Сезон 2: Игра плюс

Не отмотать и не повернуть,

И ничего не исправить.

Не остановить, не перешагнуть,

И всё как есть не оставить.

Свободные птицы мы с тобой,

Но нам снова снится всё, что было…

Осколки памяти — нашей истории фрагменты,

Нам уже не найти недостающих элементов.

Не вернуть обратно эти дни, от них остались

Лишь осколки — осколки памяти…

А сердце словно прервало стук, и тишина оглушает,

И так предательски всё вокруг о прошлом напоминает.

Закрою глаза, — и ты со мной;

И вновь повторится всё, что было…

Кто сказал, что время лечит?

Кто сказал, что потом будет легче?

Я такой, как ты, больше не встречу!

Осколки памяти — нашей истории фрагменты,

Нам уже не найти недостающих элементов.

Не вернуть обратно эти дни, от них остались

Лишь осколки…

Осколки памяти…

Тимур Родригез, «Осколки памяти»

      Я почувствовал это ещё за несколько мгновений до того, как принял злополучный вызов. Капли дождя впились в тело сотней окутанных ледяным пламенем стрел.       — Доктор? — скорее стремясь бессмысленно оттянуть неизбежное, чем из реальной необходимости уточнил я. — Есть новости?       — Я очень сожалею, но есть, — безжизненный голос, казалось, принадлежал на совесть отлаженному механизму, но никак не реальному человеку, и сожаления в нём было примерно столько же, сколько солнечного света — на затянутом чёрной пеленой небосклоне. — К несчастью, мы проиграли эту битву.       

***

Десять лет спустя

      Неделя. Насколько долгим может показаться этот срок? Иногда неделя пролетает как одно мгновение, порой — тянется невыносимо долго, будто время специально замедляет ход. В такие моменты возникает ощущение, что жизнь стоит на месте и уже никогда не удастся вырваться из этой вязкой, бессмысленной пустоты.       Но для меня одна-единственная неделя превратилась в отдельную жизнь.       Иногда мне кажется, что только в то время я по-настоящему жил. И что не существовало никакого «До», только очень размытое «После».       Но «жил», пожалуй, слишком громкое слово. Скорее, просто существовал. За мной ежедневно тонким флёром тянулось осознание того, что жизнь людей идёт рука об руку со смертью. Тем не менее они каким-то образом находили повод для радости и улыбок. Понимая, что ничего не продлится вечно, они продолжали окружать себя любовью, тянулись друг к другу, и каким-то образом это мимолётное счастье не позволяло им погрузиться в безысходность и отдаться тьме.       Мир был театром, в котором ежедневно разыгрывались сотни трагичных спектаклей и сплетались тысячи судеб. Несмотря на всё его несовершенство, мне нравилось умение большинства людей находить в каждом дне что-то светлое.       Но я никогда по-настоящему не ощущал себя частью этого мира. Лишь безмолвным наблюдателем с нерушимой стеной из пустоты вокруг сердца.       Глубоко внутри меня скрывалось нечто, резко контрастирующее с мыслями, чувствами и стремлениями других людей. Я словно… невольно плыл против течения.       Всё моё прошлое напоминало картину — тусклую, безжизненную, лишённую целостности и конкретной идеи. Словно художник просто испытывал новые краски.       И при этом у него даже не было настроения рисовать.       Когда я, пытаясь прогнать ощущение пустоты, смотрел на звёзды, которые будто с каждой ночью мерцали всё тусклее, что-то звало меня — что-то, дремлющее глубоко во мне и имеющее тревожный тёмный оттенок — и требовало погасить их мерцание. Погасить жизнь.       Из-за этого я, засыпая, всегда чувствовал неприятный горький осадок, и чем тусклее мерцали звёзды, тем горше и неприятнее он становился. Порой я просыпался словно в другой реальности и подолгу смотрел в окно, наблюдая за миром, от которого меня отделяла невидимая стена.       Но как она появилась? Как давно существовала? Что именно отличало меня от других людей?       Я понимал, что вряд ли смогу отыскать ответы на эти вопросы, тревожившие меня ночами напролёт вплоть до первых солнечных лучей, просто прожигая взглядом оконные стёкла.       По крайней мере, пока не придёт время.       

