел.       Двухкомнатная, она располагалась над китайским ресторанчиком «Линг Су», в котором в любое время дня и ночи было полно посетителей и вкусно пахло лапшой и вареной курочкой. Это и была третья причина, по которой Айзек не желал слушать даже мои мысли о переезде, — еда в китайском ресторанчике дешевая, вкусная и сытная. Когда мы спускались туда и занимали дальний от входа столик, — разумеется, у окна, — Айзек очень часто заказывал лапшу с добавками — курица, свинина, говядина, кролик… кажется, он перепробовал все сочетания… Я проецировал свой силуэт на красный кожаный диванчик по другую сторону стола и наблюдал за мальчишкой. Первое время у него не получалось держать деревянные палочки пальцами — те постоянно выворачивались из рук, делая сальто и падая на стол, а иногда и на пол. Сейчас он вполне мог бы с их помощью удерживать карандаш и писать что-то. Но в вылазках в «Линг Су» я больше любил наблюдать, как исчезает длинная лапша — Айзек слишком сексуально поглощал её — порой мне приходилось отводить взгляд или даже отворачиваться, чтобы не видеть этого и лишний раз не возбуждаться.       Отгородившись от внешнего мира, — который являл собой такие же крохотные квартирки, — почти картонной дверью, мы оставались наедине. Айзек чувствовал себя спокойнее и увереннее, когда мы были одни. Одни в пустой квартире… Несмотря на то, что он был готов на всё, чтобы получить новую дозу, Айзек был недоверчивым, закрытым и довольно скрытным парнем. Я же, наоборот, напрягался и нервничал, оставаясь наедине с его телом и мыслями. Мне не хотелось быть с ним один на один продолжительное время и, кажется, он чувствовал это, потому что секундная радость, которую он испытывал, вернувшись домой, мигом улетучивалась, стоило мне поёжиться от мысли «мы снова одни». — Сейчас? Не знаю.       Когда он затевал разговор, я проецировал свой силуэт в помещение, в котором мы находились на момент беседы, чтобы мы могли видеть реакции и эмоции друг друга. — «Сейчас»? — переспросил он. — Цвет изменился. — просто ответил я. — Какими они были? — Были… я… я не помню… — Не помнишь цвет своих глаз? — удивился он, принимая вертикальное положение и обнимая колени с крупными овальными синяками — во время трипов и приступов Айзек несчетное количество раз падал и разбивал их. — Это было очень давно. — миролюбиво отозвался я, дернув плечом. — Ммм… я хочу посмотреть… можно? — Айзек слегка прикусил нижнюю губу, сделал брови домиком и поглядел на меня щенячьими глазами. Он всегда так делал, когда хотел, чтобы ему что-то позволили… например, расстегнуть ремень и ширинку владельца дозы, запустить руку ему в брюки или джинсы, нащупать подушечками пальцев… — Билли? — осторожно позвал он меня, вырывая из водоворота неприятных размышлений. — Тебе не понравится. — попытался отговорить я его, отметая мысли о его домогательствах ради получения героина или другого дерьма. — Почему ты так решил? — Чуйка. — сказал я, нервно сглотнув. — Я в это не верю. — усмехнулся он, запуская пальцы в короткие, черные как ночь волосы. Я не ответил, старательно отвёл взгляд от его коленок. — Я так много прошу? — мягко произнёс Айзек. — Не представляешь себе… — выдохнул я, качая головой. — Эй, ты видишь меня голым едва ли не каждый день. Я хочу лишь узнать цвет. Это плохая идея, мы оба это знаем, Билл! Это всего на секунду. Это напугает его! Он не успеет ничего рассмотреть! Не делай этого! Билли, не смей! — Подойди к зеркалу. — шепотом сказал я.              Айзек незамедлительно поднялся, покачнулся из-за изменившегося давления… Быстро ухватился руками за бортик ванны, облегченно выдохнул. — Осторожнее, Зи! — спохватился я. — Я — осторожность во плоти! — торжественно объявил он, выбираясь из ванны. — Постой… — Айзек нахмурился, внимательно посмотрел на меня. — …как ты меня назвал? — Айзек. — тут же ответил я, осознав свой прокол. — Так же, как и всегда. — Разве не… впрочем, неважно. Наверно, мне… мне просто показалось… — быстро и тихо проговорил он, махнув рукой. Я уловил изменившуюся интонацию: «осторожность во плоти» — гордость и веселье, «как ты меня назвал?» — неуверенность, тревога и непонимание, «мне просто показалось» — боль и разочарование. Я закрыл глаза, чтобы лишний раз не видеть его обнаженное тело — безупречное в своих изъянах.       