Евангелие от Блэк (том 1)

      Свет рождается во мраке… Лучше и не скажешь. Если вам не совсем понятен смысл этой фразы, я объясню (даже если и понятен, я всё равно объясню. Почему? Потому что).

***

      Это случилось…       Это произошло…       Это было в сыром и диком лесу, в ту далекую пору, когда ручные животные были животными дикими. Но самым диким был дикий кот — он гулял, где вздумается, сам по себе.       Человек тоже был дикий-предикий… Он побеждал леопарда, пронзая его грудь брошенным копьем с каменным наконечником. Он убивал дикого барана, хватая его за рога и выворачивая ему шею. Но как быть с мамонтом? Ведь дикий-предикий человек совсем один, и он мал, а мамонт вон какой огромный — как два диких-предиких трактора!       Да, человек был мал, но не глуп — он поднял над головой большой-пребольшой камень и метнул его — как пушечное ядро, — прямо в мамонта. Камень угодил зверю в лоб, и он пал, как подкошенный. Дикий человек взобрался ему на спину, победно вскинул руки и вскричал: «Хах-ха!»       Страшно дикий был человек.       И никогда бы ему не сделаться ручным, если бы не Женщина.

***

      Женщина тоже была дикая, — только не дикая-предикая, как человек, она была уже почти домашней, ручной. Спала дикая женщина на перине из опавших листьев под кроной высокого дикого-предикого дуба. Спала, обычно, спокойно, если засыпала до захода солнца. Если же нет — почти всю ночь она не могла сомкнуть глаз — дикая женщина очень боялась темноты. То там, то здесь ей мерещились дикие животные — волк, леопард, кабан.       Однажды ночью была ужасная гроза. Дикая женщина нырнула поглубже в огромную кучу листьев под высоким дубом, чтобы спрятаться от холодных тяжелых капель. Она заткнула уши, чтобы не слышать страшных раскатов грома, и стала мысленно напевать: «Мы не мокнем, мы не мокнем, мы не мокнем под дождём!» Скоро она перестала обращать внимание на раскаты грома и лишь обняла себя за плечи, чтобы согреться. Дикая женщина уснула.       Ей приснился дурной сон и она заворочалась в своей «кровати». Её спина коснулась чего-то теплого, покрытого густой и мягкой шерстью. Женщина распахнула глаза и вылетела из кучи листьев, как дикая пробка из дикой бутылки дикого-предикого шампанского. В свете молнии, озарившей небо, она увидела, как вслед за ней из кучи листьев выбирается леопард. Он хищно оскалился и припал грудью к земле, готовясь к прыжку. Женщина ужасно испугалась и бросила бежать, куда глаза глядят. Леопард длинными прыжками настигал её, но между ним и дикой женщиной оставались каких-то полметра, словно что-то оберегало женщину от верной смерти в острых когтях пятнистого зверя. Женщина бежала и бежала по лужам, петляя меж высоких деревьев, освещенных вспышками молний; леопард не отставал. Казалось бы — какой ему прок гоняться за ней в такую страшную грозу? Остался бы в этой дурацкой куче диких дубовых листьев, и не мочил бы свою пушистую дикую шкуру.       Вдруг невероятно яркая молния надвое рассекла небосвод. Один из её концов попал в молодую дикую елочку — дерево повалилось наземь, преградив путь дикой женщине, и ярко вспыхнуло.       Дикая женщина остановилась, стала выравнивать дыхание и завороженно глядеть на пляшущий и трепыхающийся от ветра красный цветок. Леопард тоже остановился и засмотрелся на это чудо. Однако, его восторг был не таким долгим, как у дикой женщины. Леопард страшно зарычал, чем вывел женщину из транса. Она обернулась, испуганно вскрикнула и попятилась от леопарда к поваленной ёлочке. Когда голени её уперлись в мокрый ствол, женщина уже хотела проститься с жизнью, но рука её нащупала надломленную ветку. Еловая лапа полыхала, как костры в ночь Гая Фокса. Дикая женщина рывком отломила её и хлестнула ею леопарда прямо по искаженной оскалом морде. Зверь болезненно взвыл, но не отступил — лишь присел на задние лапы, оскалился ещё сильнее и попытался ударить женщину когтистой передней лапой. Но он опоздал — женщина поняла своё превосходство — красный цветок. Он сделал леопарду больно.       Дикая женщина выставила перед собой горящую еловую лапу и двинулась на леопарда, размахивая ею из стороны в сторону и страшно крича. Зверь попытался снова ударить её лапой, выбить из рук страшное оружие, но дикая женщина опять хлестнула его горящей веткой. Снова получив ожог, леопард бросился на утёк. А дикая женщина с благодарностью поглядела на красный цветок.       Дождь всё не прекращался, и огонь стал погибать под холодными упругими струями. Ты спас мне жизнь. Теперь я спасу твою. — подумала женщина.       Она отломала несколько горящих веток и отнесла их под густые кроны деревьев. Красный цветок несколько раз больно ущипнул исцарапанные ветками руки дикой женщины, но она не обиделась — красный цветок был не приручен, он боялся её.       Дикая женщина поддерживала пламя очень долго — пока гроза не кончилась. Позже она нашла пещеру в двух шагах от мелкого озерца. Она перенесла туда красный цветок, вырыла для него большую округлую яму и поселила туда. Она подкармливала красный цветок несколько раз в день, а он в ответ согревал её ночами, защищал от диких зверей и помогал делать сырое мясо в сотню раз вкуснее…       Когда женщина обустроила в своей пещере удобную соломенную лежанку, она повстречала дикого-предикого человека. Он был неопрятным, но ужасно славным! Дикой женщине он очень понравился, и она предложила ему жить в пещере вместе с ней.       Вернувшись в пещеру, дикая женщина увидела, что красный цветок увял — остались только маленькие алые угольки. Но она не переживала — красный цветок уже пытался напугать её так, — дикая женщина подбросила в яму соломы и осторожно подула на угольки. Пламя быстро занялось. Дикий человек испуганно отшатнулся, закрывая лицо руками от поднявшихся от ямы огненных пчёл. Это был первый костер, зажженный руками женщины.

