Сезон 2: Игра плюс

Насколько сильно можно перестать ощущать реальность, отказываясь мириться с потерей? Где черта между приемлемым оплакиванием и поступками, граничащими с сумасшествием? Reed Solgret, «Livor Mortis»

      Время близилось к полудню. Валерий — нет, его бледный, полупрозрачный отпечаток, будто статуэтка из потемневшего хрусталя — тяжело взмахнул крыльями и спустился к подножию городской башни.       Вдоль чёрных стрелок часов на ней тянулись тонкие хитросплетения трещин. Иногда более светлых, почти серых, а порой казалось, будто кто-то засыпал внутрь сотни горстей чёрного пепла.       Вот короткий, надломленный звон — и ещё одна трещина, гораздо длиннее, рассекла циферблат сверху донизу: от цифры двенадцать к цифре шесть.              В груди беспокойно извивался поток магии.       Валерий протянул руки раскрытыми ладонями к башне, и из них нетерпеливым вихрем вырвалось серебряное мерцание, которое спустя миг поглотила ослепительно золотая поверхность циферблата — как будто под ней скрывалось бездонное озеро, призванное предотвращать любое вмешательство извне.       Валерий почувствовал, как по ладонями струится что-то тёплое, уловил слабый запах металла, но не остановился. Поток магии ещё более неистово рванул наружу и обвился вокруг башни тонкой длинной цепью.       Застывшие стрелки мелко задрожали, и из почвы вырвался сотканный из тьмы жгут, потянулся к Валерию, вошёл в грудь, вызвав всплеск обжигающей боли и намертво переплетаясь с тем, что осталось от души.       Серебряные путы сравнялись оттенком с этой тьмой и — что-то внутри болезненно оборвалось — яростно вспыхнули.       Валерий с невыносимым трудом распрямился и шагнул вперёд, демонстрируя свою готовность продолжать бороться.       Чёрные языки пламени медленно поползли в его сторону, сомкнулись вокруг плотным кольцом и замерли в немом ожидании приказа.       Валерий вытянул руку вверх, и пламя покорно потянулось к его ладони, коснулось её — не обжигая, разрывая изнутри, но он нашёл в себе силы прошептать, окунув руки в пылающую черноту:       — Открой Врата в мир за Гранью. Как только души будут свободны, уничтожь его. — Пламя недовольно взволновалось. — Знаю — понадобится много энергии. С этого момента моя сила в равной степени принадлежит тебе.       Языки пламени удовлетворённо опустились, словно изображая поклон, и снова потянулись вверх — к небосклону, распороли его надвое, будто ненужный клочок бумаги, и прорезь приняла аркообразную форму, превращаясь в золотые Врата, инкрустированные узорами из чёрных драгоценных камней.       Створки начали медленно открываться. Но в какой-то момент дрогнули и, натужно скрипнув, будто застонав, застыли. Сквозь узкий проём из мира смерти полилась тьма — одна из немногих вещей, которые для миров по разные стороны Грани были общими.       Чёрное пламя бессильно дрогнуло и почти погасло.       — Не смей… останавливаться, — прохрипел Валерий, снова вынуждая пламя взвиться выше. Оно жадно окутало башню, и в воздухе разлился удушающий жар.       Валерий согнулся пополам от боли: всё тело в одно мгновение исчертили сотни глубоких порезов, словно кто-то полоснул по коже одновременно сотней невидимых ножей.       Вдоль стен башни сверху донизу потянулись расколы — ещё глубже, вместо крови — тьма, пусть и не та бездонная посланница Смерти, льющаяся через порог Врат.       В тревожное безмолвие снова ворвался бой часов — внутри оборвалось сразу несколько ещё совсем тонких, неокрепших нитей; циферблат прорезал узор особенно тёмных трещин.       Валерий замер, отдёрнул руку, но Врата распахнулись сами собой. Он ухватился за связь — слабую, выцветшую, и оплёл ускользающие нити чужих жизней.       Связь порвалась вслед за ними, соскользнув за Врата, оставляя о себе напоминание в виде всё новых и новых трещин на циферблате городской башни.       А из Врат выливалась тьма, не принадлежащая этому миру.       — Достаточно. — Знакомый голос заставил сердце в который раз рассыпаться на крохотные кровавые осколки. Сквозь тьму поступила выцветшая фигура, так похожая на его собственную. — Я предупреждал тебя. Никто и ничто не имеет власти над истинным могуществом Смерти.              — Я отказываюсь в это верить, — прошептал Валерий, но вопреки собственным словам сделал шаг назад и взмахом окровавленной руки заставил Врата закрыться. — Должен быть способ. И я найду его.       — Никогда не найдёшь, — возразил Посланник; на этот раз его голос звучал холодно и был лишён привычных игривых ноток. — Зато погубишь себя и мир впридачу. Я говорил, пользуйся приобретённой силой крайне осторожно. Сам знаешь, на самом деле распоряжаться ей в полной мере тебе не дано. Персонажа, которого стёрли из системы полностью, уже не восстановишь. Можно только искусственно создать новую оболочку и ту же память. И не рассказывай мне про перерождения главного босса, — в голосе Посланника, который с каждой секундой становился тише, послышалась грустная усмешка, — он так запрограммирован, а вот смерть — окончательная, настоящая — вне правил и систем. Единственное, что в твоих силах в этой заведомо проигранной битве — не приближать смерть людей в этом мире. Остановиться, пока ты и все, кто втянут в эту войну, не потеряли больше.       Валерий опустил взгляд на памятный браслет — тот напоминал безнадёжно разбитую мозаику из кроваво-алых осколков стекла.       — Я никогда не остановлюсь.       С кончиков пальцев снова сорвались цепи, скованные из серебряного света, и потянулись ко Вратам. Тяжёлые ставни неохотно распахнулись, и навстречу свету хлынул поток обжигающе ледяной тьмы, превращая серебристый в бездонный чёрный.       Валерий почувствовал во рту горький металлический привкус. По ладоням заструилась тёплая вязкая жидкость, а одежда, пропитанная кровью, тянула вниз, становясь неподъёмным грузом. Песок вокруг окрасился в тёмно-алый цвет.       Врата неистово исторгали волны мрака. Боль тугими узлами стягивала каждую мышцу — казалось, в тело впивались тысячи кинжалов, не давая ранам затянуться. Лёгкие наполнились удушающей густотой, и воздух сменился на зловещую смесь тьмы и крови.       — Пожалуйста, умоляю тебя, хватит! — Невесомое прикосновение к израненной груди подействовало на него отрезвляюще: поток магии затих, а руки безвольно опустились, по локоть утонув в клубящейся у самой земли потусторонней Тьме. Серебристый свет вернулся: тусклым, едва заметным ореолом окутал тело и принялся медленно исцелять с особой жестокостью нанесённые раны. Подняв голову, Валерий попытался сделать первый осторожный вдох и замер, словно затопленный болью и ужасом взгляд любимых тёмно-карих глаз окончательно лишил его изувеченное тело способности двигаться.       — Злата… почему? — прошептал он, с трепетом прислушиваясь к ощущению фантомного прикосновения к месту, где из последних сил билось изодранное мраком сердце, и снова произнёс едва слышно: — Вы не хотите ко мне вернуться?       — Ты считаешь, мы бы не вернулись, если бы действительно могли? — тихий, глубокий голос, казалось, заставил едва начавшие затягиваться раны вновь открыться. За спиной Златы возникла призрачная фигура молодой женщины. Худое осунувшееся лицо обрамляли ломкие чёрные пряди. — Твой недостижимый зов приносит нам невыносимую боль. И тебе тоже. В первую очередь — тебе.       Стоило Валерию почувствовать давно забытые и пускай практически неощутимые, но родные объятия, остатки до идеала отшлифованной за годы маски рассыпались в прах, и эта боль наконец вырвалась наружу в неконтролируемых рыданиях.       — Останови это. — Из буйствующей на пороге Врат черноты бесшумно вынырнула фигура высокого худого мужчины. Его тёмные волосы волнами ниспадали на плечи, а чёрные глаза наполняла такая же безграничная любовь, как на знакомом с детских лет старом фото. Он порывисто приблизился и обнял Валерия и его мать за плечи, улыбнувшись едва заметной мягкой улыбкой, отражение которой Валерий так часто замечал в глазах Григория, улыбаясь ему. Полупрозрачная рука с нежностью легла на покрытую засохшей кровью щёку, тёплую и влажную от бесконечных слёз. — Прекрати рвать свою душу и мир на куски. Разве в той реальности, которую ты так отчаянно пытаешься разрушить, не осталось тех, кто тебе дорог?       — Он… может уйти со мной в другую… лучшую реальность… как и вы… — Валерий упрямо мотнул головой, и родные образы на несколько секунд затянуло кроваво-чёрное марево.       Ответом ему стал фантомный удар часов — то ли эхо из прошлого, то ли померещилось и на самом деле так гулко забилось сердце, пытаясь раскрошить настоящее и, вернув момент, когда всё пошло не так, что-то исправить.       — Реальность для всех одна. К чему меня привела попытка выйти за пределы человеческих возможностей и перекроить мироздание, ты, полагаю, давным-давно вспомнил, — ещё один голос — почти ничем не похожий на тот, который Валерий услышал в тот роковой день в палате матери. Хриплый, полный тяжёлой усталости, и иссушенное её смутно знакомое лицо, и в глазах, подобно Печатям Смерти на циферблате, вместо блоков дрожат тени унесённых жизней.       Злата опустила свободную руку на его сгорбленное плечо.       Отец и дочь переглянулись — с тоской, с безнадёжным отчуждением, будто знали, что больше никогда не увидятся, стоит только вернуться за Грань.       — Оглянись, — попросил Георгий тихо, медленно отвернувшись от Златы, и Валерий подчинился. Но увидел ту же тьму, что пришла с другой стороны Врат. — К этому приведёт каждая твоя попытка. Думаешь, тот эксперимент был единственным за всю историю человечества? За мою жизнь? На то, чтобы открыть Врата полностью, уйдёт вся твоя энергия. Как только сделаешь это — ты умрёшь. А смерть, потусторонняя тьма разольётся по всей земле, больше ничто не сдержит её. И то, что уже мертво, не уничтожишь. — Тьма закружилась вокруг смертоносной спиралью, поднялась до уровня плеч, всколыхнулась, на миг накрывая с головой, скрадывая новый звонкий удар часов. Ещё одна нить исчезла, и Валерий почувствовал, как беспомощно заныло сердце. — Смерть существует, потому что есть жизнь. Есть время, идущее вперёд. Жизнь и Время — вот та жертва, которую нужно принести, чтобы победить Смерть. Ты действительно этого хочешь?       Послышался бой часов, не только этих — всех часов в городе, связь натянулась, дёрнулась, и ещё несколько жизней с пугающим смирением ускользнули в никуда.       Фигура Златы — полупрозрачная, уже почти невидимая, как узор из тонкой паутины, пошатнулась и рухнула на колени. Мир за Гранью отчаянно звал её. Их всех.       Валерий подошёл ближе, опустился рядом — теперь тьма достигла уровня груди, и отчаянно вцепился в её дрожащие плечи.       Пусть даже зная: это не удержит её.       Прикосновение даже не ощущалось в полной мере — невесомое, призрачное, граничило со сладким вымыслом. Но на ладонях остались отпечатки чёрной крови.       Время рвалось по швам.       Время умирало.       Родные фигуры продолжали бледнеть — медленно, как скульптуры из тонкого тающего льда. Такие обманчиво живые. Такие беспощадно далёкие от его мира.       Руки, покоящиеся на плечах Златы, провалились в пустоту — теперь стало невозможно даже прикоснуться. Валерий посмотрел в глаза матери — долго, внимательно, глубоко вздохнул воздух, надеясь уловить аромат нарциссов.       Но на языке остался только гнилой привкус тьмы.       Он отвернулся, отметив с лёгким удивлением, что нет ни слёз, ни сожаления.       Есть липкий кокон черноты вокруг тела и молчаливая безнадёжность — такая же глубокая, как нежность в материнских глазах.       Валерий отвернулся — без слов, без попыток ухватиться. Тяжело взмахнул крыльями, разорвав черноту в клочья, и поднялся к циферблату под новый бездушный звон. Коснулся часовой стрелки, и та, дрогнув, осыпалась горсткой пыли в самую глубокую из трещин.       