Шрам на затылке, немного прикрытый взъерошенными волосами… Айзек то и дело прикасается к нему подушечками пальцев, когда пытается сделать и без того лохматые волосы похожими на воронье гнездо. Синяки на лопатках от падения во время приступа после передоза. Царапины на правом боку из-за невнимательности — Айзек споткнулся и упал прямо на куст роз. Больно было нам обоим… Ссадины на локтях, левой ладони и запястье. Заживающий перелом ребра — он отказался от жесткой платы за наркотики и барыга конкретно его отделал. Округлый шрам на правой икре от падения на металлический штырь на заброшенном заводе. Точка-шрам на правой ступне от встречи с гвоздём. И ещё целая куча шрамов, историю которых он мне не рассказывал. — Закрой глаза. — попросил я дрогнувшим голосом. Айзек исполнил мою просьбу без пререканий, что немного подбодрило меня. — Слушай… — начал было я. — Если после этого ты захочешь, чтобы я ушёл… — Не захочу. — твердо произнёс Айзек, не размыкая век и одаривая меня и овальное зеркало добродушной, ободряющей улыбкой. — Если захочешь, — продолжил я с легким нажимом — Я уйду. — Билли… — тихо усмехнулся он. — Расслабься. — он произнёс это шепотом, не поворачиваясь ко мне, но… словно шепнул мне на ухо, обжигая кожу горячим дыханием. Я явственно ощутил поцелуи на шее, — легкие, нежные, неторопливые, — которых не было и которые могли бы быть… Расслабиться? Ты, должно быть, шутишь, Зи!       Я вижу в отражении влажную кожу обнаженного торса, изящные ключицы. Закусываю губу, приближаясь к Айзеку, встаю за его правым плечом. Рвано выдыхаю, останавливаясь в четверти метра от него. Развязываю узел на кожаных ремешках глазной повязки, убираю её в карман брюк. Хочу прикоснуться к тебе… но как это сделать? Я же у тебя в голове… Такие реалистичные видения мне не под силу… Однако… есть у меня одна идея.       Нужно просто представить всё в деталях. Ничего не упустить… Его кожа… — светлая, теплая, безупречно мягкая и нежная. И чувствительная… невероятно чувствительная… Его ладони… — они раскрываются от легких прикосновений как бутоны цветов под лучами весеннего солнца. Его шея… — хватит и легкого поцелуя, чтобы он подставил её, как кот, оставшийся без внимания на три часа, подставляет макушку и горло. Его спина… — нужно водить по ней подушечками пальцев, чтобы доставить ему удовольствие. Его позвоночник… — нужно очертить его кончиками пальцев. Его торс… — нужно обнимать и водить по нему подушечками пальцев, вычерчивая на бледной коже бессмысленные завитушки. Я должен быть внимательным. Нежным. Осторожным. Ненавязчивым. Я должен слушать и слышать. Откликаться на его пожелания. Быть лучше, чем все его любовники-однодневки. Я должен заставить его забыть их — их всех. Кроме меня. Должен заставить его кричать моё имя. Прижиматься щекой к моему плечу. Цепляться за плечи пальцами. Царапать спину ногтями. Обнимать. Любить.       Не менее важна ванная комната. Серый кафельный пол — опасно скользкий, когда мокрый. Стены выложены белой плиткой без рисунка. — Айзек. — шепотом позвал я его. — Готов? — Да.       Мальчик открывает глаза. Зрачки испуганно расширяются, когда он заглядывает в саму Преисподнюю. По щекам катятся слёзы, дыхание перехватывает — оно хрипами рвётся из груди Айзека. Мальчишка на грани обморока. — Хватит. — глухо бросаю я и осматриваю кафельный пол в поисках глазной повязки. Черт, куда я её засунул?! Бросаю короткий взгляд на зеркальную поверхность — Айзек не может отвести взгляд от отражения моих глаз. Нужно быстрее найти повязку! Секундами позже я обнаруживаю её в кармане брюк. Странно… мне казалось, я уронил её на пол. — Айзек, слышишь меня? — я заглядываю в затуманенные ужасом зрачки. Ч-чёрт… А если он сейчас…? Умрёт…       Отметая эту мысль, я мгновенно занял пятно. Я начинаю приводить в чувства Айзека — набираю в ладони холодную воду, брызгаю ему на лицо и грудь, но реакции нет. Я обхватываю холодными влажными ладонями его теплые щеки. Тщетно — голова всё так же идёт кругом, а перед глазами пляшут мутные пятна. Я осторожно сажусь на пол, пока тело Айзека не оказалось там самостоятельно. Затем и я покидаю пятно, оказываясь во всепоглощающем мраке.       