***

      Несмотря на ледяные капли, впивающиеся в тело, словно иглы, мокрые разводы на стёклах уличных фонарей и вереницу тяжёлых чёрных туч, угрожающе медленно плывущих по небосклону, этот день можно было назвать хорошим.       Когда шёл дождь, мне казалось, будто я ненадолго возвращался на своё место: мир становился менее холодным и отчуждённым, цвета вокруг не сливались в сплошное серое полотно, и мне нравилось думать, что это — нечто большее, чем пустая фантазия, рождённая из отчаяния.       Что поблизости остался кто-то, кого я мог защитить от ледяных дождей.       Направляясь в сторону небольшого парка за домом (там всегда было буквально негде продохнуть, а я всё не мог избавиться от ощущения, что вокруг пусто; впрочем, сегодня в парке действительно не стоило ожидать скопления людей, учитывая ливень), я заметил на фоне беседки одинокий силуэт.       Не знаю почему, но на моей памяти это был первый раз, когда вместо привычного отчуждения я почувствовал внутри своеобразный отклик.       Фигура стояла неподвижно, слегка запрокинув голову — казалось, что-то привлекло её в гуще антрацитово-серых туч.       В порыве неясного жгучего любопытства я подошёл ближе, и шелест дождя превратился в фоновый шум.       Очертания женской фигуры стали чётче: длинные волосы приятного шоколадного оттенка покоились на худых плечах; тонкое бежевое пальто, расшитое цветочным узором в приглушённых тонах, должно быть, практически не защищало от холода.       Заметив мой внимательный взгляд, девушка обернулась и приподняла уголки губ в лёгкой улыбке, которая будто согнала с её осунувшегося лица залёгшие под глазами тени.       Небо внезапно перестало казаться таким тёмным, хотя сквозь густую пелену туч всё ещё не было видно ни единого луча солнечного света.       — Я могу чем-то помочь? Может быть, подсказать вам дорогу?       Я не планировал, как начну наш разговор, не знал, почему меня к ней потянуло, поэтому пришлось импровизировать:       — Мне казалось, я единственный, кому прогулки под таким ливнем доставляют удовольствие.       Даже удалось правдоподобно изобразить дружелюбную улыбку. Нужды в притворстве, что удивительно, практически не возникло.       В тёмных, словно густой горький шоколад, глазах девушки промелькнуло лёгкое любопытство.       — Дождь — это по-своему красиво, — после нескольких секунд молчания ответила она, вновь взглянув на затянутый серой пеленой небосклон. — Вы замечали, что после дождя мир становится более настоящим? Может, это звучит глупо, но только во время дождя я чувствую себя живой. Словно он связывает меня с кем-то родным. С бесконечно важным человеком, которого я потеряла много лет назад. С тех пор время для меня будто остановилось, и только в дождь всё ненадолго возвращается в норму.       Девушка вздохнула.       — Но для вас, должно быть, это звучит странно.       Я удивлённо поднял взгляд.       — Вовсе нет. Вы можете не верить, но прогулки под дождём нравятся мне по той же самой причине. — Я задумчиво вгляделся в тёмно-серую линию горизонта. — Сколько себя помню, дождь был и остаётся единственной ниточкой, которая каким-то непостижимым образом связывает меня с прошлым.       Девушка улыбнулась.       — Возможно, у нас обоих есть общее прошлое, но мы просто об этом не помним. Или по какой-то причине не хотим вспоминать.       — Если бы вы сыграли роль в моём прошлом, я бы при всём желании не смог об этом забыть.       Девушка смущённо рассмеялась.       — Как ваше имя?       — Валерий, — ответил я, вновь позволив себе лёгкую улыбку. Но сердце сжалось от смутно знакомого гнетущего ощущения — на мгновение мир вокруг, казалось, почернел.       — Злата, — кивнула она в ответ.       В груди разлилось смутно знакомое тепло. Но ощущение, будто душу постепенно поглощает кокон, сотканный из вязкой тьмы, никуда не исчезло.       В тот момент мне начало казаться, что это чувство было со мной всегда, но по какой-то причине я не замечал его до этой встречи. А может, просто не хотел замечать.       — Всё в порядке? — Злата обеспокоенно прикоснулась к моему плечу, и странное чувство ненадолго улеглось.       Я задумчиво смотрел на неё несколько секунд, прежде чем решился поделиться тем, что втайне надеялся скрыть даже от самого себя. Какая-то часть меня доверяла ей так, словно Злата была моей потерянной половинкой, которой мне не хватало, чтобы стать нормальным в классическом понимании этого слова.       — Если человек не хочет вспоминать о чём-то, он всеми силами пытается отгородиться от этого. Оставить в прошлом, вычеркнуть навсегда. Но именно плохие воспоминания впиваются в душу мёртвой хваткой и не отпускают, как бы мы ни убеждали себя, что всё позади. Они часть нас, как и шрамы — на всю жизнь. Что именно ранило меня когда-то, я не помню, но это что-то продолжает жить глубоко внутри меня и, к сожалению, влиять на мою жизнь. Я хочу хотя бы узнать, что это. Возможно, тогда оно перестанет меня так мучить, и положение вещей в моей жизни изменится к лучшему.       — Каким бы ни было наше прошлое, мы не должны позволить ему лишить нас счастливого настоящего. — Губ Златы коснулась мягкая улыбка, но спустя мгновение снова исчезла — казалось, будто её смыл дождь. — Так говорила моя мама. Жаль, что мне пока не удаётся следовать её совету…       — Возможно, мы могли бы помочь друг другу? — В её взгляде промелькнуло лёгкое недоумение. Я улыбнулся (на удивление, снова абсолютно искренне) и пояснил: — Жить настоящим.       Злата, вернув мне улыбку, лишь мягко кивнула. Дождь усилился, пелена облаков стала ещё гуще, погружая парк в зыбкую полутьму; вероятно, этот мрак на мгновение затмил даже непроглядную чёрную пелену внутри меня. Иначе объяснить мимолётное чувство лёгкости, обернувшееся вокруг сердца мягким покрывалом, я не мог.

***

      Я давно не ощущал в груди настолько живой трепет. Этим утром люди больше не казались мне безликими отстранёнными силуэтами: я поймал себя на том, что с любопытством присматриваюсь к суетящимся прохожим и вижу больше, чем монотонное чёрно-белое полотно.       Я видел краски. От их бесконечного многообразия кружилась голова. Словно тёмная дымка, сквозь которую я смотрел на мир все эти годы, наконец растаяла.       Вот только… темнота внутри никуда не делась, и, к своему огромному разочарованию, я всё ещё не мог понять, почему, но чувствовал, что ответ был неразрывно связан с прошлым.       Я казался себе лишним среди всего этого великолепия. Тёмным, опасным, чужим существом из-за Грани.       Моя уверенность в желании вспомнить, что произошло, слабела с каждой секундой. Но я знал, что по-другому справиться с этими чувствами не удастся.

***

      Все беспокойные мысли улетучились, стоило мне очутиться в долгожданной тенистой прохладе парка. В соответствии с нашей договорённостью Злата ждала меня около беседки, приютившейся под раскидистой елью.       Я коротко поприветствовал её, уголки губ вновь сами собой приподнялись в улыбке. Я словно превратился в ребёнка, который позволял эмоциональным порывам руководить любыми своими действиями.       Вполне возможно, что, последовав одному из таких порывов, я положил начало нормальной жизни, в которой наконец-то найдётся место людям, встречам — обычному взаимодействию с внешним миром, потребность в котором я так долго не мог удовлетворить.       Подойдя ближе, я невольно ускорил шаг. Злата напоминала бледную, выцветшую копию самой себя — девушки, которая ещё вчера была способна осветить даже затянутое грозовыми тучами небо. Шоколадные глаза, казалось, прогоркли и почернели. Растрёпанные пряди волос обрамляли серое лицо и беспорядочно струились по дрожащим от напряжения плечам.       — Я видела… их, — прошептала она охрипшим голосом, прежде чем я успел спросить, что произошло. — Часы. В крови. А потом… стало темно.       Я замер и, словно наяву, отчётливо услышал бой часов, почувствовал под ногами бездонную мглу, услышал чей-то голос.       Фрагменты, которое лишь однажды прорвались сквозь мрак, до краёв заполняющий чашу моих снов.       — Когда?.. — отрывисто спросил я и не удержался от изумлённого вздоха, осознав, что Злата каким-то образом успела оказаться в моих объятиях.       — Этой ночью, — беспомощно пробормотала она и, смущённо пригладив волосы, отстранилась. — Во сне, хотя сомневаюсь, что это был только сон. Мне казалось, будто в моём сердце образовалась дыра. Будто оно превратилось в бракованный пазл, в котором недостаёт доброй половины деталей.       Это настолько походило на мои собственные чувства, а она — настолько простодушно открывалась вчерашнему незнакомцу, что игнорировать возможность существования между нами незримой связи, которая начала всплывать из глубин утерянного прошлого, я больше не мог.       — Подобное случилось впервые? — мягко, стараясь не разжигать пламя её тревоги ещё сильнее, спросил я и зачем-то попытался возобновить мимолётные объятия, но что-то не пустило меня.       Тяжёлые тиски безысходности заставили что-то внутри мучительно сжаться.       — Настолько яркими образы не были ещё никогда, — всё так же хриплым шёпотом проронила Злата и почему-то отступила на шаг назад. — Прости. Мне не стоило поднимать эту тему.       — Напротив, — я всё же рискнул приблизиться и невесомо приобнял её за плечи, — я понимаю, насколько это больно, но мы не можем просто игнорировать подобные знаки. Когда это началось?       Злата посмотрела на меня с непривычно глубоким доверием, которое распороло грудь подобно лезвию ржавого клинка.       — Десять лет назад. Когда мой отец пропал без вести.       На этот раз она вновь стала инициатором крепких объятий.       — Есть ли хоть какие-то зацепки, предположительно указывающие на то, что могло с ним произойти?       — Есть. — В глазах Златы заблестели слёзы. — В последний раз мы виделись перед тем, как он ушёл на работу. Но полиция не обнаружила в здании никого. Никаких признаков пребывания там хотя бы одного человека за предыдущие несколько лет.

