Однажды, никогда...

Ветер обвевает лицо, на улице прохладно, но я не хочу уходить в комнату. Вечер стоит просто чудесный, солнце медленно скрывается за горизонтом, отливая багровыми бликами на небосводе. На душе так спокойно, что не хочется делать абсолютно ничего. Экая такая лень от блаженства. Идёт уже вторая неделя моего нахождения в больнице и мне действительно гораздо лучше. Порой, вспоминая, как я капризничала, мне становится стыдно, а порой даже немножко грустно. Одинцов не ответил ни на одно моё сообщение с благодарностью, а позвонить мне не позволяла гордость. — Кефирчику? Я, даже не оглянувшись, отказываюсь, потому как правило, не есть после шести остаётся актуально даже тут. Родители позаботились, чтобы я не нуждалась ни в чём: папа привёз кресло-качалку, огромный тёплый и очень мягкий розовый плед, ноутбук, на котором я занимаюсь с учителями и мистера Николауса — моего плюшевого медведя. Ощутимо холодает и я ёжусь: нужно возвращаться в тепло. Откладываю в сторону блокнот с записями, плеер и собрав вещи, иду в кровать. За эту неделю я пролежала и пробездельничала больше, чем, наверное, за последние несколько лет. С другой стороны, мне давно это было нужно, иначе я просто в один момент сломалась бы. — Тук-тук-тук. — я поднимаю взгляд к балконной двери и не могу поверить тому, что вижу. Сквозь тюлевые шторы мне виднеется Дима собственной персоной, схватившийся одной рукой за перила, а второй салютующей мне. В мгновение ока я подрываюсь и оказываюсь возле него. — Ты с дубу рухнул?! — Я думал, что разбужу принцессу поцелуем. Спасу и мы ускачем на моём белом коне в счастливое завтра. — он перепрыгивает через перила и оказывается рядом со мной. — Так что, дубль два? — я качаю головой. — Печалька. Одинцов оглядывает меня с ног до головы, при том на столько тщательно и пронзительно, что я невольно чувствую себя голой. — Милая пижамка. — Дима улыбается, а я толкаю его в плечо. — Ауч! Не бей меня, женщина. Очень, видно, ты рада свидеться. — Что ты тут делаешь? — Я скрещиваю руки на груди и взгляд Одинцова падает на эту часть тела. — Не пялься! -Да больно надо. Проведать пришёл, а то ты тут завяла, наверное от скуки? — он в наглую проходит в палату и начинает тянуть руки к всему, что непопадя. — А что, неплохо у тебя тут, уютненько. — Именно поэтому ты пришёл ко мне ночью? — он разворачивается в мою сторону. — Ой, да брось, время ещё детское! — он разводит руками и делает шаг ко мне. Момент, и я оказываюсь в его объятьях. — Давай так постоим? — Да ты пьян! — мгновенно осеняет меня. Дима машет головой, повторяя, что вовсе нет, он не пьян и прижимает к себе ещё тесней, ещё ближе. Через некогорое время я понимаю, что его плечи трясутся. Одинцов, кажется, плачет. Я веду его к кровати и он опускается на неё, всё ещё не размыкая объятий, заставляя меня опуститься на корточки. — Что случилось? Он машет головой, по щекам текут слёзы, но не произносит ни слова. Я присаживаюсь рядом с ним на кровать и вот так мы сидим. Не знаю, сколько, я не вела отсчёт времени, но постепенно его перестаёт трясти и Дима умолкает. — Лика. — и этим всё сказано. Его любимую собаку зовут Лика. Они росли вместе и Одинцов в детстве часто пугал, что спустит своего добермана на меня. Она не признавала чужих, но однажды спасла меня. Души не чая в собственном хозяине, не подпускала того ко мне со змеёй. Дима любит её всей душой и всем сердцем, но так уж сложилось, что распространённым заболеванием у доберманов являются опухоли, напоминающие по природе человеческий рак. Вот и Лику это, к сожалению, не обошло стороной. — Я… Мне жаль. — я обхватываю его ладонями за плечи, отстранившись. — Что я могу сделать? — Просто побудь со мной… — он скидывает ботинки и ложится на кровать, опустив голову мне на колени. — Пока не взойдёт солнце? — Да, именно так, может, чуть дольше… — я перебираю тёмные локоны волос и чувствую себя как никогда спокойной. Мы болтаем всю ночь напролёт, пока первые лучи солнца не застают нас, как бы журя и возвращая со своего тихого и доброго мира чудес.