Я стал оглядываться, надеясь обнаружить размытый силуэт Айзека, но тщетно. Сейчас его голова как огромный завод по производству ядерных боеголовок, оставшийся без электричества в тот самый момент, когда в боеголовку помещали металлический уран-238 — в любую секунду может произойти что-то страшное. Плохо то, что, находясь вне пятна я не могу включить «свет»: его голова — его правила… Сообщить о найденном трупе нельзя, пока мирные жители не восстановят электричество. Мне остается лишь действовать на ощупь. — Айзек? — я зову его полушепотом, будто боюсь выдать своё местоположение страшному чудовищу. В ответ — тишина. Я закрываю глаза и прислушиваюсь, надеясь уловить тихое дыхание мальчика. Нет, ничего. Я продолжаю двигаться во тьме, отдаляясь от пятна к сознанию.

***

      Никогда не гадали, глядя на человека, что там у него в голове? А я знаю. Я знаю, что в голове у Айзека…

      Сознание — это процесс мышления, включающий в себя логику, критику, анализ и рассудочное мышление, то есть те процессы, с помощью который информация фильтруется, анализируется и систематизируется. Сознание — то, что легко выразить словами. На этом уровне человек легко может солгать как другим людям, так и себе.       Сознание Айзека представляло собой двухэтажный частный дом. Часть первого этажа, которая выходила на узкую улочку, была выкрашена в нежно-синий цвет, оттенок которого напоминал мне океан. Часть, выходившая на задний двор, была тёмно-бирюзового цвета. Второй этаж был сочного желто-оранжевого цвета, чудесно гармонирующего с цветами первого этажа. Входная дверь выкрашена в вишнево-красный, на ней красуются золотые цифры 1943 — номер дома мальчика.       Я поднялся на крыльцо, открыл дверь и ужаснулся. Красивым дом был лишь снаружи. Внутри же — стопки старых газет и спортивных журналов, коричнево-бежевые коробки, закрывающие коридор, паутина, свисающая с потолка и по углам, толстый слой пыли на плафонах и столике с заполненной окурками пепельницей справа от двери. Пол всюду усыпан высохшими и скрученными в «улитку» коричневыми листьями. Они появились здесь из-за разбитого стекла дверей, охраняющих выход на задний двор. Готов поспорить, осколки стекла и сейчас находятся где-то под толстым слоем листьев, ведь никому не было дела ни до такой мелочи как острые осколки, ни до разложения дома в целом.       Обои на стенах лохмотьями свисали вниз, местами и вовсе отсутствовали, обнажая зеленую, заплесневевшую грунтовку. В углах некоторых комнат и вдоль темно-коричневого плинтуса, там, где стены долго страдали от сырости, в глаза бросались тёмные пятна — черный аспергилл.       На кухне — тараканы, огромные, как шоколадные конфеты «Мишка на севере», снующие по бортику заваленной грязной, жирной посудой раковины, на пыльном стуле и грязном столе полдюжины маленьких серо-коричневых мышей, шевелящих округлыми коричневыми носиками, три больших паука, плетущие ажурные салфетки-паутины по углам оконной рамы, ошалевшие мухи, восьмёрками летающие над сгнившим куском пиццы на немытой тарелке и резко меняющими направление, будто за рулем этого «автомобиля» пустоголовая блондинка, заметившая по дороге на работу магазин, продающий фирменные платья со скидкой 20%. В гостиной — две крысы глодали кости умершего пса, ещё одна копошилась в зеве камина — принимала ванну из угольной пыли и золы. В ванной — около двух десятков подвальных сороконожек — тех мерзейших существ коричневого цвета с темными полосами вдоль тонкого овального тела, с бессчётным числом ног, удлиняющихся от головы к «хвосту», ползающих по кафельным стенам, полу, «купающихся» в сухой раковине и дрейфующих в небольшой луже ржавой воды в ванне.       