Однажды, никогда...

Просыпаюсь я от того, что в комнату входит медсестра и будит меня, заставляя выдержать порцию уколов и выпить кучу таблеток. Несмотря на всё это, в душе тепло и солнечно. На телефоне красуется уведомление о новом смс и я, не секунды не раздумывая, открываю его. Спасибо — так гласит надпись на телефоне. Пускай, и одно слово, но оно греет меня гораздо больше, чем долгие и многословные разговоры. — Надеюсь, что ты спала хорошо, спящая красавица… — Светка, не смей, — я легонько бью себя по щекам, но не могу перестать улыбаться. — Вспомни, какой он гад, давай, давай! Я обхватываю подушку и, накрыв ей лицо, падаю спиной на кровать. Звонит мобильник. — Как тебе цветы? — я слышу его тихий, чуть хрипловатый голос после сна. — И тебе здравствуй. О чём ты? — я накидываю большой белый махровый халат и выхожу на балкон. В кресле стоит ваза с милыми белыми ромашками. — Ах, вот эти?! Очень милые. — Да, должен же я был как-то компенсировать свой вчерашний поздний визит. — слышу, как Одинцов зевает и потягивается, и невольно повторяю за ним. — Спасибо, но давай договоримся, в следующий раз ты входишь через дверь. — я смотрю на синичек, сидящих на кроне яблони и поющих чудесную мелодию. — Оу, ты меня уже приглашаешь? — я фыркаю и бурчу, что много чести. — Да ты не так проста, как хочешь казаться, Светик! — Иди ты! Мы болтаем о всякой ерунде, а потом начинается утренний обход врача и мне приходится распрощаться со своим собеседником. Мама привозит мне любимое тирамису и мы съедаем его, смеясь над тем, как папа кривится от каждой съеденной ложки, но всё равно покорно принимает все из них, то от меня, то от неё. Последующие дни пролетают совершенно незаметно, скрашенные приятной компанией Одинцова, который пишет и названивает мне без устали. Когда же наступает день выписки, я даже немножко жалею, что придётся покинуть то место, где мне, впервые за долгое время, было так хорошо. От Димы с определённой частотой приходят сообщения, заставляя моё настроение скакать выше, чем отлично, по шкале эмоциемометра. Я сердечно прощаюсь с Олегом Сергеевичем и мы с родителями отправляемся домой. Я знаю, что Одинцов, тот, кому нельзя доверять, но я хочу надеяться и видеть в лучшее в нём. Дима ведь неплохой, просто вредный и колючий, как ёжик. *** В школу я появляюсь следующим же утром, слегка подзадержавшись и, как следствие, опаздывая. За то время, что я пробыла в больнице, мои джинсы стали болтаться, как на швабре и ушли пару килограмм, что меня очень порадовало. В честь этого, я даже позволила себе надеть коротковатую и облегающую, но, безусловно, очень стильную юбку и милый полуовер. Когда я зашла в раздевалку, чтобы оставить кое-какие вещи, то обомлела, не зная, можно ли верить своим глазам. Интересно, в таблетках, что я пила, никаких галлюцинативных вещёств не было? Одинцов прижимал девчонку из своего класса к стеночке, поставив одну руку перед ней, наверняка, чтобы не убежала и что-то шептал на ухо. Она, заметив меня, кокетливо рассмеялась и щёлкнула того по носу. Он покраснел, а что случилось дальше? Я поспешила уйти, чтобы случайно никого не придушить, но напоследок всё-же обернулась и увидела, что он заметил, что я тут. Кажется, молодой человек даже пришёл в удивление от моего появления! — Бабник. — Я промолвила слово тихо, одними губами, но Дима всё понял. Одинцов не глуп, хотел отойти от девушки, но та чуть-ли не повисла на нём, требуя тепла и ласки, а я усмехнулась. Противно. До чего же противно. Я пулей вылетела оттуда, не видя ничего и никого, понеслась в кабинет. Идиотка, как же ты идиотка, Таллова. *** Моей главной особенностью являлось то, что я могла отключиться от своих чувств только тогда, когда, не переставая говорить, что-то объясняла. Поэтому, когда я опоздала на урок, учитель вызвал меня к доске. Химию я любила, всегда учила, собиралась сдавать, поэтому решала, скорее, даже на автомате. Преподаватель похвалила меня, попросила присесть на место и поставила в пример всем, как нужно ответственно относиться к учёбе, даже если ты несколько недель отсутствовал на ней. Я улыбалась и кивала, как китайский болванчик, но всё равно мыслями была далеко. Из головы не выходила та картина маслом и, воспроизводя её перед собой вновь и вновь, я чувствовала, что мне становилось всё больней и больней. — А вы слышали, что Одинцов себе даму сердца нашёл? — Я нахмурила брови. Вот как. Значит, флаг ему в руки. Лера, моя одноклассница, крутится в его компании и ей лучше знать. — Вот прикол-то, а? Ходит уже несколько дней довольный-предовольный, как кошка объевшаяся сметаной. Чтоб ему эта сметана скисла! Вполне ожидаемо, что когда звенит звонок и я выхожу из класса Одинцов уже стоит и ждёт. Он преграждает мне путь и опять хватает за руку, когда я пытаюсь обойти его. — Пусти. — шиплю я. Никогда не могла подумать, что способна так разговаривать и иметь интонации в голосе, похожие на змеиные. — Нам нужно поговорить. — я всплескиваю руками и картинно удивляюсь. Все смотрят на нас, но никто не вмешивается. — Ну надо же! Говори за себя. — я двигаю плечом, пытаясь вырваться. — Отпусти меня. Живо. — Нет, сначала мы поговорим. — я отворачиваюсь и с раздражением выдыхаю. Понимаю, что вокруг нас собралось полным полно народа. Все соскучились по зрелищам, устраиваемым Димой. — Помнишь, что я не повторяю дважды? — Тебе с утра разговоров с той девкой не хватило? — я опускаю голову ниже, не хочу, чтобы он видел, как на глаза наворачиваются слёзы. — Уйди. С. Дороги. — Но он стоит на месте. Дима берёт свободной рукой меня за подбородок и поднимает, чтобы увидеть лицо, а потом вдруг целует в щёку, по которой катится слеза и шепчет. — Ты что, ревнуешь? Ладно, иди, дурочка… — И отступает в сторону. Вот так просто. Я срываюсь с места и на всех порах несусь к женскому туалету. Да как он смеет? Как? Зачем поступать так низко, зачем давить на больную мозоль и добавлять новую? Я злюсь, мне хочется выть от боли, от осознания, что я всё себе выдумала сама, а он просто играл и продолжает делать это и дальше. Сползаю по стеночке и рыдаю навзрыд. Стоит ли говорить, что и от соблазна причинить боль кафелю на стене я не удержалась, представляя, как убью одного человека, а лучше двух? Прихожу я в себя нескоро, но с точной мыслью, что он должен заплатить за всё. Совсем недавно зажившая рука опять разбита, но мне плевать. Промыв водой и положив салфетку, я обматываю руку эластичным бинтом и, вытерев слёзы, иду на уроки.