***

             — Это место… — Злата с благоговением заглянула в окутанный полумраком коридор заброшенного здания, в котором когда-то, вероятно, располагалось производственное предприятие. Об этом свидетельствовали обломки инструментов, разбросанные по выщербленному полу, и явно нерабочее электронное оборудование с налётом ржавчины, похороненное под внушительным слоем пыли. — Словно… вне времени.       — Значит, здесь работал твой отец? — с трепетом уточнил я, чувствуя, что ответ на следующий вопрос имеет для нас обоих решающее значение. — Чем именно он занимался?       Злата пожала плечами, продолжая внимательно рассматривать помещение сквозь разбитое окно.       — Он не любил говорить об этом и никогда не брал меня с собой на работу, а после его исчезновения я сама не решалась сюда прийти. Боялась, что будет слишком больно.       — Прости, — неожиданно для самого себя прошептал я, приобнимая её за плечи. — Прости, что меня не было рядом.       Злата мягко усмехнулась.       — Ты не несёшь ответственности ни за меня, ни за моё горе.       Я невольно прижал её к себе крепче, почувствовав, как глубоко в сердце что-то яро воспротивилось этим словам.       — Давай уйдём, — произнёс я ещё тише, ощущая, как своими же попытками выяснить правду загоняю себя в плен давно похороненного в глубинах времени прошлого, от которого остались разве что руины, застывшие в своих последних годах; руины, в которые уже никто не сможет вдохнуть новую жизнь. — Здесь всё… мёртвое.       Злата опустила взгляд.       — Я знаю, мы дали обещание помочь друг другу жить настоящим… Но, возможно, чтобы окончательно освободиться от прошлого, нужно сперва вспомнить его и… принять? Если в прошлом хранятся частицы того, кем мы были и являемся, могут ли ответы оказаться ключом к счастливому будущему? К тому же… Что, если они помогут нам найти людей, которых мы потеряли? — Она сжала мою руку — с робкой, но отчаянной надеждой; в тот момент мне совершенно не хотелось никого искать.       Но я не мог оставить её безмолвную мольбу без ответа, поэтому, проигнорировав мрачное предчувствие, незримой взвесью витавшее в воздухе вокруг нас, улыбнулся и ответил:       — Значит, немного изменим уговор. Я помогу тебе вспомнить события прошлого, взамен ты побудешь моим настоящим.       Злата опустила голову на моё плечо в знак молчаливого согласия, и я ощутил исходящее от неё тепло.       По увитому паутиной трещин стеклу, на миг затмевая многолетний мёртвый полумрак, скользнул лучик закатного солнца.

***

      Засыпая, я с лёгким удивлением осознал, что не чувствую привычного опустошения.                   Этой ночью сияние звёзд казалось мне непривычно ярким — словно раньше я смотрел на них сквозь грязное стекло, которое после знакомства со Златой наконец превратилось в чистое и прозрачное.       И если источник тьмы скрывался в прошлом, имело ли смысл продолжать искать его в тщетных попытках оживить то, что давно мертво?

