Весенняя птица

      В первый выходной Генрих остался в Лаик. Он даже собирался сделать вид, будто подвернул ногу на фехтовании и прихрамывать, но потом подумал, что выглядеть это будет глупо. Да и кому какое дело до него? Друзей в «загоне» за эти месяцы так и не появилось. Для всех он оставался чужаком, «паршивым дриксенским гусенком».       Так что Генрих после завтрака не стал выходить в холл и брать теплые вещи, как все остальные унары. И конь его по-прежнему оставался в конюшне. Генрих решил, что когда все разъедутся, он навестит своего гнедого, угостит припасенным в кармане сахаром. А сейчас можно идти к себе – почитать что-нибудь. Новых книг нет, библиотека закрыта в честь выходного. «Не беда, буду готовиться к экзаменам. До них два месяца», - с этой мыслью он открыл сборник стихов. Стихосложение, как и словесность, были слабым местом юного дрикса. Талиг - не родной язык, а разбираться в хитросплетении строчек труднее, чем распутывать веревки при сильнейшем ветре. Но когда это Бюнц пасовал перед трудностями. Около полудня в комнату постучали. Генрих думал, что пришел слуга звать к обеду, но оказалось – мэтр Шабли. В выходной для унаров обед не готовили, так что Генриху позволили поесть кушаний, что готовили для менторов. И это было приятно – еда сильно отличалась от малосъедобного варева, которым потчевали мальчишек. До двух пополудни Шабли сам занимался с Генрихом. - Не хочется, чтобы вы провалили мой предмет. - Но ведь вы ведете землеописание? – удивился Генрих. - Сейчас – да. Словесность ведет мэтр Реми. А я когда-то преподавал и его тоже. Сейчас из-за одышки не могу. Генрих пообещал не подвести. А «распутанные» ментором строчки оказались не такими уж трудными. Он прочитал на память пару стихов на дриксенском и ушел к себе, видя, что мэтр Шабли уже устал. И вспомнил, что у него тоже выходной, который он может провести по собственному усмотрению, а не тратить на дополнительные занятия с унаром. Сходил,как и собирался на конюшню, покормил гнедого, и вернулся к себе. Делать было абсолютно нечего. Генрих почитал еще, но чтение навевало тоску, и он незаметно задремал прямо на стуле. Сам не помнил, как перебрался на кровать.       Капитан, видимо, тоже уехал в город. Больше Генриха никто не беспокоил. Через пару часов он проснулся, услышав за окном взволнованные голоса. Окно его комнаты выходило на пруд. Замерзший еще месяц назад. Но зима в этом году выдалась теплой, и лёд был достаточно тонким. Унары столпились на краю пруда, а в середине, в полынье кто-то барахтался. Накинув куртку, Генрих вылетел за дверь. - Что случилось? – крикнул он на бегу. И замер, увидев, кто именно провалился под лед и теперь безуспешно пытался выбраться. Теплая одежда тянула на дно, льдины ломались под руками, а сил оставалось все меньше и меньше. Можно было злорадствовать. Но Генрих лишь спросил: - Веревка длинная есть? И доска плоская, нетяжелая. Слуги тут же принесли из конюшни просимое. И маленький дрикс пополз по льду. «Они тоже провалятся, а мой вес лед выдержит, - думал он, продвигаясь на животе. Конец веревки остался на берегу, в руках унаров и слуг. А доску он толкал перед собой. - Держись, Эстебан, - сказал он, - хватайся за доску. Только крепко. - Ага, - только и ответил тот. - И выбирайся на лед, только не становись на ноги. А то опять провалишься.       Эстебан ухватился за доску. Генрих отполз чуть в сторону. Веревка натянулась, и «предводитель Лучших Людей Талига» поехал на животе по льду, оставляя мокрый след. У берега лед снова треснул, но там уже было неглубоко. Генриху же повезло – он невредимым добрался до берега, продвигаясь очень медленно, так как льдины трещали. Когда он встал на ноги уже на берегу, закружилась голова – от нервного напряжения, и осознания, что он мог так же провалиться в черную ледяную воду. Его хлопали по плечу, что-то говорили, хвалили наперебой. Он поискал взглядом Эстебана, но того уже не было – видимо, увели в тепло. И Генриху тоже очень захотелось сесть поближе к камину. У себя он переоделся, ему принесли горячего отвара. От капитана Арамоны происшествие скрыли, тем более, он приехал поздно ночью, когда и унары и слуги уже спали.       А наутро на тренировке по фехтованию Эстебана не оказалось. Под вечер же приехала карета с коронованными медведями на дверцах. Та самая, которая повстречалась на пути Бюнцам осенью. - Плохо дело, - сказал кто-то, - если сообщили родным, значит все серьезно. И тогда сердце ухнуло невпопад. Будто повеяло холодом. Сначала не стало Паоло… Неужели теперь за ним уйдет Эстебан? Да, он наглец насмешник и эгоист, но неужели он заслужил смерти? Генрих вспомнил слова отца: - Тебе придется терять друзей, и привыкнуть к этому невозможно. «Но разве Эстебан мне друг?» - спросил он сам себя.