***

             В очередной раз я заставила себя подняться с земли — после того как я накрыла Билли пиджаком, забрала лунный клинок Кастиэля (я чувствовала, что должна вернуть его владельцу) и сунула его в армейский ботинок, чтобы не потерять, смогла сделать лишь несколько шагов перед тем, как снова рухнуть коленями в жидкую грязь.       Я слышала лай и завывания адских псов — и они становились всё ближе… Или псы учуяли скорую смерть одной из душ и торопились быстрее переправить её в Ад, или Белиал успел отдать им один простой приказ: «Уничтожить.» Поэтому я заставила себя подняться. И идти — идти прочь от всего канареечно-желтого и светловолосого… В тебе было две силы — разрушения и созидания… Ты мог бы сделать мир лучше, Билли… Но решил уничтожить.       Я брела по лесу, совершая небольшие марш-броски — от дерева к дереву, и делая небольшие перерывы, чтобы немного восстановить силы. Я знаю, что это было глупо — кровь очень быстро покидала тело, голова работала плохо и смерть — лишь вопрос времени, и мне стоило бы поторопиться… но я была уверена, что псы найдут меня раньше, чем я доберусь до чего-нибудь высокого (куда смогу взобраться, а псы — не смогут) или погибну от потери крови… Но продолжала идти — не знаю, почему. Возможно, виной тому был восьмилетний мальчик, что ждет свою маму дома — далеко-далеко отсюда… Или шестнадцатилетний подросток, что находится здесь прямо сейчас — одинокий, лишенный всего, сломленный. Я не знала, успел ли Кастиэль вытащить его, не знала, сдержал ли ангел данное обещание… Поэтому я кричала. Должна была кричать — пока есть силы. Я с хрипом набирала воздух в грудь и выдыхала его вместе с именем.       Я шла и шла, всё реже делая остановки — боялась, что упаду и не смогу подняться. Шла, сильно ссутулившись из-за продырявленного бока, и припадая на раненую правую ногу. В висках неприятно покалывало, веки тяжелели, ужасно хотелось спать. — Полежу всего секундочку. — словно уговаривая себя, сказала я, опускаясь на покрытую мхом землю под сосной. Я прикрыла глаза совсем ненадолго, когда небо ещё было скучного светло-серого цвета, а сквозь хвойные иголки моросил, иногда усиливаясь, холодный дождь. Несколько, как мне показалось, мгновений спустя я приоткрыла глаза и сонливость как ветром сдуло. Передо мной сидел щенок адской гончей, направив на меня стоячие заостренные ушки и широко расставив передние лапки. Светящиеся красные глаза глядели на меня очень выразительно. Я боялась моргнуть, вдохнуть, выдохнуть, двинуться. Знала, что дворовым псам лучше не смотреть в глаза, — чтобы не провоцировать, но не могла отвести глаз от горящих алых точек. Щенок разительно отличался от той псины, сотканной из дыма и ярости, которой я сломала челюсть в доме Эвана в Гринвуде, Миссисипи. Этот был какой-то ухоженный, что ли… воспитанный… другой породы… Ясно различалась шерстка, какой у адских псов толком не было — от их спин тянулись лишь ниточки черного дыма. Этот был похож на черного щенка немецкой овчарки.       А щенок всё глядел и глядел на меня большими круглыми глазками, словно завороженный. Вдруг он встал на все лапы, один раз махнул хвостом и сделал несколько маленьких осторожных шажочков ко мне. Не теряя со мной зрительного контакта, он обнюхал штанину джинсов, тявкнул и чихнул. Я всё притворялась статуей. Щенок вдруг весело «подпрыгнул» — оттолкнулся передними лапами от земли на несколько мгновений, и подбежал ко мне. Я остро ощутила желание сбежать, пока его мамаша — кем бы они ни была, — не обнаружила пропажу своего дитя. Щенок тем временем ловко забрался мне на колени, радостно виляя хвостом, и снова «подпрыгнул» — передние лапы резко опустились на мой живот и я взвыла от боли, чувствуя толчкообразный выход большого количества крови. Щенок испугался тех звуков, что я издавала, скрипя зубами, и заскулил. — Нет, не бойся! — спохватилась я, быстро тараторя спасительные слова. — Всё хорошо! Я тебя не обижу. — потому что, если обижу, умру на месте. Кажется, щенок отличался ещё и интеллектом — он внимательно выслушал меня, вильнул хвостом, поставил лапки мне на ключицы и, заглянув прямо в глаза, ткнулся теплым влажным носиком мне в шею. Я ощутила приятное мягкое тепло маленького тельца. Ты словно хочешь объятий… — подумала я. А, может, правда — просто хочет ласки, как самый обычный щенок?       Я вытерла правую руку о промокшие джинсы и погладила мягкую шерстку щенка. В ответ он быстро-быстро завилял хвостом и тихонько заскулил. Джульетта! — позвал человеческий голос с британским акцентом откуда-то издалека.       Я убрала руку, щенок лизнул мою щеку, спрыгнул на землю и растворился на месте, словно растаявший клубок тумана. Не удивившись, — кажется, я всё в этом мире уже повидала, — я облегченно выдохнула и скорчилась от новой волны боли, что, на этот раз, послала продырявленная нога. Глянув на сильно потемневшее небо, я с трудом поднялась и продолжила путь, иногда оглядываясь — всё время я ощущала на себе чей-то внимательный взгляд. Вой черных псов стал ещё отчетливее. Моя фора составляла не более четырёх миль — нужно было торопиться. Радовали две вещи — дождь, наконец, кончился и щенок не выдал меня своей мамаше. Надеюсь.       Я прошла ещё около сотни метров и снова стала звать Айзека. Старалась глядеть в оба, чтобы не пропустить красное пятнышко его футболки, и внимательно слушать, дабы не пропустить момент, когда на мой крик могут отозваться. Собаки всё нагоняли.       Темнело. Ноги не слушались. Мне очень не хотелось сдаваться, ставить на себе крест, но и продолжать путь я больше не могла. Похоже, этот безымянный лес станет моим последним пристанищем. Моей могилой. — Айзек! — выкрикивала я уже значительно тише, чем раньше. — Айзек. Айзек…       Медленно я опустилась на колени, уже не разбирая дороги — сумерки окутывали лес очень быстро. Я устало обернулась — вдали метались черные силуэты красноглазых псов. Через несколько минут я видела лишь алые точки, бегом и прыжками передвигающиеся в моём направлении. Я отворачиваюсь. Пусть нападение будет сюрпризом — лучше так, чем убиваться, ожидая гибели. Меня пугала возможность охоты на мальчишку — Билли мог приказать псам найти его, а не гнаться за мной. И, если так, я в безопасности. И, если так, я иду в верном направлении. И, если так, я могу опоздать.       