Я поднялся на второй этаж. В первой спальне — явно родительской, — на кровати свил гнездо из носков енот-полоскун. В детской — в гараже из когда-то яркого конструктора LEGO поселилась гадюка. Ей тут самое раздолье — мышей и крыс наверняка десятка три — я слышу скрежет маленьких лапок в стенах этого «дома». К тому же, в нижней части некоторых стен наблюдались округлые дыры, неровные по периметру — выгрызенные острыми зубами норки маленьких мышат Джерри. Если это — дом Айзека, который он покинул когда-то, где же он сам? Есть ли смысл терять время и искать его в этом ужасном месте?              Я получил ответ на свой вопрос через минуту, когда начал спускаться по лестнице на первый этаж, перешагивая через кучки сухой листвы, наметённые порывами северо-восточного ветра. Под лестницей некоторых домов делали небольшие кладовые, где хранили, например, ведро и швабру с бутылками кондиционера для одежды или средствами для мытья пола и окон. В других домах это место служило гардеробной: горизонтально прикручивали деревянные шесты, к которым цепляли вешалки с дождевиками, осенними плащами, ставили сухие зонты, которые ждали своего звездного часа в специальной высокой урне. Был ещё один вариант использования пространства под лестницей. Это был спуск в подвал — жуткое место, которого боялись не только дети, но и взрослые.       Намереваясь покинуть этот мерзкий дом, я проходил как раз мимо третьего варианта использования пространства под лестницей. Именно тогда я и услышал этот звук — сдавленный всхлип из недр подвала. Открыв дверь, я нащупал выключатель слева от дверного проёма. Слабый свет сороковки осветил небольшое помещение, стены которого были обиты разным тряпьём — одеждой, одеялами, спортивными матами, матрасами. Из ступеней лестницы, что вела в подвал, торчали длинные гвозди и саморезы. Я бы не был удивлён, если бы торчали над деревянными ступенями их шляпки, но… выступали как раз острые кончики. Думаю, вы понимаете, для чего это было сделано. Скорее всего, у вас появились два варианта. Первый — чтобы никто не мог спуститься в подвал. Второй — чтобы что-то, обитающее в подвале, не могло выбраться наверх. Приверженцем какой бы теории вы ни были, вы правы. Но лишь наполовину. Дело в том, что оба варианта существуют единовременно.       В подвале дома №1943 обитает маленький восьмилетний мальчик. Его посадили на цепь, как провинившегося пса. Правда, есть кое-что, отличающее его от собаки — в отличие от животного, мальчишка находится ещё и в самодельной клетке, что сваривал из толстых арматурных прутьев его больной на голову отец. Формой она напоминала деревянный брусок. Высотой сантиметров шестьдесят-семьдесят, шириной около восьмидесяти, длиной порядка двух метров.       Он издевался над мальчишкой как только мог… Ставил тарелку с супом на расстоянии его вытянутой руки, прибавляя ещё два-три сантиметра. Как бы мальчик не силился, вытягивая руку, как бы не старался протиснуться меж прутьев клетки, он не мог достать её. Бывало, сутками он голодал… просто потому что не мог дотянуться. Отец наблюдал за безуспешными попытками сына холодным, безэмоциональным взглядом, время от времени делая большой глоток «Джима Бима». Временами, когда ему надоедало, он подталкивал тарелку поближе. Это был самый благоприятный исход. Временами, просто поднимался по ступеням и выключал свет, оставляя Айзека в кромешной тьме. Иногда отец приходил с газовой горелкой и тогда начиналась страшная игра. Он отпирал клетку, ставил тарелку недалеко от дверцы и ждал. Ждал, пока Айзек начнёт приближаться к миске с супом. Мальчишка сразу просёк, что дело пахнет керосином и не стал тянуться к тарелке, несмотря на страшный голод. Отец ждал несколько минут, потом включал горелку, закрывал клетку и садился на корточки на том конце клетки, где в комок сжимался его сын. Он быстрым движением вскидывал руку и пламя горелки