Он взмахнул свободной рукой, отзывая пламя. Чернота потянулась за ним.       Мрак неохотно отхлынул и уродливыми, рваными клочками, будто в сломанной игре, втянулся назад во Врата. Которые начали мучительно медленно закрываться, заставляя любимые образы в тени башни так же невыносимо медленно исчезать.       Последней растаяла фигура Златы, прошептав напутствие, которое когда-то давно, возможно, могло спасти их обоих. Если бы только они не рвались вспоминать о том, над чем больше не имели власти. Над чем не имели власти никогда.       — Пожалуйста, живи настоящим.       И, оставив за собой лишь пыль от разбитого сердца, произнесла, прежде чем окончательно слиться с бесконечным мраком за ставнями Врат, которые выбрали именно то мгновение, чтобы наконец захлопнуться и пропасть в серебристой дымке:       — Это не помешает нашей любви навсегда остаться твоей частью.       Валерий знал лучше большинства, что у боли — истинной, всепоглощающей — нет предела. Но, вопреки его ожиданиям, боль кончилась ровно в ту секунду, когда лёгкий остаточный туман растворился в воздухе, словно ещё одна — незнакомая ему — душа, случайно заблудшая сюда сквозь Врата, но всё ещё безраздельно принадлежащая миру за Гранью.       Потому что у каждого человека есть предел — максимальный уровень боли, которую он способен выдержать. И переступить этот порог для некоторых — то же самое, что добровольно шагнуть за Грань.       Поэтому он просто перестал чувствовать, позволил себе утонуть в пустоте, которая, сменив привычную тьму, снова окружила сердце хрупким незримым барьером.       Коснулся нитей, чёрных, окроплённых кровью — и пламя зажглось снова, теперь — внутри. Губы едва шевелились, но всё же он смог произнести, не слыша себя сквозь хор чужих предсмертных криков:              — Запри Врата так крепко, как сможешь.       Кольцо пламени окружила циферблат, как старая рамка — забытое фото. Спутанный ворох нитей натянулся сильнее — и резкий хлопок подхватил эхо следующего удара. Серебряные цепи оплели створки Врат, которые неохотно растаяли в чёрной дымке.       Отчего-то на этот раз Центр Мира соизволил отозваться.       Было тяжело — некоторые нити заиндевели, другие оборвались и рассыпались в прах.       Ещё несколько, слившихся в кривое подобие цепей, уходили за Грань и там исчезали.       Дёрнул связь, беспощадно разрывая узлы, вцепился дрожащими пальцами в стрелки. В ладонях вспыхнул серебристый свет, тревожно пульсируя, спиралью оплёл минутную и секундную стрелки, заставив их трижды промчаться по кругу против часовой. Основание циферблата потухло.       Грудь тугим узлом оплёл жгут боли.       Тьма поблёкла и неохотно впиталась в багровую землю, но только та, что пришла из врат. Другая, из разлома, всё ещё неукротимо разливалась по улицам города.       Валерий опустился на ту же землю, вглядываясь в место, где только что стояли наполовину ожившие образы прошлого. Но уже не с прежней безумной надеждой — только с желанием запомнить. Руки дрожали, покрытые следами засохшей крови Времени.       Врата закрылись. Но мир рушился до сих пор.       Всё происходило по пугающе знакомому сценарию, и времени на новую попытку оставалось в обрез.       Валерий натянул цепь, вынуждая тьму снова замедлиться и призывая её вернуться в свой источник — за Грань.       Посланник упоминал плату, но он не слушал. Ведь платой он считал то, чем не раз безоглядно рисковал за все эти годы и что давно уже был готов отдать — небрежно пустить по ветру, как фальшивую купюру, никогда не имевшую ценности.       И не почувствовал приближение опасности, пока на запястьях не сомкнулось что-то металлическое, а мир… или же его иллюзию вокруг не затянуло вязкое марево. Он ещё успел услышать отдалённое эхо очередного удара, погружаясь в бесконечно глубокую темноту.