Мысленно повторяю его имя — оно придает мне сил; я снова встаю с колен и, удерживая левой рукой выпадающие кишки, иду вперёд, почти не ощущая боли… но ясно различая, как перекликаются адские гончие. Тьма окутывает всё плотным как вата покрывалом. Я продолжаю идти, пробираясь наощупь, кончиками пальцев прикасаясь к мшистым стволам елей. Иду и спрашиваю себя: «Почему не взяла зажигалку?» Топала бы сейчас, хотя бы видя кончик своего носа… Нестерпимо хочется добавить сюда света, красок — каких угодно, только не чёрных. Хочется чего-то старого… чего-то нового… чего-то, взятого взаймы и… Красного?       Я замираю, вглядываюсь во мрак. Впереди, чуточку левее кривой «тропы», которой я придерживалась, я вижу маленькое темно-красное пятнышко. Или кажется, что вижу. Оно совсем крохотное, из-за сгущающихся сумерек цвета спелой черешни. Я закрываю глаза, считаю до десяти, снова открываю. Пятнышко не исчезает! — Кишки в кучу, девонька! — строго приказала я себе. — Мы вот-вот выберемся отсюда, выберемся с мальчишкой. ОБА. ДВОЕ. Живые и в меру здоровые. Так что соберись! — бодрым командным тоном сказала я. — Мы в дерьме — бери лопату! Сопли может каждый жевать!       Я шла и глядела на маленькое красное пятнышко — только на него, не отводя взгляда, — ни миллиметра в сторону (два раза чуть не упала, но это неважно). Если отвести взгляд хоть на долю секунды, велика вероятность, что я не смогу найти его ещё раз в такой темноте — оно едва отличается от окружающего меня мрака. Долгие минуты спустя, когда снова начинает накрапывать грибной дождик, а пятнышко становится пятном, я останавливаюсь на минутку — восстановить силы и перевести дух. Прислоняюсь спиной к влажному стволу сосны, вдыхаю приятный запах, обволакивающий больные легкие и улыбаюсь — впервые за столько часов я улыбаюсь. Потому что чувствую, что у нас есть шанс. Улыбаюсь и смотрю на темно-красное пятно. Но улыбка моя мгновенно улетучивается, когда в голове проносится тонкий голосок здравого смысла… Кас, ты ведь помнишь правила этого мира, так ведь? Увидишь всё, что пожелаешь… Вдруг, он — … — …галлюцинация… — произношу я обреченным шепотом, опускаю глаза и уже начинаю чувствовать, как горе убивает меня, но… — Подожди… — я снова смотрю на пятно. — Комната разрушилась, потому что Айзек ушёл и игра закончилась. Лес появился, потому что Билли перенёс нас сюда. Но Билли мёртв. Тогда… почему безымянный лес не канул в Лету? И почему же? — интересуется здравый смысл. — Потому что это — реальность! — воскликнула я. — Всё это! Реальный мир: людей или монстров — не важно!       Я отлипаю от дерева и продолжаю нескончаемый путь. Снова думаю, что здесь не помешал бы хоть один лучик света… — Айзек! — выкрикиваю я, что есть силы, и неотрывно слежу за красным пятном. Проходит мгновение, другое, и оно двигается. Двигается, будь я проклята! Пятнышко поворачивается — в его правой верхней части я вижу маленькую белую точку — номер 8. Я плачу от счастья — он жив, он справился! Приглушенное расстоянием, до меня долетает вопросительное «Кас». Красное пятно стремительно приближается — Айзек на всех порах несётся ко мне, спотыкаясь и падая. Собрав последние силы, я, прихрамывая, шагаю ему навстречу.       Проходит минуты три, и мы падаем в объятия друг друга, опускаемся на землю. Я слышу всхлипы, но не знаю, чьи. Кажется, мы оба плачем. — Ты пришла! — шепчет он мне в шею. — Пришла… — Пришла. — тихо подтверждаю я. — Всё будет хорошо. — я ласково глажу мокрые от дождя темные прядки. — Я знаю. — отвечает он. — Но как ты спаслась? И… где Билли? Боже… нет. Я не готова к этому вопросу. — Он жив? — спрашивает мальчик, разрывая объятия. Видимо, я потеряла слишком много крови — мозг не может распознать подтекст его вопроса. Что это — страх или надежда? — Кас… он жив? — надтреснутым голосом повторяет Айзек свой вопрос. Черт… Черт! Черт! Что я должна тебе сказать? Как мне уйти от ответа? Соображай, Блэк! Да поживее! — Я не знаю, малыш. — выдыхаю я. Лгунья… Лгунья… Лгунья! — Мне пришлось драться с ним. Я сильно ранила его. — Он… мертв? — с нажимом спрашивает Айзек, отстраняясь. — Нет. — отвечаю я после короткой паузы. — Он… выживет. — я ненавижу себя за это. Ненавижу, когда приходится врать.       Айзек облегченно выдыхает. — Ты… Волнуешься за него? — осторожно спрашиваю я, склонив голову, чтобы заглянуть ему в глаза. — Немного… очень сильно. — признается Айзек. — Он столько раз спасал меня, Кас, ты себе не представляешь! Господи… что я натворила! Что я теперь буду делать, когда Айзек попробует связаться с Билли, а тот не ответит?.. Что я ему скажу, когда ложь раскроется?..       Несколько секунд я просто смотрю на мальчика, пытаясь найти выход. — Ты в порядке? — в конце расчётов, не увенчавшихся успехом, просто меняю тему. — Теперь — да. — выдыхает он и снова обнимает, прижимаясь сильнее, словно желая согреть продрогшее до костей тело. — Потому что ты рядом. Нет, я так не могу. — Зи… — начала я надтреснутым голосом, — …прости… — я взяла его за плечи и отстранила от себя. — Прости меня. Я солгала. — Кас, что ты… — беспомощно спрашивает Айзек. — Я… убила его. — шепотом выдыхаю я. — Как…? — начал он едва слышно, но слова застряли в горле. Как ты могла? — вот, что он хотел спросить. Как ты могла убить моего друга? — Мы бились не на жизнь, а на смерть. Мне… мне просто повезло выжить… — Что ты сделала? — глухо спросил он. — Нет. Не нужно тебе это знать. — глухо отозвалась я. — Скажи мне. — потребовал Айзек. — Не заставляй меня, пожалуйста. — взмолилась я. — Кас. — он положил руки мне на плечи и сильно сжал. — Скажи мне. Я хочу знать, как он умер. — холодно отчеканил мальчик. Я беспомощно смотрела на него, а потом сдалась… — Лунный клинок… в грудь.       Хриплый выдох вырывается из его легких. Руки безвольно сползают с моих плеч. По щекам Айзека катятся слезы. — Что ты натворила… — шепотом произносит он, глядя в землю, потом поднимает взгляд и в упор смотрит на меня. — Ты… ты уверена? Уверена, что он не выжил? — спрашивает он. Я киваю. — Мне очень жаль. — выдыхаю я. — Я хочу увидеть его. Можно?.. — шепчет Айзек. — В последний раз… Я не могу тебе отказать. Мне стыдно и больно. Я не должна была так поступать… Лучше бы я сейчас лежала там, на поляне, под дождем! — Конечно.       Нет, я ошиблась. У нас не было ни малейшего шанса покинуть этот мир живыми. Мы пойдем назад — прямо в лапы адских псов. — Дождемся утра? — спросила я. До которого не доживём… Сантьяго из романа Пауло Коэльо «Алхимик» как-то сказал: «самый тёмный час — перед рассветом». Красиво, не правда ли? Но, порой, впереди лишь тьма…       Айзек кивнул. Мы устроились между двумя сильно выступающими из земли корнями ели. Какое-то время просто молча сидели, соприкасаясь плечами и тяжело глядя в темноту, потом — незаметно для себя, — крепко уснули: Айзек, устроив голову на моём правом плече, а я — склонив голову к его макушке.