***

      На протяжении нескольких дней мысли о прошлом меня не посещали; дождь, казалось, не прекращал лить ни на секунду, но рядом со Златой меня больше не тянуло к нему, как будто тоска, которая годами сопровождала меня повсюду, растворилась в бегущих вниз по дороге потоках воды.       Только тёмное, густое, практически осязаемое ощущение надвигающейся опасности томилось где-то в груди, из каждого плохо освещённого угла за мной словно наблюдали тени ещё не произошедших бедствий.       И первое из них уже почти подготовилось переступить порог.       — Мне, — Злата обняла себя руками и остановилась у окна, рассеянно глядя на вяло кружащие в воздухе кленовые листья, — больше нельзя здесь оставаться.       Тьма в груди, казалось, на мгновение уплотнилась, превращаясь в чёрную глыбу льда.       — Ты… тоже чувствуешь это? — Я так осторожно приобнял Злату за плечи, будто тьма могла в любой момент вырваться из моей ладони вязким потоком и поглотить её навсегда. — Мрак внутри меня. Из-за него?..       — Я обычно не задерживаюсь в одном городе дольше нескольких недель. — Злата вздохнула и, мягко высвободившись из моих объятий, выудила из нагрудного кармана старые наручные часы; тонкое стекло над циферблатом ровно по центру рассекала трещина, и в том же месте прозрачная поверхность была покрыта поблёкшей алой краской.       Мне показалось, будто запястье окутало ледяное пламя.       — Откуда?..       — Не знаю. Такое чувство, будто они были со мной всегда, просто до определённого момента я не замечала этого. — Злата опустила на чёрные стрелки отрешённый взгляд. — За мной гонятся.       Я снова обнял её за плечи, на этот раз — слишком крепко, но Злата даже не шелохнулась. Запястье всё ещё нестерпимо жгло.       — Расскажи мне, кто это.       — Я не могу сказать точно. Эти люди… повсюду следуют за мной по пятам, но их лица всегда скрывают белые маски. В прошлый раз мне удалось на какое-то время сбить их со следа и выиграть несколько недель относительного спокойствия. Но не думаю, что затишье продлится долго. Я должна исчезнуть — у меня просто нет выбора. Возможно, для тебя будет только лучше остаться здесь, в безопасности, и… забыть о том, во что я едва тебя не втянула?              — Меня здесь ничто не держит, — возразил я, улыбнувшись так, как умел улыбаться только Злате. — Я могу поехать с тобой.       Шоколадные глаза как будто заволокла пепельно-серая пелена: пылающие на дне зрачков тёплые огоньки поблёкли и практически полностью потерялись в черноте.       — Нет. Я не могу продолжать подвергать твою жизнь риску.       — Это не жизнь. — Я ответил ей слабой улыбкой. — Это… не было жизнью до нашей встречи. Мне не станет лучше, если в попытке защитить меня от того, что, возможно, вовсе не произойдёт, ты снова исчезнешь.       Я вынул из верхнего ящика стола массивный, покрытый ржавчиной ключ и старинную деревянную шкатулку, в которую не решался заглянуть уже очень давно. Из белой она успела превратиться в грязно-серую.       Я бережно смахнул с крышки пыль, стараясь игнорировать ощущение, что так становлюсь ещё на шаг ближе к разгадке тайны, которую с каждым днём всё отчаяннее хотелось навсегда запереть за семью замками.       Как вставил ключ в замочную скважину, обрамлённую выцветшими узорами, я практически не помню — помню только тихий щелчок, который, вероятно, в итоге и стал нашей следующей точкой невозврата.       Я вынул из шкатулки расколотые по центру чёрные наручные часы — серебристые стрелки утратили первоначальный блеск и потемнели, застыв на одном месте.       Они разбились почти в этот же день десять лет назад.       Завтра пройдёт ровно десять лет со дня, когда моя мать скончалась в больнице, даже не дожив до операции.       Тогда мне ничего не удалось сделать.       Я не мог позволить смерти отобрать у меня ещё одного дорогого человека.       — Я не допущу, чтобы ты снова осталась в одиночестве. Особенно сейчас. — Я протянул ей браслет, Злата, помедлив, последовала моему примеру (кроме цвета, аксессуары не отличались ничем: даже трещины имели полностью идентичную форму), и оба циферблата окутал тёплый перламутрово-белый свет.       Тьма в груди откликнулась яростной попыткой вырваться наружу, и мне впервые удалось дать ей отпор.       Разве что… свет всё же стал слегка тусклее.       Я до боли сжал браслет, чувствуя, как ладонь наполняет что-то незримое и густое. Трещина на моих часах стала шире, а часы Златы — потухли, и их стрелки приобрели тёмно-красный цвет.       — Слишком… опасно, — едва слышно прохрипела Злата; в груди разлился обжигающий холод. — Нам нельзя вспоминать.       — Это не поможет. — Вместо света мой браслет окутала чёрная дымка. Почувствовав невыносимую слабость, я осторожно сжал ладонь Златы и произнёс едва слышно: — Стирая воспоминания, события стереть не удастся. Если я не знаю, откуда происходит моя тёмная сущность, это не значит, что мне магическим образом удастся очиститься от этой тьмы и предотвратить её влияние на наше будущее.       — Почему ты думаешь, что тьма — это часть твоей сущности?       — Потому что ощущение, как внутри тебя клубится чернота, ни с чем не спутаешь. Нельзя исключать, что мы действительно могли быть связаны в прошлом. Что, если я причинил тебе боль?       Губ Златы коснулась светлая улыбка.       — Мне кажется, если нас что-то и связывает, что-то, о чём мы пока не знаем, больно мне может сделать одна-единственная вещь: если эта связь окончательно оборвётся. Неважно, что это может быть.       На протяжении нескольких секунд я любовался этой улыбкой, прежде чем поцеловать её — осторожно, с опаской, словно прикосновение моих губ могло поглотить тот свет, который наполнял её изнутри, но мне был недоступен.       — Я не позволю этому случиться, — прошептал я, на краткий миг отстранившись и ощущая странную безнадёжность вопреки собственным словам. А затем снова поцеловал её, молчаливо умоляя о защите от своей собственной тьмы.       От тьмы, которая тянулась за мной сквозь время.       Ошеломлённый болью от внезапно нахлынувшей волны размытых воспоминаний, я очнулся, лишь когда с замиранием сердца ощутил: что-то резко, безвозвратно изменилось. Настоящее, за которое я так отчаянно пытался ухватиться, растворилось в прошлом, которое против моей воли постепенно начинало оживать.       Злата вздрогнула, её пальцы на мгновение судорожно впились в мои плечи.       Почувствовав на губах тёплую влагу, я слегка отстранился и понял, что она беззвучно плачет. Видимо, Злата прочла в моих глазах невысказанный вопрос — она мягко взяла меня за руку, сплетая свои дрожащие пальцы с моими, холодными, словно лёд, и прошептала:                          — Прости, пожалуйста. Мне нужно идти.       Я невольно сжал её ладонь крепче.       — Всё в порядке, правда. — В улыбке Златы ощущалась несвойственная ей искусственность. Что-то неприятно кольнуло в груди. — Мне всего лишь нужно кое-что уладить.       — Мне не кажется, что всё в порядке. — Я испытующе заглянул в любимые глаза и словно обжёгся, увидев слёзы. — Скажи, что происходит. Пойти с тобой?       — Нет. Я понимаю, что ты пытаешься помочь, но сначала мне самой нужно во всём этом разобраться. Не хочу причинить тебе боль.       Она на секунду задержала на мне взгляд, а затем, словно борясь с собой, отвернулась. На мгновение мне показалось, будто вокруг погасли все фонари, оставив нас под чернильно-синим беззвёздным небом.       Мы оказались на грани чего-то необратимого. Маленький огонёк, который Злата успела во мне зажечь, отчаянно метался из стороны в сторону в безуспешных попытках найти выход из тьмы (я знал, что ему это не удастся) и умоляя меня не отпускать её.       Но тьма не давала мне произнести ни слова, всколыхнув в груди знакомое, практически привычное чувство.       Чувство, которое часть меня надеялась навсегда похоронить глубоко в прошлом.       Чувство бессилия перед моей тёмной стороной. Ведь в конечном итоге неважно, выйду я из очередной битвы победителем или в который раз проиграю. Тьма неизбежно найдёт лазейку, чтобы обеспечить себе победу в войне.       — Я приду завтра, — Злата больше не пыталась улыбаться, и таким безжизненным её голос не был ещё никогда, — сразу после того, как закончится моя смена в торговом центре.              Я неохотно выпустил её руку из своей. Вопреки моим опасениям, тонкая серебристая ниточка связи не оборвалась, даже когда фигура Златы утонула в сплетении вечерних теней.       Возможно, ключ к счастливому будущему действительно не стоило искать в прошлом?       Но несмотря на отчаянные попытки зацепиться за эту мысль, в душе всколыхнулось томительное волнение.       По своему опыту я знал: мы можем отпускать прошлое сколько угодно, однако оно никогда не отпустит нас.

