Весенняя птица

      В Лаик после «гибели» Сузы-Музы, пропажи Паоло и отца Германа и спасения Эстебана из-подо льда все как-то успокоились. - Жаль, что такими жертвами, я имею в виду Паоло и священника, - сказал Генрих мэтру Шабли. - К сожалению, человечество может учиться только путем проб и ошибок, зачастую фатальных, - ответил он. Но, как бы там ни было, унары перестали задирать друг друга. Даже Ричард мог спокойно сесть в трапезной рядом с тем же Константином или Северином, и они не насмешничали больше.       Теперь унарам было разрешено общаться, а после обеда их выпускали на крышу трапезной, которая являлась загороженной верандой для зимних прогулок. Правда, там они все равно были под присмотром слуг и дежурного ментора. Шепотом унары переговаривались, что в тот день, когда пропал Паоло, в Лаик приезжала комиссия. - Потому нас и не выпустили тогда, - заговорщически сказал Арно, - сам герцог Алва выяснял, куда делся его племянник. - И что? - Нашли его вещи, значит, он пропал в унарской форме. Но никто в ту ночь не видел их - ни унара, ни священника. Генрих слушал эти разговоры и понимал, что эта история останется навсегда тайной. Очередной печальной тайной Лаик. А сколько их было за четыреста лет? Сколько унаров погибло или умерло в этих стенах? «Почему так? – думал он, отойдя от группы унаров, снова обсуждавших личность Сузы-Музы, - почему тут условия, не то тюремные, не то монашеские? Темнота, холод, случись что – и даже лекаря поблизости нет? И эта вечная вражда? И запрет на общение? И одиночные кельи, которые запирают на ночь?» Вопросов было много, а ответа пока ни одного. И уже не радовала ни прогулка, ни веселый смех однокорытников.       Но в юности грусть не приходит надолго. Когда на другой день унарам позволили гулять в старом парке, то Генрих уже охотно носился, убегая от братьев Катершванц, и даже посмеивался над тем, что они не могут догнать его.       Менторы пугали будущими экзаменами. Каждый считал свой предмет – основным. Задания начали валиться, как из дырявого мешка. Генриха выручала хорошая память, хотя многие стихи приходилось зубрить. Но на чтение книг время осталось – и даже на «Похождения ревнивого рыцаря», которые действительно оказались очень смешными.       А весна наступала на зиму, теснила ее. И хоть ветер злился и выл за окнами, порой сыпал сырой снег, все равно птицы пели по-весеннему. Одна такая птица – не нахальная ворона, а вполне себе новоявленный скворец уже сидела на ветке старого вяза. - Смотри-ка! – вскинул голову кто-то из унаров, кажется Жорж, - уже прилетел. - С юга, - подхватил Валентин, - в Северной Придде их увидишь недели через три. - Сравнил тоже, - фыркнул Берто, - там у вас холодина. Скворец наклонил голову, словно прислушиваясь к разговорам мальчишек. - Весенняя птица, - сказал с улыбкой Генрих. - Что-то? - "Весенняя Птица", так называется корабль отца. Хотя на Талиг переводится как «Весенняя ласточка». - Но ласточка тоже птица, - резонно ответил Валентин. - Точнее так – всякая ласточка – птица, но не всякая птица – ласточка. Так говорил ментор по логике.       В следующий выходной Генриха снова пригласили в дом Колиньяров. На этот раз устроили семейный обед, где Генриха представили госпоже Колиньяр и Анне-Ренате. - Я и не знал, что у Эстебана такая очаровательная сестра, - смущенно сказал Генрих. И мысленно порадовался, что она хоть на полголовы ниже его самого. Анна-Рената весело щебетала, рассказывая о детских праздниках во дворце, о балах, которые устраивают для наследника престола и его сестер. После обеда Эстебан увел приятеля к себе. - Когда уже выздоровеешь-то? – спроси тот. - Да, лекарь еще не разрешает ехать в Лаик, - сказал он не то с сожалением, не то с облегчением, - хотя дома читаю кое-что но все равно не то. Тренироваться пока тоже нельзя. Сделали тут из меня мимозу кэналлийскую. Берегут от любого сквозняка. - А меня вот наоборот, приучили к холоду. Отец говорит, без этого нельзя. Трудности закаляют и тело и душу. - Угумн, - невнятно ответил Эстебан и было неясно – согласен он или нет. А затем к мальчишкам пришел отец и стал расспрашивать о том, кто бы хотел у кого служить следующие три года. Незаметно они с Генрихом разговорились. И тот рассказал об отце, о плаваниях, к которым он, к сожалению, непригоден. - А хотел бы остаться в Талиге на следующие три года? – напрямик спросил обер-прокурор. - Я.. я не знаю, - смущенно ответил он. - Тогда подумай еще неделю.       С собой ему дали столько сладостей – засахаренных орехов, пряников, булочек с изюмом и шадских сластей, липких и приторных, что еле уместилось в двух корзинах. И Генриху пришла мысль угостить всех. Ее поддержали остальные унары. - Клади на стол, что у кого есть!- обрадованно завопил рыжий. Так что слуги могли увидеть, как отпрыски Людей Чести и Лучших Людей бок о бок лопают халву и орехи. Если б это видел капитан Арамона, он бы весьма удивился. Но он, по-обыкновению, напился и спал у себя.