***

             Утро не должно было наступить для одного из нас… или для обоих… но наступило. Серое и унылое, каким был весь вчерашний день. Я проснулась первой, но не подавала виду, да и веки были слишком тяжелые, чтобы их поднимать. Ощущая теплую тяжесть на правой ключице, я поняла, что во сне Айзек сполз вниз, крепко обнимая меня повыше талии как плюшевую игрушку. Слышала размеренное тихое сопение и чувствовала на груди теплые потоки воздуха, выдыхаемого Айзеком. Минуту-другую он ещё наслаждался сновидениями, но потом ему, должно быть, приснилось что-то нехорошее — он застонал и теснее прижался ко мне. Он почти вскрикнул и резко отпустил меня — наверно, сел, запуская пальцы в волосы, стараясь выровнять дыхание и заставить себя не бояться.       Айзек посидел так минутку, затем обернулся ко мне. Я услышала сдавленный вздох. Прямо надо мной слышался встревоженный голос, призывающий меня немедленно открыть глаза. Ещё пять мину…       Я старательно его игнорировала, пока Зи не треснул меня по щекам. — Прекрати! — возмущенно воскликнула я, распахивая глаза и яростно отбиваясь. Айзек облегченно выдохнул и объяснил своё поведение: — Чёрт, Кас! — ответил он сердитым возгласом. — Я увидел кровь… очень испугался за тебя… Боялся, что ты… — Не стоит. — оборвала я его. — Думаю, она уже свернулась и немного затянула раны. — Как ты? — Всё в норме. — сухо ответила я. — Можем отправляться. — Куда? — не понял Айзек. — К телу Билли.       Мальчик окинул меня оценивающим взглядом и помотал головой. «Давай просто уберёмся отсюда.» Так и сказал. Ни больше, ни меньше. — Ты уверен, что сможешь забыть о том, что имел шанс проститься с ним, но не сделал этого? — Нет. — просто ответил он. — Но… — Тогда идём. — твердо сказала я. — Вчера ты говорил искренне… так я подумала. Значит, тебе это действительно нужно. — Кас… — жалобно произнес он. — Я справлюсь. Отведу тебя.