* * *

             С самого утра мне не давало покоя смутное ощущение тревоги, постепенно становившееся всё более навязчивым.       Слишком яркий свет солнца бил в окно; слишком густая, вязкая тишина окутала комнату; сердце лихорадочно металось в грудной клетке, словно ему вдруг стало там слишком тесно, а время тянулось нестерпимо медленно.       Грудь накрывали стылые волны страха, а затем вновь уходили только для того, чтобы через несколько секунд вернуться снова. С каждым разом дышать становилось всё больнее.       Ожидание превратилось в ад.       Наконец не выдержав тягучего бездействия, я небрежным движением набросил пальто и покинул квартиру.       Тьма лишь на мгновение больно сжала сердце и притихла где-то в глубине.       Обжигающе ледяной ветер срывал с деревьев золотистые листья, заставляя их кружить в безумном танце. Позже я, как ни старался, не мог вспомнить своей дороги до торгового центра — только тревожно мечущиеся листья и необъяснимую боль в груди.       С каждым шагом тревога в душе сгущалась и твердела, словно воск погасшей свечи, превращаясь в увесистый камень, отчего становилось невыносимо тяжело дышать.       Палящее солнце. Размытые лица. Приглушённый гомон взволнованных голосов.       Всё, что я запомнил, хотя предпочёл бы, чтобы вместо тех страшных мгновений в сердце осталась лишь пустота.       Но боль никогда не забывается по-настоящему, даже если кажется, что мы навсегда изгнали из памяти это чувство.       Что ни делай, фантомные ощущения будут возвращаться из раза в раз вместе с непрошенными воспоминаниями. Искажённые и со временем потускневшие, но рано ли поздно они вернутся. Боль — это плен на всю жизнь.       Наконец пробившись сквозь охваченную паникой толпу, я увидел Злату. Внутри всё похолодело. Человек в капюшоне грубо сжимал её за плечи, словно тряпичную куклу, а к его поясу был пристёгнут чехол с пистолетом.       Злата слегка повернула голову, и наши взгляды пересеклись.       В её глазах мерцали любовь и боль — настолько знакомые, что мне казалось, будто глубоко в моей душе Злата видит что-то сокровенное, недоступное даже мне самому. Именно то, что всегда ускользало от меня при попытках понять, почему я заперт за невидимой стеной и не чувствую себя частью этого мира.       Её губы беззвучно произнесли:       — Спасибо тебе. Теперь я помню.       Вдалеке послышался шум нескольких полицейских машин. Человек в капюшоне опустил палец на курок и направил дуло Злате в грудь.       Стало ясно: полиция не успеет.       Внутри что-то надломилось.       Я проигнорировал оглушительный вой сирен, отчётливее чем когда-либо ощущая — стоит им приблизиться, всё будет кончено, — и с замиранием сердца метнулся вперёд, в исступлении прошептав её имя.       Исход определила одна-единственная потерянная секунда. Человек в капюшоне спустил курок как раз в миг, когда я оказался рядом со Златой.       Она улыбнулась мне в последний раз.       Прогремел выстрел, и я почувствовал, как моя жизнь с оглушительным треском рвётся на те самые «До» и «После».       Эта сцена до сих пор вспоминается мне даже слишком живо…       Выстрел. Кровь. И отчаянный крик. Только… её или мой, я помню очень смутно. Вероятнее всего, закричали мы оба. И наши сердца тоже остановились одновременно, но в моей груди забилось новое, второе сердце, стерев в пыль осколки первого, того, которое ещё помнило, каково это — несмотря ни на что, безоглядно любить наш прогнивший мир.       Лишь несколько крошечных осколков этой любви осталось внутри меня, продолжая рвать душу на части (если, конечно, эти гнилые ошмётки ещё можно было назвать душой) и не позволяя ранам затянуться.       Я хотел снова полюбить этот мир, пытался тысячу раз. Но больше не мог найти в нём ничего прекрасного.       Новое сердце медленно поглощала чернота.       Меня не оставляли мысли о том, кому и зачем всё это было нужно. Почему жизнь устроена так, что, стоит человеку привязаться к чему-то всей душой, другие непременно попытаются отнять это?       Хотя, возможно, не было никакой причины.       Просто так случилось. И я ненавидел это. Ненавидел вечно остающийся без ответа вопрос «почему?»       Но в тот миг я наконец-то нашёл на него ответ. Потому что у людей слишком много воли. Бо́льшая часть законов их мира лишь способствует процветанию беззакония.       Но если контроль будет принадлежать кому-то одному — кому-нибудь, кто знает, как правильно…       Кто сможет перекроить этот мир так, что в нём больше не будет боли и смерти…       Впервые за долгое время я ощутил, как уголки губ приподнимаются в лёгкой улыбке.       Я создам мир, который стоит любить.       Какую бы ни пришлось заплатить цену.