выжигало плоть на ноге Айзека. Это продолжалось, пока мальчик, завывая от боли, не кидался к другому концу клетки, к проклятой тарелке супа. Цепь была чуть длиннее полутора метров… Когда Айзек совершал рывок в сторону тарелки, ошейник («ожерелье» из колечек цепи с приваренными к внутренней стороне маленькими шипами) мгновенно врезался в горло и разрывал до костей тонкую кожу, посиневшую от синяков. Но, стоило ему протянуть руку к чёртовой тарелке — чего, как ему казалось, ждал от него отец, — как тот сжигал плоть на слабой руке сына…       Мальчик ненавидел минуты, когда отец находился в подвале, но, когда тот сутками не приходил, было ещё хуже. Айзек оставался без еды и воды на три, четыре, пять дней. Просто потому что отцу надоедало спускаться по этим дурацким ступеням в этот дурацкий подвал. Или потому что он забывал о существовании сына, прикладываясь в баре к очередной бутылке «Джека Дэниелса» или «Джима Бима».       Но это ещё не самое страшное. Ужас для восьмилетнего мальчика начинался, когда он отпирал клетку, а тарелку с безвкусным супом не ставил. Это значило лишь одно — сейчас отец снова это сделает. Снова изнасилует его. А что же мать? Она ведь может прекратить это. Спасти сына, написать заявление в полицию, сбежать с мальчиком… — сбежать в Атланту… как они и хотели… Да, она могла бы сделать так. Если бы не умерла три года назад. Несчастный случай — поскользнулась в ванной и ударилась виском о её бортик.             Я слышу всхлипы, детский плач, мольбы о помощи, но мальчика здесь нет. Есть только зацикленное, до ужаса реалистичное воспоминание о пребывании в тёмном подвале дома №1943, в котором Айзек зажимает глубокие раны на шее оторванным рукавом свитера, а на другом конце клетки всё так же стоит тарелка — близкая и… недостижимая… Нужно идти дальше.       Подсознание — совокупность условных рефлексов, глубинных убеждений, привычек, автоматизмов, которые определяют устойчивые черты личности — характер, темперамент, предрасположенность к какому-либо виду деятельности. Зачастую подсознание содержит в себе установки с логическими ошибками, которые противоречат объективной реальности.       Подсознание Айзека — это его первая квартира. Вернее, квартирка — всего две комнаты общей площадью 16 кв. метров да крохотная ванная. Дом — так он называл это место. Первый и единственный, не осквернённый присутствием многоликого зла. Здесь не было отца — пьянчуги и насильника. Не было крыс, тараканов, мышей. Здесь не умирал его питбуль Монти — добрейшей души существо. Здесь был свет и надежда.       Стены оклеены новыми обоями цвета топленого молока, на них — нежно-сиреневые пионы. Уголок кухни в мягких оранжево-персиковых тонах — маленький стол, напоминающий кусочек барной стойки, привинченной под окном в качестве дополнительного подоконника, два стула, гномик-холодильник розовато-персикового цвета с наклейкой на дверце: котёнок, держащийся за ветку дерева и глядящий на мир большими печальными глазами («Держись за ветку или умри, детка!»), два квадратных навесных шкафчика — с тарелками и специями, и ещё два — тумбочкообразные подобия напольных шкафчиков — с консервами, коробками хлопьев, двумя бутылками подсолнечного масла и пачкой муки. Всё как-то по-девчачьи… Он словно жил в домике Барби… Но Айзеку нравилось. Нравилось, что тут мало места. Нравилось, что его не нужно ни с кем делить. Нравилось, что стол так близко к крохотной плите. Нравилось включать старенькое радио, что стояло на холодильнике, и слушать хрипловатые голоса певиц, пока на сковородке поджаривается бекон. Нравилось, что нужно наклониться, чтобы заглянуть в холодильник. Нравились соседи. Нравилось выбираться на пожарную лестницу через кухонное окно. Такая квартира была мечтой его детства. Однажды он увидел в каком-то фильме, как после тяжелого трудового дня герой выбирается на «балкончик», которым именовал лестничную клетку пожарной лестницы, наблюдает за движением людей и машин, укутавшись в мягкий плед и потягивая чай с чабрецом или ромашкой… Эта квартира была для него персональным Раем, пока милая бабуля, у которой он её снимал, не сменилась её мерзким, враждебно настроенным сыном. Айзек искренне не понимал, как у такой славной, доброй женщины может быть такой злой, бесчувственный сын.       