***

      Добро пожаловать в Ад. Где же адские гончие? Где демоны, мечущиеся в облаках? Где грибной дождик? Что произошло этой ночью? Верховный лидер пал, и об этом узнали все его подчинённые?       Безусловно, это было хорошо, что псов не было. Но, с другой стороны, — куда они пропали? Всё слишком хорошо, и это — плохо. Я шла, опираясь на Айзека: обнимала его за плечи правой рукой, а он левой держал меня чуть ниже рёбер. Пусть мальчишка казался худеньким и щуплым, силы ему было не занимать. Он не проронил ни звука, пока мы совершали один медлительный марш-бросок за другим — медленно прошли порядка трети мили — я старалась выжать из себя максимум, чтобы быстрее оказаться дома, с сыном. Но, как вы, наверно, уже догадались, если дольше работать, нужно больше времени на отдых. Поэтому, пройдя треть мили, мы надолго засели под молоденькой ёлочкой: Айзек безмолвно растирал левое плечо, на которое приходился весь мой скромный вес, а я — окоченевшие ноги и руки. Завершив эти ритуалы, каждый из нас подтянул согнутые ноги к груди. — Тебя там кто-нибудь ждёт? — тихо начал он, глядя на свои сцепленные на коленях руки. — Сын и лучшие друзья. — ответила я. — А ещё — умный и добрый пёс. — Люблю собак… — отрешенно отозвался Айзек. — Если… Когда выберемся… что ты будешь делать? — Перестану бегать и расскажу им, наконец, свою историю. — сказала я. — С первой до последней страницы. Всю правду. — Айзек внимательно посмотрел на меня. — И… много тебе нужно рассказать? — поинтересовался он между делом. Я недобро усмехнулась. — Уйдёт на это не менее часа! — Сколько лет твоему сыну? — вдруг сменил тему Айзек. — Восемь с половиной. — Расскажи мне о нём. — попросил он, укладывая голову на моё левое плечо. Меня немного смутила эта просьба — я несколько секунд не могла выдать и звука. — Его зовут Дэнни. Из-за того, что меня часто нет с ним рядом, он более самостоятельный, чем все дети его возраста… У него темно-каштановые волосы и серые глаза, аккуратный носик и добрая улыбка… — стала рассказывать я. — Иногда он творит такое, что я начинаю думать, что в него вселились бесы! Вот однажды, к примеру, он поджёг унитаз! Пламя спалило ему челку, брови и даже ресницы! — Айзек тихо усмехнулся. — А в другой раз он поджёг себе руку, когда нам перекрыли воду. Кожу защипало, и он сунул её в кастрюлю с супом, а мне соврал, что просто опрокинул — думал, я поведусь… — Ты сильно ругала его? — Нет. — отрешенно отозвалась я. — Просто сказала, что ему следует быть осторожнее… А ещё как-то он засунул палочку от мороженого поперёк рта — она чуть не продырявила ему щёки! Как-то раз с другом они нечаянно подожгли кошку — даже знать не хочу, откуда они её взяли и как это вышло. — я зябко дернула плечами. — С ним не соскучишься. — сказал Айзек, и по голосу я поняла — он улыбается. — Не расслабишься. — мягко поправила я и тоже улыбнулась. — Пусть мы не знакомы лично, а Дэнни мне уже нравится. — тихо сказал Зи. — А ты? — Что я? — не понял он. — Что ты будешь делать, когда мы выберемся? ЕСЛИ. ЕСЛИ мы выберемся. — Я… я… — начал на ходу сочинять он. — Найду нормальную работу. Что-то он темнит, да? — Тебя кто-нибудь ждёт там? — осторожно спросила я. Айзек отстранился от меня. — Родители? Друзья?.. — он долго молчал, потом помотал головой. — Нет. Никто. Мама умерла, когда мне было пять лет. А отец… — он нахмурился, отвернулся, зябко дернув плечами. — Он издевался надо мной. Несколько лет назад сел за вооруженное ограбление. — Значит… тебе не к кому обратиться за помощью в случае чего? — спросила я. Мальчик снова покачал головой. — Слушай. — я тронула его за плечо, мягко поворачивая к себе — хотела видеть его лицо. — Если… Нет. Когда мы выберемся, позвони мне, ладно? — Зачем? — не понял Айзек. — Просто… хочу убедиться, что у тебя всё в порядке. Хорошо? — Ладно. — кивнул Зи после небольшой заминки. — Позвоню. — И… звони ещё. В любое время… Днём, ночью… Когда счастлив или расстроен… Когда злишься или радуешься. Когда происходит что-то страшное… или когда просто хочешь поговорить. — Кас… — шепотом произнес Айзек. — Просто знай, — мягко перебила я. — Ты не один. Теперь у тебя есть я.       На глаза навернулись слёзы, и Айзек крепко обнял меня. Я позволила себе насладиться этим трогательным моментом. — Эй, я полна сил и заряжена на великие свершения! — объявила я, поднимаясь с земли, опорой мне послужил ствол ёлочки. — Ты уверена, что хочешь идти со мной дальше? — спросил он с тревогой и заботой в голосе. — Айзек. — я мягко улыбнулась. — Мы пройдём весь путь вдвоём. И мы уйдём отсюда вместе. Ты и я.       И мы двинулись дальше — две заблудшие души, которые, почему-то, продолжают верить… Верить в удачу. Марш-бросок, привал, марш-бросок… Мы шли долгие часы, которые скрасили бессмысленными разговорами. И вот я увидела единственное на весь лес красно-желтое пятно — пиджак Билли. На мгновение я остановилась, Айзек проследил за моим взглядом и тоже увидел желтизну. Воздух вокруг словно налился свинцом — так подействовал на меня тяжелый вздох мальчика. Он перестал быть мне опорой и рванул к телу друга. Я старалась не отставать.