***

      Небо затянула пелена свинцовых туч. Редкие проблески тусклых лучей вялого осеннего солнца только добавляли мрачности — как самой погоде, так и моим мыслям.       Сегодня что-то должно было произойти. Я привык доверять своей интуиции, но на сей раз всем сердцем надеялся, что она лгала.       Потому что предстоящее событие вселяло радостный трепет и одновременно — щемящую грусть. Ожидание новой боли. И безысходность.       Шум приближающегося автомобиля отвлёк меня от тяжёлых мыслей. Я инстинктивно поднял взгляд, чувствуя, что то, чего я боялся, вот-вот случится.       К сожалению или к счастью, моя интуиция в очередной раз попала точно в цель.       По проезжей части брёл мальчик. В рваной одежде, он крепко — слишком крепко — сжимал в руке плеер, а его взгляд был устремлён в пустоту.       Всё длилось не более пары секунд. Мальчик продолжал неспешно шагать по дороге, не реагируя на приближающийся автомобиль. Я попытался позвать его, но он не замечал ничего вокруг, погружённый в собственные мысли.       Я не знал, что руководило мной в тот момент. Просто вытянул руку вперёд, собираясь то ли окликнуть мальчишку снова, то ли попытаться подбежать к нему и оттащить на безопасное расстояние, но вдруг ладонь словно обожгло огнём, и из неё вырвался серебристый луч света; свет окутал машину, и та остановилась.       Именно в тот момент мальчик поднял взгляд — видимо, краем глаза заметил вспышку, — и ошеломлённо выдохнул, посмотрев на меня, словно на восьмое чудо света.       От изумления я не мог пошевелиться. Свет больше не обжигал, но в ладони всё ещё ощущалось мягкое тепло. Тело била мелкая дрожь. Я с опаской посмотрел на свою руку.       — Так и знал, что в мире существует магия!.. — восторженно выдохнул ребёнок, но при повторном рассмотрении злосчастной машины на его лицо вновь опустилась тень. — Вы… спасли мне жизнь… — Взгляд его потяжелел. В этот миг он уже не походил на ребёнка. — Почему?       Я медленно опустил руку — свет погас. Машина как ни в чём не бывало тронулась и снова заскользила по дороге.       — Разве я должен был стоять и смотреть?       — Почему нет? Я вам чужой. Всем чужой. Когда люди смотрят на меня, они видят что-то незначительное. Что не стоит ни секунды их внимания. Я никто.       На мгновение собственная боль показалась мне сущей мелочью. Просто так уйти я уже не мог.       — Где твоя семья? Твой дом? Ты заблудился?       Взгляд ребёнка стал ещё мрачнее.       — Человек, которому некуда возвращаться, не может заблудиться. Простите. У меня сегодня нет настроения на задушевные беседы.       — Я всего лишь пытаюсь понять, как тебе помочь, — испытывая давно забытое чувство растерянности, мягко произнёс я.       — Вы достаточно помогли мне. Благодарю, — уже миролюбивее ответил ребёнок. — Но моя дальнейшая судьба — не ваша забота.       На этот счёт у меня было другое мнение.       — Как твоё имя?       Мальчик окинул меня недоверчивым взглядом, но всё же ответил:       — Гриша. — В его голосе звучала такая сломленность, что мне показалось, будто кроме имени у этого ребёнка не было ничего.       — Приятно познакомиться, Гриша. — Я попытался улыбнуться, надеясь, что это немного его успокоит и создаст между нами хотя бы подобие доверия. — Моё имя Валерий. Может, расскажешь мне, что с тобой случилось?       Какое-то время он молчал, словно борясь с собой. Затем тихо, почти шёпотом, произнёс:       — Только дайте слово, что не вернёте меня назад.       Я осторожно опустил руку ему на плечо и ощутил, как по хрупкому детскому телу пробежала лёгкая дрожь.       Кажется, в этот момент сквозь стену тьмы вокруг моего сердца пробился едва заметный лучик света.       — Даю слово, Гриша, — ответил я мягко, стараясь вложить в эти слова всю свою искренность и тепло (пускай от них у меня и остались лишь крохи). — Ты можешь мне доверять.       — Какое-то время я жил в сиротском приюте, — бесцветно отозвался мальчик. — Меня… вернули после того, как в семье, которая меня взяла, появился собственный ребёнок. Тогда я сбежал.       Я невольно сжал его плечо крепче.       — Как давно это произошло?       — Несколько дней назад.       Только сейчас я обратил внимание на его измождённый вид: впалые щёки, грязные разводы на коже, измятое поношенное пальто и глубокие тёмные тени под глазами.       — Моё полное имя, — продолжил Гриша, стараясь не смотреть мне в глаза, — Григорий Крылов. Имя и фамилия — всё, что осталось мне от моих настоящих родителей.       — Григорий Крылов, — с лёгкой улыбкой повторил я. — Красивое имя.       Он впервые улыбнулся мне в ответ.       — Возможно, мне не стоит об этом спрашивать… — Я глубоко вздохнул. — Но что произошло с твоими родителями?       По его лицу скользнула тень.       — Их… убили вскоре после моего рождения. У нашей семьи были враги. Наш дом сожгли, меня в последний момент успели вытащить из горящей спальни. — Григорий слегка опустил левый рукав пальто — на его плече можно было разглядеть бледный шрам, по форме напоминающий восьмиконечную звезду. — Я даже не помню их лиц.       Я мгновенно пожалел о своём вопросе.       — Думаешь, ваши недоброжелатели до сих пор разыскивают тебя?       — Только если знают, что я выжил.       На протяжении нескольких минут между нами царило гнетущее молчание.              — Хочешь пойти со мной? — спросил я, прежде чем успел в полной мере осознать смысл своих слов.       Григорий поднял на меня удивлённый взгляд.       — Пойти с вами? Вы имеете в виду?..       Я неуверенно улыбнулся, чувствуя, как внутри что-то дрогнуло.       — Я имею в виду — навсегда. В прошлом у меня тоже отняли бесконечно дорогого человека.       Удивление в его взгляде сменилось горечью.       — Я бы хотел, чтобы мир мог стать другим. Чтобы люди перестали отнимать друг у друга любимых. — Он сделал шаг назад. — Если я пойду с вами, вы можете пострадать. Особенно если люди, убившие мох родителей, всё ещё охотятся за мной.       Я задумчиво посмотрел на свои ладони.       — Полагаю, в таком случае у меня найдётся для них достойный ответ.       Глаза ребёнка расширились — в них промелькнула надежда, граничащая с безумием. Мне показалось, что в этот миг мы подумали об одном и том же.       — Мне кажется, — медленно произнёс я, чувствуя, как сердце, погребённое под неподъёмным грузом тьмы, накрывает волна облегчения, — у твоей мечты есть все шансы осуществиться.       Я мягко протянул ему руку, и Григорий несмело вложил в неё свою холодную, сухую ладонь.

***

      Прежде чем погрузиться в тревожный сон, как и прежде, наполненный только вязким мраком, я невольно задумался о словах Григория.       Мне хотелось подарить этому ребёнку лучший мир; хотелось снова услышать голос Златы, ощутить её прикосновения, улыбнуться ей. Хотелось навсегда забыть слово «смерть» и больше никогда не чувствовать боль потери.       Сила действительно могла стать прекрасным инструментом для достижения моей — хотя, похоже, с этой минуты нашей общей — цели.       Вот только я совершенно не умел её применять.