Мальчику пришлось съехать, пока новый домовладелец не вызвал полицию и социального работника. Всё, что осталось в его подсознании об этой квартире — зацикленные воспоминания. Все они существуют здесь и сейчас, никак не контактируя друг с другом. Полдюжины мальчишек-близнецов, отличающихся только расцветкой футболок, выполняют домашнюю работу. Айзек моет тарелку. Айзек вытирает столик от мелких пятнышек почти-удавшегося рагу. Айзек протирает от пыли подоконник и «столешницу» маленького холодильника. Айзек драит полы шваброй…       Моего друга и здесь нет. Нужно двигаться дальше.       Бессознательное — процессы, которые протекают в организме помимо воли субъекта. К ним относится кровообращение, обмен веществ, сердцебиение и другие.       Я почувствовал его присутствие задолго до того, как увидел неподвижное сознание, заброшенное страхом в самый дальний уголок мозга. Айзек лежал на спине, раскинув руки как Иисус на распятии. Мальчишка был подозрительно тих… Я запрокинул ему голову, приоткрыл рот, чтобы проверить дышит ли он. В течение десяти секунд я неотрывно следил за его грудной клеткой — она не поднималась от незаметных вдохов… Я почти прильнул щекой к его губам, когда моя кожа ощутила желанный легкий поток воздуха — он дышит.       Я облегченно выдохнул, проверил его пульс — слабый, но стабильный. Значит, нужно лишь привести его в чувства и избавить от неприятных воспоминаний. Слава Сатане, я не прогуливал уроки по изменению событий в долговременной памяти. — Айзек…       Я легонько похлопал его по щекам, выждал немного, осторожно потряс за плечо. Айзек заторможено моргнул — начал приходить в себя. Отметив на его коже мурашки, я снял с себя рубашку и сел на пол рядом с мальчиком; подтянул его к себе, заключая в объятия, укрыл светлой тканью рубашки. Обнаженной кожей груди я ощущал тепло щеки Айзека. На мгновение я даже закрыл глаза, чтобы навечно запомнить это ощущение — приятной тяжести на груди и жара чужого тела. — Айзек. — снова позвал я, подтягивая его поближе, чтобы его голова была выше и я мог слышать его дыхание — сейчас мне это просто жизненно необходимо… — Как звали того котёнка с зеленым ошейником? — спросил я, прижавшись щекой к его щеке и вдыхая запах овсяного печенья, исходящий от любимой бледной кожи. Он не отвечал секунд тридцать, чем не на шутку встревожил меня. — Что-то на «Р». — наконец выдавил мальчик. — Ронни. Его звали Ронни. — Как называется китайский ресторанчик с первого этажа? — «Линг Су». — Сколько квартир в нашем доме? — Двенадцать. — Всё верно. — я счастливо улыбнулся и поддался желанию наградить его за правильные ответы легким поцелуем в висок. — Ты… в по… — я замялся. Вопрос «ты в порядке?» я посчитал не совсем уместным. — Кхм-кхм… Как ты себя чувствуешь? — выдавил я, наконец. — Отвратительно. — отозвался он, кажется, не ощутив прикосновения моих губ. — Тело ломит, будто по мне асфальтоукладчик проехал… Тошнит ужасно… — По пятнадцатибальной шкале… — Двадцать семь. — мгновенно отозвался Айзек и мы рассмеялись: я — почти расслабленно, он — вымученно, через силу. — Узнаю тебя. — прошептал я.       Через десять минут мы уже шли обратно к пятну, изредка обмениваясь неуклюжими фразами. Я немного сбавил темп ходьбы, намеренно отставая: нужно исправить его воспоминания — на жизнь мальчика пришлось слишком много плохого. Ещё капля, и эту плотину прорвёт. А цунами, что вырвется из искусственно созданного озера, сметёт на своём пути то немногое хорошее, что было в его жизни. И тогда… тогда Айзек больше не будет Айзеком.       