      ***

      Айзек сидел рядом с телом, поджав под себя ноги, крепко сжимая правой рукой бледную кисть Билли, тихо всхлипывал, яростно вытирая щеки кулаком, и дрожащей правой рукой перебирал мокрые светлые прядки Белиала. Зи била сильная дрожь, — и холод был ни при чём. Его трясло от ужаса, отчаяния и понимания одной непреложной истины — его друга больше нет. Он приподнял Билли, притянул его к себе, заключая в объятия — так, как сделал сам ангел, когда приводил сознание Зи в чувство. Айзек надолго запомнит это ощущение тяжести и холода мертвого тела. — Билли… — шепотом произнес Айзек, левой рукой обнимая его поперёк груди, а правой прижимая безвольную голову друга к своей шее. — Мне будет тебя не хватать… так не хватать! — сказал он, прижимаясь щекой к виску ангела. — Двадцать семь… Я буду скучать по тебе на двадцать семь…       Я опустилась на колени рядом с Айзеком. — Я так и не успел сказать ему… — горько выдохнул он. — Всего три слова. ТРИ. Три слова, и всё могло быть по-другому… — он глянул на меня покрасневшими от слез глазами. — Если бы я только знал, что тогда, в квартирке над «Линг Су», я вижу его последний раз, я бы сказал, не раздумывая. — Скажи ему сейчас. — прошептала я, обнимая Айзека за плечи. — Где бы он ни был, он тебя услышит.       Пиджак Билли насквозь пропитался кровью. Небесно-голубые глаза безучастно глядели на кусочек серого неба, затянутого облаками, и бесконечный ельник. — Голубые… Всё-таки голубые… — горько выдохнул Айзек, заглядывая Белиалу в глаза. — В день, когда я видел Билли последний раз, я спросил, какого цвета его глаза… Он мне не ответил. Сказал лишь, что не помнит… — тихо сказал Айзек. — Я был уверен, что они голубые. Не знаю, почему. Просто это было похоже на Билли, которого я знал.       Он тяжело вздохнул, взял Билли за подбородок, поднимая его голову — хотел видеть ясно-голубые глаза ангела. — Я люблю тебя, Билли. — выдохнул мальчик в слегка приоткрытые губы — Белиал словно слабо выдохнул, услышав эти важные слова. Это был их первый и последний поцелуй… жаль, что Билли так и не узнает об этом…

***

      Почти двое суток спустя мы добрались до края леса. Около минуты мы бессмысленно смотрели на простирающийся, насколько хватало глаз, зеленый луг, изумленные такой резкой сменой природных сообществ и неверящие в реальность хорошего исхода… В этом мире словно была вечная весна — с её зеленью, грозами, сыростью и луговыми цветами: здесь белели звездочки ромашек, глядели в небо васильки, покачивались на ветру колокольчики, прятались в траве незабудки, сияли как солнце лютики, алели как капли крови маки… Небо было темно-лазурного цвета, по нему быстро бежали пепельно-серые тучки, но не было и намёка на темноту и приближение дождя — луг был залит ясным светом весеннего солнца.       Мы крепко держались за руки, ощущая скорую разлуку. — А теперь слушай. Слушай внимательно. — я повернулась к Айзеку. — Думаю, мы вернемся туда, где в последний раз были при жизни. Доберись до телефона и позвони мне. — далее я продиктовала ему свой номер: — Теперь повтори.       Айзек послушно повторил шесть раз, затем палочкой вывел его на влажной земле. — Я запомнил. — утвердительно кивнул он. — Ещё один нюанс. — выдохнула я. — Возможно, я не успею подойти к телефону. Тогда оставь голосовое сообщение. — Хорошо. — Помнишь, что я просила делать, когда мы выберемся? — Помню, Кас. — кивнул Айзек. — Звонить в любое время, по любому поводу. — На номер? — 866-440-43-06.       Я выдохнула, кивнула. — Хорошо. — старалась, чтобы голос звучал уверенно, но меня не покидало чувство тревоги. Мы крепко обнялись, обменялись тревожными взглядами и повернулись к бесконечному лугу. — Береги себя. — быстро протараторил Айзек, шагнул ко мне и поцеловал в висок — мимолётно, неловко, робко, — и ступил в другое природное сообщество из-под тяжелых еловых лап. Его исчезновение было мгновенным. — И ты себя. — шепнула я и сделала шаг навстречу судьбе.

***

      Я открыла глаза и сперва решила, что ослепла. Все дело в том, что я не увидела ничего. Выдохнула порцию воздуха — через две секунды она вернулась, скользнув по моему лицу, отраженная от горизонтальной стенки, что была в десяти сантиметрах от моего лица. Спина ощущала ровную плоскую поверхность.       Подушечками пальцев я ощупала то небольшое пространство, в котором находилась. Ужас поглотил меня мгновенно — меня похоронили заживо… Снова.        Мне 27, я не маленький ребенок. Я НЕ боюсь темноты. Я НЕ боюсь замкнутого пространства. Я НЕ боюсь. Я умираю от страха.       Когда попадаешь в ситуацию, которую не можешь контролировать, тебя накрывает цунами паники. А паника — плохой союзник. Я должна успокоиться, чтобы обдумать план действий. Проблема лишь в том, что, успокаиваясь нужно медленно и глубоко дышать, а воздуха в гробу осталось максимум на час, если дыхание моё будет поверхностным…       Я заставила себя сделать один глубокий вдох, задержала дыхание и медленно — очень медленно — выдохнула.       Длина гроба около двух метров. Ширина порядка восьмидесяти сантиметров. Высота около тридцати сантиметров. Значит, объём гроба составляет 480 000 см³. Это 0,48 м³.       Глубина, на которую опустили гроб, составляет около 1,5 метров. Значит, объём земли, давящий на крышку гроба равен 2 400 000 см³. Это 2,4 м³. Если убрать половину объёма гроба, — примерно столько занимает моё тело, и при условии, что крышка ящика волшебным образом исчезнет, — останется 0,24 м³. А это значит, что 2,16 м³ земли не поместятся в гроб и раздавят меня.       Результаты расчётов меня совсем не утешили. Как мне пробиться через деревянную крышку толщиной 1,5 сантиметра, на которую давит земля с силой 686 Ньютонов? Задачка из книги ФАН-ТАС-ТИ-ЧЕС-КОЙ физики. Я согнула руки в локтях, выставила их вперёд на уровне груди и попыталась просто приподнять крышку гроба. Бок отозвался горячей пульсирующей болью — душевные травмы превратились в физические. Не ощутив никакой реакции со стороны крышки, я поняла, что балансирую на тонком тросе над пропастью Истерики.       Вы смотрели фильм «Заживо погребенный»? Если нет, я кратко перескажу вам сюжет — жена отравила своего мужа, Клинта, ядом тропической рыбы, но его оказывается недостаточно, чтобы убить мужчину, и Клинт не умирает, а лишь временно перестает дышать и реагировать — это немного напоминает летаргический сон… Он приходит в себя в гробу.       Когда я впервые посмотрела этот фильм, у меня появилось несколько фобий — замкнутого пространства, смерти и быть похороненной заживо. Сейчас, прокручивая у себя в голове этот фильм, я завидую Клинту — жена не дала ни копейки на организацию его похорон: Гудмана не забальзамировали, его гроб был старым и гнилым — Клинт почти без труда пробил его крышку кулаком. Мои же друзья сделали гроб своими золотыми ручками… и этим обрекли меня на страшную мучительную смерть. Вдруг вспомнились слова Айзека: «Я бы не сказал, что ты производишь впечатление человека, который сдаётся, когда что-то не получается…» Что я хочу этим сказать? Всё предельно просто. Пока у меня есть необходимое оружие, пока я жива, пока бьётся сердце, пока я способна дышать — я буду сражаться.       Я созываю все силы, концентрирую их в правом кулаке и бью в крышку гроба. В следующее мгновение я кричу от боли и бьюсь в агонии, обхватив левой рукой запястье раненой руки. Я чувствую внутреннее пламя, пожирающее плоть на стёсанных костяшках… а ещё — какую-то мощную ударную волну, что выпустило моё тело… Ударную волну, которая повалила бы деревья и смела ветхие лачуги. Возможно, мне это лишь кажется… да я почти уверена в этом! Мой мозг не способен мыслить адекватно в неадекватной ситуации! Но меня радует боль. Боль приятна. Если тебе больно, значит, ты жив.       Перед глазами появляется картинка — Клинт, сжимающий в зубах полотенце, беззвучно кричит, опустив изувеченные щепками руки в раковину, наполненную спиртовым раствором… Он почти теряет сознание, извиваясь в агонии, как я сейчас. Но вскоре он берет себя в руки — поднимается с пола ванной и продолжает обработку страшных ран. Да, моя ситуация чуть хуже в плане гроба и половой принадлежности, однако я не отравлена ядом той тропической рыбины.