***

      Сегодня ночью в небе не было видно звёзд. Впрочем, мало что осталось и от самого неба как такового — каждый мой шаг скрадывала безбрежная мгла.       Я невольно огляделся в поисках одного-единственного нескладного силуэта, который мог стать мне ориентиром даже здесь (мой внутренний мир почернел так же, как и внешний, просто в первом случае изменения гораздо сильнее бросались в глаза), но вместо этого заметил размытую серую фигуру в капюшоне — она выделялась своей болезненной бледностью на фоне окружающей черноты.              Эту фигуру я бы узнал и среди тысячи идентичных копий.       На сердце обрушилась ледяная волна ненависти, ужаса и боли.       — Ты… — сорвалось с непослушных губ. Мой шёпот мгновенно поглотила вязкая тишина вокруг нас.       Фигура медленно повернулась в мою сторону, словно оказывала мне этим величайшую услугу, и открыла застывшее в подобии маски улыбающееся лицо — искажённое, словно неаккуратно вылепленное из жёлтой глины.       — Надо же, кого я вижу. — Улыбка сменилась на мрачный оскал. — Какая честь. Не прошло и десяти лет. Впрочем, для своего возраста ты выглядишь слишком… умудрённым жизнью. — Он театрально вздохнул, пока я тщетно пытался восстановить хотя бы мало-мальское ощущение реальности происходящего. — Жалко, значит, с тобой будет скучно. Мне так редко удаётся с кем-то поиграть…       — Это, конечно, великая трагедия, — не сдержался я, впрочем, на всякий случай отступив на пару шагов назад, чем обеспечил себе иллюзорную безопасность. — Но чего ты хочешь?       — Размечтался, — снова расплылся в улыбке незнакомец. — Думал, просто возьму и отвечу? Так неинтересно. Мы поиграем в игру.       В груди что-то больно кольнуло (странно — мне казалось, что моё новое сердце неспособно чувствовать).       — Ненавижу игры, — проронил я, хотя, кажется, собирался сказать что-то совершенно иное, и поразился тому, сколько гнева и отчаяния было в моём голосе. — Говори или проваливай.       — Ты что, не хочешь узнать о себе правду? — с наигранным разочарованием спросил незнакомец. — Понять, что за чувство терзало тебя все эти годы и почему ты никак не можешь отделаться от мысли, будто этот мир тебе бесконечно чужд?       — Даже если так, — медленно кивнул я, — почему я должен тебе верить?       — Это ни к чему, — коротко усмехнулся мой нежеланный собеседник и шагнул ближе. Искусственные черты лица снова поглотил мрак. — Поверь себе. Я могу только подтолкнуть тебя к тому, чтобы вспомнить. Думаю, ты в состоянии определить, где в твоих воспоминаниях истина, а где — ложь.       — Я бы не был так уверен, учитывая, что ты, исходя из твоих же слов, способен влиять на моё подсознание.       — Тебе никогда не приходило в голову, что ты — нечто большее, чем просто человек? — неожиданно серьёзно отозвался силуэт. — Что ты — мост между двумя мирами? — Он сделал шаг в мою сторону, и вокруг ощутимо похолодало. — Проблема лишь в том, что мост соединяет границы двух сторон друг с другом, но не является частью ни одной из них.       Я почувствовал, как темнота между нами всколыхнулась и стала гуще.       — Игра начнётся с минуты на минуту. — Силуэт сделал ещё один шаг ближе и протянул мне руку. — Если тебе достаточно полуправды, я больше никогда тебя не побеспокою. Прошлое, о котором мы подсознательно пытаемся забыть, даже если это означает навсегда вычеркнуть из жизни что-то важное, то, что нас сформировало, может больно ранить. Но, полагаю, для тебя только одно имеет значение — найти ответы.       — Неизвестность гораздо мучительнее горькой правды, — тихо произнёс я. — Я готов.       И сжал протянутую ладонь, окутанную мглой.       Темнота стала вязкой и обволокла мои руки. Силуэт растаял, слился с ледяной чернотой вокруг.       Но теперь я понимал: тьма, силуэт, искажённые фрагменты то ли снов, то ли давно забытых мгновений — всё, что я видел, всё, что, казалось, бесследно исчезало, стоило мне попытаться собрать осколки разгадки воедино, всегда существовало внутри меня.       Словно траурное полотно, тьму распорола алая вспышка. Всего на миг — мучительно долгий и в то же время бесконечно короткий — я ощутил режущую боль в груди. Лишь смехотворный отголосок того, что я когда-то испытывал на самом деле.       Земля была далеко. Мой взгляд приковал опасно быстро приближающийся остроконечный купол башни с часами. Но спустя секунду он вновь резко отдалился. Золотые стрелки, покрытые алыми пятнами крови, замерли на двенадцати.       Передо мной появилось зеркало — собственный взгляд заставил меня захлебнуться в отчаянном крике.       Я вновь очутился в густой темноте и был за это невероятно благодарен. В ушах всё ещё стоял оглушительный бой часов.       От мрака отделилась знакомая фигура.       — Поздравляю. — Теперь, кроме одежд в привычных серых оттенках, мрачно гармонирующих с тьмой вокруг, на нём оказались алые перчатки. — Ты позволил прошлому прикоснуться к своей душе. Теперь я могу рассказать тебе правду. Воспоминания постепенно восстановятся, и когда всё встанет на свои места, ты осознаешь своё истинное предназначение.       — Прекрати наконец этот бессмысленный разговор, — прорычал я, не в силах избавиться от чувства, будто моя душа погружается всё глубже в бесконечную мглу, снедаемая страхом. Страхом перед тем, кем я когда-то был и, возможно, всё ещё являлся. — Либо говори по существу, либо исчезни.       — Ну что за спешка? — Силуэт хрипло рассмеялся. — Насладись последними минутами счастливого неведения!       — Я «наслаждался» им достаточно долго, — на удивление спокойно ответил я. — Лет так на десять больше, чем нужно.       — Как хочешь. — Силуэт небрежно пожал плечами. — Не говори, что я не предупреждал.

***

      — Относительно недавно в мире существовала секретная организация, которая специализировалась на, как бы это странно ни звучало, компьютерных играх. Целью этой организации было создание отдельной реальности — реальности, которая бы функционировала как игровой мир. У них имелось несколько перспективных разработок, но проверить их надёжность не представлялось возможным без… Пожалуй, в данном случае будет уместно употребить слово «подопытных». Люди шли на это на добровольной основе, но после менялись до неузнаваемости. Никто в полной мере не готовил их к тому, на что они соглашались. КИБ (так незамысловато называлась организация — «Компьютерные игры будущего») искали прежде всего тех, кому нужен был дополнительный заработок, или тех, кто искал в жизни цель. Можно сказать, ты принадлежал к обеим категориям. Эксперименты в основном заканчивались успешно. Игра «Повелитель времени» вот-вот должна была выйти в свет. Но вследствие катастрофы, причины которой так и не были окончательно установлены, команда и игроки погибли. Все, кроме двоих. Но игра наложила на них свой отпечаток — у выживших игроков появились необыкновенные способности. Их мировосприятие изменилось безвозвратно. Игра навсегда останется их частью, хотят они того или нет.       — Один из этих игроков — я, — почти не узнав собственный голос, констатировал я очевидный факт. — Но кто ещё? Почему конкретно я согласился принимать в этом участие? — С каждым словом сердце билось всё быстрее, превращая осколки души в окровавленное стеклянное крошево. — Какого чёрта мои «способности» пробудились именно сейчас, а не в момент, когда я мог спасти Злате жизнь? Почему они дали ей умереть? Почему Я позволил ей умереть?! — За весь период своей жизни, который помнил, я впервые почувствовал солёную влагу на щеках. Ни в день смерти моей матери, ни в миг гибели Златы слёзы не хотели литься — внутри, словно выжженное поле, царила бездонная пустота. Но сейчас боль, приправленная чувством вины, превысила все мыслимые границы.       — Так было нужно, — тихо ответил силуэт, шагнул ближе, заставив тьму снова всколыхнуться, и небрежным движением сбросил капюшон.       Застывшая улыбка исчезла. Осколки изувеченного подобия лица осыпались вниз и растворились в необъятной тёмной массе.       Всё это время под маской скрывался я сам. Вот только глаза были угольно-чёрными, а спутанные волосы спадали почти до талии.       — Что? — Рана в сердце, едва затянувшаяся тонкой коркой, вновь открылась — я почувствовал, как в груди разлилась обжигающая боль. — В каком смысле «нужно»?       — Ни с чем не сравнимое чувство — утрата, верно? Кажется, будто весь мир в одно мгновение теряет краски. — Этот человек читал меня как открытую книгу. Он знал, что его холодная улыбка приведёт меня в ярость. Почему-то именно сейчас моя напускная отстранённость не сработала, и он удовлетворённо усмехнулся. — Вот так… — Одобрительный кивок, шаг ближе. — Дай чувствам выход. Не скрывай их. Именно горе заставило твою силу снова пробудиться, необходим был лишь крохотный толчок, конкретная задача, чтобы эта сила вырвалась наружу. Тебе решать, как с ней поступить.       На осознание мне понадобилось не более нескольких секунд.       — Я могу… могу вернуть её?       — Что за ерунда? — снисходительно рассмеялось моё альтер эго. — На Земле не существует ничего сильнее смерти.       Тусклый проблеск надежды угас, оставив в сердце очередную трещину. Я уже не пытался понять смысл происходящего, только очень тихо спросил:       — Кто ты?       — Можешь звать меня Посланником, если тебе так будет удобнее. Я — всего лишь крохотный осколок твоей силы, принявший образ того, что её пробудило. Образ твоей боли.       — В таком случае вынужден тебя разочаровать, — отрезал я, подняв на самопровозглашённого Посланника ледяной взгляд, — у меня нет ни малейшего желания общаться со своей болью.       — Даже если я могу подсказать, как с помощью твоей силы изменить мир?       В сердце снова шевельнулось что-то тёмное, но теперь, вопреки своему обыкновению, я не предпринимал попыток это сдержать, а шагнул вперёд, потянувшись ко тьме навстречу, отчего образ Посланника снова утратил чёткость и практически слился с окружающей чернотой, и, на миг затаив дыхание, произнёс:       — Я слушаю.