До пятна идти осталось метров двадцать, когда Зи начал рассказывать какую-то историю из детства. Разумеется, связанную с мамой и их совместными прогулками. Признаюсь, половину я пропустил, другую — не услышал. Всё дело в том, что мне не давала покоя одна только мысль — когда он смог самостоятельно подняться и безмолвно протянул мне рубашку, я остро ощутил отсутствие приятного давления от его тела на своей груди, а сердце, которое, я думал, давно мертво, больно кольнуло. Пока мы шли, в голове набатом гудело слово «вернись». Нет… Пожалуйста… Вернись. Вернись ко мне. Верни его, Билли!       Айзек продолжал вещать, не обращая внимания на то, что я так ничего и не ответил и уже порядком отстал. Мальчик остановился в метре от пятна, вдруг умолк и обернулся. — Ты не идёшь? — в голосе звучала тревога. — Я сейчас… Дай мне минутку.       Несколько секунд он не двигался с места, выискивая трещину в моих словах, доказывающую, что правды в них столько же, сколько в рекламе масла «Фермерский дар», от которого не полнеют. Отыскал он лживые нотки или нет, я не знаю. Возможно, просто не хотел поймать меня на лжи… Айзек понурил голову и шагнул в круг света.       Моё время ограничено вытаскиванием пробки из ванны и одеванием в сухую футболку и штаны — минут пять, от силы. Чтобы исправить воспоминание или уничтожить его, нужно найти в голове Айзека определенную дверь, ведущую в длительную память — место, где хранятся все-все воспоминания, пока, со временем, не поблекнут и не обратятся в пыль.       Нужная мне дверь была очень маленькой и незаметной, похожей на дверку, ведущую в чудесный сад в мультике «Алиса в стране чудес» — она была вмонтирована в невидимую стену, напоминала ворота средневекового замка и запиралась на ключ; высота её достигала шестидесяти сантиметров. Чтобы найти ключ, нужно поставить себя на его место. Айзек не тот человек, который спрячет ключ под коврик или под цветочный горшок с примулой. Нет. Он скорее засунет его в щель между двумя булыжниками. Или вложит ключ в камень-муляж и поставит его обратно в выемку в стене.       Дверь окаймляли две дуги булыжников. Самый нижний слева был потрескавшимся. От времени или психологических травм? Я сел на корточки и расшатал его уголок. Через минуту-другую мне на ладонь упал небольшой камешек, напоминающий треугольную пирамиду. Им я стал простукивать остальные булыжники, надеясь найти полый. Через двадцать секунд меня ждало разочарование — полых камней не было. Со всей силы я ударил кулаком дверь и громко выругался. — Где он? Где ключ? — заорал я на всю округу. — Айзек, открой дверь!       Он не слышал меня; всё внимание мальчика было сосредоточено на управлении телом в реальном мире. Голову Айзек запрокинул, будто изучал на потолке что-то удивительное, серые глаза были широко открыты и сияли серебряным светом. — Впусти меня!

***

      Мальчик подошёл к ванне, не без труда вытащил пробку, чтобы спустить литры прохладной воды, которая приводила его в чувства после трипа. Я остался сидеть на кафеле и продолжил наблюдать за ним тревожным взглядом. Он не открыл мне дверь… Поэтому я вынес её гранатомётом. Но, стоило мне пролезть в образовавшийся после взрыва проход в длительную память и, отряхнувшись, встать на ноги, я не смог двинуться дальше. Нет, не потому что нечто не пускало меня… Потому что не могу исправить его воспоминания без разрешения… Потому что я люблю Айзека.       Айзек не обратил внимания на моё отсутствие в его мыслях. Он вернулся в спальню, достал из шкафа красную футболку и вдруг застыл, уставившись на ткань пустыми глазами. — Зи? — осторожно позвал я из дверного проёма ванной. — Зи, что с тобой?       