***

      Я уже давно собрал вещи, Сэм тоже. Мы ждали лишь возвращения Дэнни из школы. Поведение Джерри Ли заметно изменилось с уходом Кас — всё время он проводил с мальчиком, ел в два раза меньше нормы, обозначенной Кас на желтом стикере, приклеенном к дверце холодильника. Хвост был или поджат или просто безвольно висел, как верёвочка. Уши словно обмякли как увядающие лепестки розы. Если он не был в комнате Дэнни, то лежал прямо под входной дверью, тыкаясь в неё влажным черным носом. Я понимал его чувства. Скажу честно, мне тоже хотелось свернуться калачиком под дверью или на кровати Кас, вдыхать запах арбузной жвачки, который с каждым днём становится всё тоньше и неуловимее… Мне страшно — что я буду делать, когда он полностью растворится?.. Я не хочу терять последнюю возможность ощущать её и помнить… поэтому забираю жакет нежно-голубого цвета. Тот самый, что был на ней, когда мы встретились на границе миров. Тот самый, что она могла сжечь в могиле перевёртыша. Тот самый, что был частичкой моей памяти…       Я сжимаю его в руках, подношу к лицу и, закрыв глаза и утыкаясь носом в мягкую ткань, вдыхаю её запах… Легкие наполняются им до отказа. Перед глазами картинка: Мои ладони лежат на талии Кас. Её руки — на моих плечах. И они начинают исполнение задуманного: ласково гладят ключицы, плавно скользят вниз, находят край майки. Кончики пальцев исследуют мою талию и спину, прочерчивают линию позвоночника, заставляя прогнуться в спине и сдавленно застонать, вырисовывают на животе причудливые завитушки. Я знаю её план: следующий пункт — избавить наш крохотный мир от злодея — футболки цвета серого шифера. Она подтягивает её, оголяя мой живот. Я поднимаю руки и Кас стаскивает с меня майку. Несколько мгновений она просто смотрит на мой торс, слегка прикусив губу. Кончиками пальцев робко касается моей татуировки под левой ключицей. Едва задевая кожу, проводит линии, «рисуя» невидимую звезду поверх чернил татуировки. — Помнится, ты уже видела меня без одежды. — шепотом произношу я, улыбнувшись. — «Мальчик-в-набедренной-повязке.» — Видела. — тихо соглашается она, отрываясь от созерцания татуировки. — Но тогда я не могла себе позволить насладиться зрелищем. — подушечки чертят линии на моей коже, Блэк ласково проводит пальчиком по моим ребрам. — Моя очередь. — хрипло выдыхаю я, прислоняясь к её щеке своей. Несколько робких прикосновений, и я на грани. Покрываю её шею медленными легкими поцелуями. Спускаюсь чуть ниже — к аккуратной ямочке на шее. Жакет Блэк застегивается на четыре пуговички — я расстегиваю их, отодвигаю ткань в сторону, прикасаюсь губами к ключице. Прокладываю дорожку поцелуев к плечу, но на пути встречаю препятствие — белую бретельку бюстгальтера. Не переставая целовать её кожу, спускаю тонкую бретельку с плеча Кас. Путь свободен, капитан! Ласково глажу её плечо, тронутое золотисто-бронзовым загаром и украшенное крохотными, едва заметными веснушками. Она подносит руку к губам и сильно прикусывает кожу на указательном пальце, заглушая тихий стон. Я отстраняюсь, мягко сжимаю прохладную руку и, отодвинув кисть от её губ, легонько целую след укуса на её пальце, не отводя взгляд от темно-карих глаз. Целую запястье, чувствуя губами частые пульсации.       Хрипло выдыхая, я отстраняю от лица нежно-голубую ткань. Удивительное дело — запах арбузной жвачки не теряет свою силу, сколько бы я его ни вдыхал. Аккуратно сложив жакет Кас, я убираю его поглубже в дорожную сумку — нечего Сэму его видеть. Когда отношу её в коридор и ставлю на пол, происходит нечто странное — Джерри Ли, которого мне пришлось бы отпихивать от двери, чтобы выйти, вдруг подскакивает с места, настороженно поднимает уши и ждёт, словно готовясь к драке. Я чувствую сильную электрическую волну, что пронзает моё тело, запуская по нему цунами мурашек; она отзывается холодом в голове и спине. Во всём доме ярко загораются лампы — даже те, что не были включены. Джерри начинает лаять на дверь. Проходит не больше тридцати секунд, как накатывает новая волна — куда мощнее первой. Пёс завывает, будто предупреждая об опасности. Дверь открывается; на пороге стоит измученный уроками Дэнни. Джерри Ли пулей проносится мимо него, едва не сбивая мальчика с ног. — Джерри, куда ты? — кричит ему в след мальчишка. — Дин, что с ним? — Дэнни оборачивается, переводя беспомощный взгляд то на меня, то вслед убежавшему псу. — Не знаю… — выдыхаю я. — Я не знаю.