***

                   Сквозь темноту прорвался холодный свет. Неохотно покинув объятия сна, я заметил надпись, выжженную на поверхности рабочего стола и окутанную голубым сиянием.       «Игра началась», — гласила она.       Теперь сомнений быть не могло: о том, что касалось деталей моего прошлого, Посланник определённо не солгал.       Похоже, какая-то часть меня бережно хранила воспоминания о том времени, потому что при взгляде на надпись по спине прошёлся лёгкий холодок, а сердце сжалось от давно забытой боли.       Перед глазами на мгновение возник окутанный мраком коридор. Только чудом мне удалось сдержать крик.       «Туннель бесконечности». Последняя локация.       Мир, в котором я был создан заново.       Роль, которую был обречён играть.       И… она.

***

      С наступлением утра надпись исчезла. Но, к сожалению, образы из прошлого продолжали восстанавливать былую яркость.       Моему Художнику, как оказалось, просто не хватило нужных красок, поэтому при работе он обильно использовал чёрный цвет.       Но подобная импровизация ни для него, ни для меня не закончилась ничем хорошим.       Разве что… его судьба сложилась лучше, чем моя.       Потому что моё — а моё ли?.. — сердце до сих пор продолжало биться.

***

      — Я могу вам чем-нибудь помочь? — на мгновение оторвав взгляд от монитора, привычно тихо спросил Григорий.       Он словно боялся, что, стоит заговорить громче допустимого, как моя душа, от которой и без того остались одни осколки, превратится в пепел.       — Не нужно, Гриша. Сегодня у меня пока нет подходящих заданий.       Иногда я называл его сокращённым именем — так, как он представился мне при первой встрече, — но позволял себе эту фамильярность довольно редко. Мне не хотелось снова привязываться к кому-то… слишком сильно.       Парень только улыбнулся в ответ и кивнул, после чего вновь погрузился в работу. Я мог бы управиться со столь простой задачей сам, но Григорий рвался посодействовать мне чем мог и предлагал свою помощь каждую минуту, пока я наконец не соглашался. И так каждый день на протяжении всех пяти лет нашего знакомства.       Странно, но меня это совершенно не раздражало.       Порой я завидовал счастливой, лучистой улыбке Григория, которая неизменно озаряла его лицо после слов: «Пожалуй, сегодня у меня найдётся для тебя кое-какое дело».       В который раз я поймал себя на мысли, что уже не могу представить ни дня без нашего своеобразного ритуала. Я слишком хорошо понимал, что это значит. От ужаса сердце покрылось ледяной коркой.       Я не мог позволить себе его потерять.

***

      Рассвет окрасил небосклон в бледно-розовый оттенок. Я рассеянно наблюдал, как солнце лениво поднимается над горизонтом.       Но плавно перетекающие друг в друга оттенки пламени, которые раньше могли заставить меня, затаив дыхание, наблюдать, как вступает в свои права новый день, поблёкли на фоне мрачных мыслей.       Центр Мира был почти закончен, но всё ещё тянул из меня слишком много энергии. Сплетая ниточки своей силы с ним, я создал между нами прочную связь — возможно, даже оставил в нём частичку своей души, вот только Центр Мира не имел собственного ядра силы, поэтому нуждался в постоянной подпитке. Он, конечно, ощутимо расширял возможности моей магии (по крайней мере, был способен на это), но взамен требовал всё больше энергии. Кроме того, управлять Центром Мира становилось всё сложнее, и это требовало немалых дополнительных затрат силы. В итоге вместо того, чтобы планомерно добиваться поставленной цели, существенную долю резерва приходилось расходовать на попытки заставить Центр Мира работать, которые, к слову, с каждым днём всё реже заканчивались успешно. Он словно отталкивал меня.       — Твою силу необходимо направить. Она слишком мощная, и даже ты не в состоянии предсказать все последствия её применения. Будь осторожен. Найди носитель, который сохранит излишек твоей энергии, направит точно вымеренную силу в нужное русло и облегчит тебе контроль.       Возможно, следовало попытаться начать с чего-нибудь менее масштабного? Или найти человека, которого Центр Мира примет? Разделив с ним связь, я мог бы пользоваться Центром Мира с меньшим ущербом, а мой партнёр с большой долей вероятности — использовать для управления магию, накопленную им за долгие годы, даже не имея собственных сил. Если эксперимент затянется, мне придётся время от времени пополнять энергию Центра Мира, отдавая ему простые команды, чтобы выбранный мной человек и дальше мог пользоваться его силой.       Но он ничего не должен обо мне знать.       Как только связь станет достаточно прочной, я смогу воплотить свой план в жизнь…       Размышления прервал тихий стук в дверь.       Я улыбнулся. Улыбка — прекрасная маска. Люди любят маски. Я давно это заметил. Под ними легко скрывать неприглядную истину или изнанку своей души, которую не хочется никому показывать.       — Эм… босс?.. — робко пробормотал единственный человек, который что-то для меня значил. Единственная переменная в правилах этого мира, которую мне ни за что не хотелось менять. — Я закончил с чертежом. Вы не могли бы взглянуть?       — Конечно, Григорий, — ответил я, позволив себе короткую улыбку в виде исключения — тёплую, настоящую, хотя во взгляде это наверняка не отразилось. Ещё одна черта, за которую я ценил своего помощника. Перед ним ни к чему было надевать все эти нелепые маски.       Его не отталкивал холод в моих глазах.

***

      Век мягко коснулся лунный свет, заставляя фрагменты сна, в которых, к сожалению, не нашлось места ни единому отступлению от реальности, на какое-то время раствориться в ночи.       Момент, когда, несмотря на колоссальные усилия, всё же провалился в сон, Валерий не запомнил.       Совершать одну и ту же ошибку во второй раз желания не было, поэтому он осторожно поднялся и направился к окну.       Непривычно крупная луна частично тонула в зыбкой серой дымке облаков, ночью скорее напоминающих небрежно разбросанные по просторам небосклона обрывки траурных одеяний.       Но на этот раз Смерти придётся пропустить свой ход.       — Впереди остался лишь день. — Валерий даже отыскал в себе силы слабо улыбнуться. — Скоро я освобожу вас из её владений.