Айзек не отвечал в течение минуты. Я приблизился к нему и тронул за плечо — мальчик даже не вздрогнул. Конечно, ведь меня тут нет, напомнил я себе. — То, что я видел… — шепотом начал он. — Это Ад, Билли? Это был Ад, ведь так? — спросил он и посмотрел на меня серебристыми глазами, которые словно пелена застилают слёзы. Нужно его успокоить. Любой ценой. — Нет, Зи… конечно, нет. — попытался солгать я успокаивающим голосом. — Таким он должен быть, но… это — не Ад. — Бесы, котлы с нечестивцами, крюки для мяса, на которых висят люди, раскаленные могилы… — это не Ад? — саркастично спросил Айзек. — Нет, Зи. Это лишь первый пояс седьмого круга. — Кто попадает туда? — Тираны, разбойники и грабители. Все они кипят во рву из раскалённой крови, а в тех, кто выныривает, стреляют кентавры. — А я…? Куда попаду я, когда умру? На третий пояс седьмого круга, малыш. Попадёшь из-за интимных связей с мужчинами… Должен будешь попасть. Если я не смогу помочь. — В Рай. Я позабочусь об этом. — Если ты ангел, как ты попадаешь в Ад? — вдруг спросил Айзек и подозрительно прищурился. — Или… ты солгал мне? — Я не лгал. — Недоговаривал? — Немного. — признался я. — Я ангел, воспитанный в Аду Отцом Убийства. — Каином? — Да. Он заботился обо мне долгие столетия. — Это правда, что он убил своего брата? — Правда, но он сделал это, защищая его от Люцифера. Душа Авеля вознеслась на Небеса, а Каин был проклят навеки. — Значит, все эти библейские штучки… всё это — правда? — Не всё. Люди любят привирать и недоговаривать.       Айзек с трудом натянул на мокрое тело красную футболку с белой восьмёркой под ключицей, затем несколько минут сражался с боксерами. Я не вмешивался, пока дело не дошло до спортивных штанов светло-серого цвета. — Помочь? — спросил я полушепотом. Сначала мальчишка отрицательно мотнул головой — молчаливый знак «Отвяжись, я не маленький! Сам справлюсь!» В сражении прошло ещё минуты две, потом Айзека покинули последние силы. — Билли? — обратился он ко мне надтреснутым голоском. — Руки не слушаются. Помоги, пожалуйста.       Я кивнул и заменил его на пятне. — Зи, я увидел кое-что, пока искал тебя. — начал я как бы издалека, натягивая спортивные штаны. — Кое-что нехорошее… Твои воспоминания об отце. Я могу избавить тебя от них, избавить от необходимости переживать это снова и снова, когда ты остаешься один на один со своими мыслями. — я сделал небольшую паузу, давая ему время осознать и переварить услышанное. — Я могу помочь, правда. Но только если ты не против. Только если ты позволишь. — мягко закончил я и потуже завязал шнурки на штанах. Ответа не последовало; я оставил пятно. К моему удивлению, Айзек не стремился вернуть контроль над своим телом. Он просто стоял в «головном отделе» и глядел на круглое пятнышко света пустыми глазами. Я ведь могу взять его с собой! — Зи, идём. — не дожидаясь согласия или протеста, я взял его за руку и повёл к разрушенному проёму длительной памяти. — Что это? — Длительная память. Тут хранятся все твои воспоминания, пока сила их не угаснет и они не рассыплются в пыль. — Зачем ты привёл меня сюда? — спросил он ледяным голосом и скрестил руки на груди. О, нет, только не закрытая поза! — Я не говорил, что хочу забыть. — Хочешь помнить каждую деталь, каждую мелочь?! — взорвался я. — Хочешь помнить запах сырости в подвале? Запах горелого мяса? — Заткнись. — выплюнул Айзек. — Запах его бурбона, его пота? Вкус сраного супа? — Билл, закрой рот. — Хочешь помнить, как он сдавливал твоё горло, пока трахал? Ты хочешь помнить ВСЁ ЭТО? — Да! — выкрикнул Айзек. — Хочу помнить, почему я каждой клеткой своего тела ненавижу его и желаю ему смерти! — закричал он. Он — псих. Ни одна жертва насилия не хочет помнить, как потеряла контроль над своим телом. А он — хочет. Айзек — псих. — Я не хочу, чтобы ты помнил это! Не хочу, чтобы раз за разом проигрывал в голове этот кошмар! — Это не твоё дело, Билл! — Не говори так! — отрезал я. — Всеми силами я пытаюсь защитить тебя! — Не очень-то у тебя получается! — едко прокомментировал Айзек.       Это была последняя капля. — Тогда мне не стоит и пытаться... — шепотом согласился я.

***

      С той перепалки прошло уже больше месяца. Я не видел его с тех пор. Не слышал. Не ощущал его присутствие в своей голове и мыслях… Он покинул меня…       Всё, что осталась у меня от Билли — пролом в длительную память. И воспоминания, которые вихрем поднимаются из самых её глубин, накатывают на меня — все сразу, как цунами, — и сводят с ума с того самого дня, как я видел ангела в последний раз…