***

      Собрав остатки сил и воли, я снова бью. Бью и слышу свой истерический крик. И снова волна — более мощная и ощутимая. На мгновение мне кажется, что я слышу тихий треск дерева — будто бы крышка гроба даёт слабину. Сквозь слезы, застилающие глаза, мне кажется, что в гробу стало чуть светлее… Быть может, это глаза привыкли к темноте?.. Я была бы уверена в этом, если бы не один простой факт — я привыкла доверять своим органам чувств… И сейчас, видя слабое серебристо-голубое сияние, исходящее от разбитых костяшек, я уверена, что оно настоящее.

      Дальше всё происходит одновременно и слишком быстро и слишком медленно. Я помню, как в очередной раз заношу руку для удара и как она проходит сквозь деревянную крышку, пробивая в ней дыру. На мою грудь падают частички почвы — она сухая и немного спрессованная, поэтому не стремиться осыпаться и похоронить меня. Помню, как просовываю пальцы в пробитое отверстие и с силой отламываю кусочки крышки, расширяя дыру. Помню, как ещё одна горстка земли падает мне на грудь и шею. Проделав дыру, в которую, по приблизительным расчётам, смогла бы пролезть, я начинаю впиваться пальцами в сухую почву, отламывая приличные её фрагменты и роняя их на себя. Страх застрять под землей растёт с каждой секундой. На минуту я останавливаюсь и перевожу дух — изувеченные кисти щиплет от контакта с почвой. Комья земли брезгливо стряхиваю с себя, почти отшвыриваю в дальний конец гроба, и снова принимаюсь за раскопки. Через несколько минут усердной работы появляется ещё одна проблема — я выкопала всё на расстоянии вытянутой руки, дальше я не достаю. Это значит, что рубеж достигнут. Теперь дело за самым сложным — протиснуться в вырытый проход, слава Богу, он получился чуть шире, чем нужно — почти без проблем земля будет осыпаться вниз.       Я протискиваюсь в дыру в крышке гроба, заставляя себя не паниковать сильнее раньше времени. Как только пальцы касаются сухой почвы, снова рою проход, чувствуя, как заканчивается кислород. Земля сыплется мне на голову, попадает в уши, глаза, нос — я осознаю, что это совсем не страшно, но, почему-то, страх мой лишь усиливается. Я не знаю, сколько осталось до поверхности, ведь слышу только свои напуганные мысли, поторапливающие меня. Продолжаю сбрасывать сухую землю вниз, когда мозг посылает сигнал: «Я сейчас задохнусь!»       Я делаю глубокий вдох, носом втягивая остатки воздуха, и задерживаю дыхание. Раскопки не прекращаю ни на секунду — ведь именно она, эта секунда, способна перевесить чашу весов в мою пользу. Пальцы правой руки проходят сквозь почву. Неужели, выберусь?..       Обеими руками я расширяю отверстие. На минуту меня покидает зрение — светло-серое небо ослепляет. Я поднимаю голову: вот он — мир. От счастья по щекам катятся слёзы. Носком ботинка я делаю небольшую выемку в почве прямо над крышкой — так у меня будет упор, и я смогу выбраться из ямы. Цепляюсь ранеными руками за влажную наверху почву, подтягиваюсь, впиваюсь ногтями в землю, упираюсь ногами в стенки и покидаю свою темницу.

***

      Помню, что долго лежала на спине там, возле могилы. Смотрела в небо, затянутое сизыми тучами. Дышала. Полной грудью, глубоко, медленно. Даже когда заморосил дождь, я продолжала лежать на земле, просто зажмурилась и наслаждалась каждым ощущением — ветер, прохладные мелкие капельки, холод от почвы… Проходит целая вечность, когда я слышу приглушенный расстоянием встревоженный собачий лай. Я открыла уставшие глаза, но даже не попыталась повернуть голову, перевернуться на живот или приподняться — казалось, мои силы ушли в землю вместе с тем малым количеством тепла, что было у моего тела.       Пёс подбежал ко мне совсем запыхавшийся, стал обнюхивать меня, тявкать и тыкаться носом в здоровый бок. — Джерри… — шепотом произнесла я, улыбаясь. — Как ты здесь оказался? — Полицейский пёс лег рядом, радостно виляя хвостом. Я чувствовала тепло сквозь густую шерстку, слышала его тяжелое дыхание как у загнанного зверя. — Похудел-то как… — выдохнула я, правой рукой обнимая его за шею. — Мальчишки совсем тебя не кормят? — в ответ Джерри лишь коротко заскулил. — Ты не будешь против, если я ещё денёк-другой тут полежу, восстановлю силы? Нет? Ну и отлично.       На деле мы не задерживаемся в этом, несомненно, замечательном месте на столь продолжительное время. Я заставляю себя подняться и только тогда, кажется, осознаю масштаб произошедшей со мной «трагедии»… Деревья, росшие стеной вокруг моей могилы, были повалены силой, что я выпустила в приступе истерики. Волна смела их, выкорчевала из земли. Изломанные корни торчали в стороны, на них висели большие комья влажной земли. — Это… нехорошо…