***

      — Не останавливайся! — бросил Моргарт, вырывая с корнем ещё одну чужую, но всё же общую нить — перед глазами рассыпались алые искры. Рухнув на колени, упираясь обожжёнными ладонями в стылую землю, Моргарт покорно подпустил к себе тьму — та яростно колыхалась и поблёскивала алым, как скалил бы окровавленные клыки хищник.       Валерий беспомощно застыл, привалившись спиной к стене башни.       — Ты действительно знаешь, что делаешь? — Ларсен сжал меч крепче, замер на миг и поморщился от боли — сквозь его пальцы, как и сквозь пальцы Моргарта, с каждой порванной нитью сочилась кровь. И с каждым разом становилось всё тяжелее — связь исказилась до неузнаваемости, и своя, и чужая, превратилась в пропитанный болью ворох чёрных нитей.       Моргарт снова встал, и тьма свинцовым грузом навалилась на плечи, не позволяя отнять неожиданно обретённую свободу так просто. Ларсен оказался рядом, сжал его предплечье, опуская меч — против волн мглы он был бесполезен.       — Нет, — прохрипел Моргарт, с трудом глотнув вязкий раскалённый воздух. — Сосредоточься на щите. Твои силы и без того почти на исходе.       — А твоим силам ни конца, ни края не видно, — ответил Ларсен с лёгкой ироничной усмешкой, но почти сразу скривился от огненной боли в лёгких, и Моргарт впервые пожалел, что теперь разделяет лишь её отголоски. Тьма в воздухе напоминала жидкое пламя. — Я справлюсь. И не позволю причинить вреда больше никому из игроков.       Моргарт кивнул благодарно, но не успели они продолжить прорываться к врагу, как от вершины башни, почти неразличимой во мгле, в их сторону метнулась серебристая вспышка, на лету превращаясь в стрелу. На её конце заплясало белое пламя; в его отсветах мелькнула крылатая тень и нырнула в вихрь пламени.       Моргарт оттолкнул Ларсена назад, сцепив зубы, когда всё тело облило жидким пламенем от ещё одной разорванной нити, отклонился. На долю секунды всё застыло, и Моргарт, приготовившись к адской боли, вырвал основную, последнюю нить, уходящую глубже всех.       Нить померкла и осыпалась в темноту горсткой льдистой пыли. На удивление — легко. Без сопротивления, почти без боли, а если боль и была — не от разрыва связи.       Ангел Смерти не пошевелил и кончиком крыла, чтобы отразить сокрушительную атаку, и позволил уничтожить свою связь с Центром Мира почти добровольно.       Но времени оставалось слишком мало, чтобы задумываться об этом.       Моргарт потянулся к центру мира, в этот раз — при помощи только своих нитей, мысленно отдавая команду. Валерий, дрожа всем телом, подался вперёд, попытался что-то сказать, и именно тогда оковы сомкнулись на его запястьях — белых, как надгробные плиты; края крыльев обессиленно расстелились по тёмной земле.       Моргарт, сжимая клинок, рванул сквозь густую черноту, задыхаясь, не давая ей утянуть пылающее болью израненное тело в разлом одной силой воли.       И ударил по браслету.       Лезвие пронзило циферблат ровно по центру — горсть багрово-чёрных осколков рассыпалась вокруг и, не достигнув земли, исчезла в полумраке.       Валерий попытался выпрямиться, но только схватился за грудь и беспомощно осел на землю, прижимаясь спиной к стене башни. По его крыльям заструилась чёрная кровь.       Моргарт сцепил зубы и сжал кулаки. Перед глазами всё расплывалось, а тьма налипла на грудь, мешая сделать вдох. И всё же он, задыхаясь, чувствуя только ледяную рукоять в обожжённых пальцах, взмахнул мечом снова.       Из-за тьмы вокруг, а может, и благодаря ей, воздух был вязким, а движения — слишком медленными, словно загрузка последнего уровня затянулась.       Сбоку промелькнул крылатый силуэт, и время вновь помчалось вперёд с привычной скоростью.       Лезвие со звоном раскрошилось о незримую преграду на множество маленьких осколков.       — Не позволю! — Силуэт поднялся к башне — от резких взмахов его крыльев тьма отхлынула в стороны — и лёгким прикосновением руки остановил стрелки на часах.       Снова спустился на землю — босые ступни окунулись в чернильную гущу, и Моргарт понял: в нём что-то изменилось. Это уже не был тот нелюдимый, потерянный мальчик. Острые плечи были укутаны в чёрную шаль, а на дне глаз угадывался тот самый горький, тёмный осадок, который появился во взгляде Валерия в день встречи с организатором его игры со Смертью.       — Что ты делаешь? — Моргарт оглянулся на Валерия, слабым, хриплым голосом задавшего тот же вопрос, который собирался задать и сам. И замер в лёгком недоумении, поняв, что его глаза вернули льдисто-голубой оттенок и их больше не касалась потустороння чернота.       — Тьма позвала меня. — Григорий улыбнулся с благоговением, любовно погладил чёрный изогнутый меч. По лезвию тянулись белые полосы, слегка мерцая и по форме напоминая могильный крест.       А на его левом запястье сверкал браслет — в точности как разбитый, но без трещин и алых следов. Григорий обернулся, посмотрел на Валерия, который изо всех сил пытался встать, и его улыбка потеплела.       — Она поможет отстоять нашу цель. Твою цель.       Отвлёкшись на нового противника, Моргарт не заметил, как Валерий подался вперёд, пытаясь что-то сказать, и протянул к Григорию руку в попытке ухватить его за запястье.       Но он с тем же безумным трепетом коснулся браслета — бледные пальцы подрагивали в нетерпении — и перевёл стрелки назад на два оборота.       Башня опасно накренилась назад. Часы, начавшие было бить вновь, смолкли.       Смолкло всё.       Чернота замерла в воздухе и у земли холодной взвесью. Воздух, напоенный жаром пламени, остыл.       Время перестало рваться, но и не возобновило ход. Устало замерло на грани жизни и смерти.       — Теперь время не будет нас отвлекать. Для настоящих перемен его всегда слишком мало. — Григорий посмотрел на Моргарта почти с ненавистью и перевёл стрелки на полоборота назад. Моргарт до боли вцепился в рукоять, едва не задохнувшись в незримой волне жара. Григорий взмахнул рукой — безразлично, почти играючи, и чернота покорно потянулась к нему. Стоило Моргарту попытаться поднять меч, вернулась неприятная, вязкая тяжесть движений. Только сердце продолжило биться так же быстро.       — Ты не причинишь ему вреда. — Григорий поднял правую руку раскрытой ладонью вверх, резко сжал в кулак, и путы затянулись на груди крепче, опутали запястья, грудь и, казалось, просочились даже в душу: незримо цеплялись за каждую нить, будто лапы ядовитых пауков, и связь в их плену испуганно тускнела.       Григорий выхватил из ножен длинный меч, и тот в ответ на его прикосновение из серебряного окрасился в чёрный; вокруг вспыхнуло кольцо алого огня.       В груди плескался жар, и на его фоне пламя вокруг казалось ледяным, а в ладонь как будто легло что-то металлическое, стоило Григорию взяться за рукоять меча.       Моргарт отшатнулся, понимая, к кому на самом деле тянулись нити, уходящие особенно глубоко.       — А после заставлю систему остановить процесс саморазрушения. И для каждого человека время продолжит течь по спирали, не обрываясь на пороге Врат в мир за Грань, а обходя его.       — Григорий… Нет. Поздно. — Валерий больше не пытался встать. Нити, всё ещё отчасти общие, дрогнули; сквозь путы вокруг них хлынуло пронзительное сожаление. — Сомневаюсь, что тьма остановится, если Центр Мира не завершит Обратный Перезапуск.       Моргарт мотнул головой, снова отвлёкся, ослабляя контроль над связью, и путы сплелись крепче, казалось, вырвав вместе с клоками нитей кусок души.       Григорий, не оборачиваясь, задумчиво погладил кончиками пальцев нарцисс на браслете.       — Я обнаружил, что могу пользоваться им иначе. — Он провёл по стеклу циферблата ладонью, и оно откликнулось слабым серебристым свечением. А затем, лопнув, разбилось в хрустальную пыль, и серебряный луч света взвился ввысь, к башне, и пронзил стрелки в самом центре. — Ты сказал, что я могу распоряжаться силой финального босса наравне с тобой. Но она не подчинялась тебе полностью… Возможно, ты истратил слишком много энергии. Но я… — Он наконец оглянулся; чужое сожаление снова безжалостно опалило грудь. — Когда ты ушёл, я взглянул в зеркало. И в отражении наконец увидел человека, способного что-то изменить. Человека, достойного своего отца. — Григорий повернулся — тьма покорно расступилась перед ним, посмотрел Валерию в глаза, и Моргарт увидел, как тот замер. Связь притихла вместе с ним, безнадёжно запутавшись. Все чувства в ней, свои и чужие, слились в одну многослойную конструкцию, которую венчали горечь и сожаление. — Почувствовал себя как никогда сильным. И хотя Тьме невдомёк, что на самом деле только один человек способен распоряжаться этой силой… Пусть так. Я исполню твою мечту сам. Я создам мир, в котором ты будешь счастлив. В прошлый раз спасти родных у меня не было шансов. Но тебя я не подведу.       — Эта сила — заблуждение. Она не принадлежит никому из нас. Я видел подобное раньше, но убедил себя, что может быть иначе. — Сожаление ещё более неистово впилось в душу. — Мы — её игрушки.       Григорий приподнял уголки губ в ободряющей улыбке.       — Я докажу тебе, что это не так.       Он резко обернулся, бросаясь в атаку чёрным вихрем, и Моргарт дрожащей рукой поднял меч, отражая удар. Лезвие треснуло, но по оружию врага наискось полоснул ещё один меч, и Моргарт, обернувшись, увидел Ларсена. В чёрных — не затопленных тьмой, настоящих и родных — глазах блестела та же холодная решимость, что во взгляде Григория, пленённом потусторонней чернотой.       Григорий ухмыльнулся — едва ли не с сочувствием, и Моргарт почувствовал, как чья-то рука незримо натянула их связь, а другая — разрубила её одним выверенным ударом клинка.       Ларсен замер, прерывисто дыша, захлёбываясь горячим воздухом, прижал руки к груди и рухнул на землю.       Последняя нить, тянущаяся от Центра Мира к его душе — такой же истрёпанной, как сама связь, оборвалась окончательно; на Моргарта в последний раз хлынули отголоски чужой боли. Ларсен с трудом приподнялся на локтях, но встать ему не удалось. Фигура вмиг оказалась рядом и покровительственно расправила над ним сотканные из тьмы крылья.       Моргарт из последних сил подхватил щит, защищающий их команду. На большом расстоянии это давалось невыносимо тяжело, но он не мог позволить тьме — посланнику и единственному верному рыцарю Смерти — добраться до них, как и им — оказаться в сердце сражения.       Моргарт попытался дотянуться до клинка, но путы дёрнули его за руку, вывернув её так, что захотелось кричать, и он почувствовал удар о раскалённую землю.       Григорий приблизился к нему в пару лёгких шагов, небрежно взмахнул рукой, и чернота приковала его к земле намертво, а рядом чёрным мазком мелькнуло лезвие клинка.       Но в последнюю секунду между ними возник серый силуэт, охваченный мелкой дрожью. Моргарт не мог видеть чётко — тьма скрадывала очертания привычного мира. Они, как мираж, то возвращались, то снова предательски таяли в ней.       — Григорий… Не спеши.       Моргарт сжал руку в кулак и с трудом повернул голову. Ларсен по-прежнему лежал на земле, упираясь в неё изодранными локтями. А спиной к нему стоял Валерий, держась за раненое предплечье и надёжно закрывая от меча.       — Почему?.. — Григорий испуганно отпрянул, опустив клинки и с неверием глядя на его рану. — Разве не этого ты хотел всё это время?!       — Что, если я ошибался? В таком случае… — Валерий протянул к нему руку, но снова с тяжёлым стоном ухватился за предплечье. — Ты только… напрасно погибнешь. Я пытался действовать согласно плану, но он подводит меня снова и снова. Я не… не смог вернуть их в наш мир.       — Я знаю, — кивнул Григорий пугающе спокойно — страх сменился ледяной уверенностью; чернота нетерпеливыми волнами стелилась у его ног. — Знаю, что Смерть не отпустит тех, чьей душой уже завладела. Но это не значит, что нет способа не дать ей унести за Грань ещё больше жизней.       — Я тоже так считал. И в итоге сам отдал сотни чужих судеб ей прямо в руки. Не хочу и твою ставить на чашу весов. Ты никогда…       Но Григорий только качнул головой, не позволяя ему закончить.       — Моя судьба — мой выбор. — И, мягко усмехнувшись, расправил крылья, с которых стекала чернильная мгла. — Положись на меня, отец.       Моргарт сделал над собой последнее усилие и всё-таки смог подняться. Тьма опалила кожу безжизненным дыханием, когда он вскинул для атаки руку с клинком. Но как раз в этот момент Григорий обернулся, и Моргарт задел только его крыло. А затем задохнулся от новой волны боли, хотя ещё пару секунд назад думал, что уже не способен испытывать её.       Григорий прикоснулся к браслету лезвием, прошептал что-то, и с алой вспышкой в другой его руке появился идентичный меч. Григорий сделал всего один шаг в сторону — и пропал.       Сбоку мелькнула тень. Моргарт хотел обернуться, но тело снова не слушалось — ноги по колено увязли во мгле.       Оба клинка вонзились в спину по рукояти. Моргарт, вздрогнув, выронил оружие и рухнул следом, задыхаясь от боли.       Перед ним возник крылатый силуэт.       Григорий замахнулся ещё раз, но по площади пронёсся совсем иной звон, чем раньше: надрывный, размноженный суровым эхом, словно все часы на планете забили в одночасье, торопясь вынести приговор.       Григорий замер, с трудом вдохнул.       И уже не сумел выдохнуть.       Мечи выскользнули из его рук и упали рядом с Моргартом один поверх другого, образуя чёрный крест. Григорий пошатнулся. Бой стал ещё неистовее — путы ослабли, впуская в лёгкие спасительный глоток воздуха…       Но боль не отпустила, напротив, вспыхнула с новой силой. Сердце будто раскололось на две половины, а обрывки связи поволокли одну из них за собой. Туда же, куда гигантскими волнами теперь стекалась вся тьма — в сторону башни.       Григорий отступил на шаг вслед за ней — к башне, согнулся от боли и рухнул на одно колено, глотая воздух, но — Моргарт чувствовал — никак не мог надышаться. Его глаза затопила чернота, скрадывая панику, а стрелки с неохотой возобновили бег. Сперва в обратном направлении, затем резко замерли и помчались вперёд. Григорий взмахнул крыльями, пытаясь подняться к ним. Но в этот раз мрак не расступился перед ним.       Как занавес в конце последнего акта, он сомкнулся ещё плотнее, сыто колыхнулся.       И неподкупно застыл.       По площади пронёсся порыв сухого ледяного ветра, превращая его крылья в истрёпанные обрывки. Боль казалась слишком слабым словом для того, что Моргарт чувствовал — пусть и только отголоски. Дыхание смерти до дна опустошило чужую душу, и его собственную — заодно с ней.       Часы начали отбивать полдень. Время будто натолкнулось на невидимую стену, резко отскочило назад и теперь пыталось за собой угнаться. Связь, слишком крепкая, но такая хрупкая, почти погаснув, вспыхнула ещё ярче, прежде чем часы отбили двенадцатую секунду.       У ног Григория появилась новая расщелина — прокралась незаметно и тихо, оттуда, куда рухнула башня, и он в очередной попытке подняться оступился и начал медленно падать вниз. Будто увяз в обрывках искажённого времени.       Всё, что успел сделать Моргарт, — подтянуться к Центру Мира сквозь тёмные путы и шепнуть команду «Снять оковы». Подняться вопреки ранам, которые заживали мучительно медленно, он смог бы, но вот успеть вовремя — никак.

***

      Мир снова, как когда-то давно, на мгновение утонул в бесконечном океане мрака, возвращая Валерия в один из тех дней, которые неизменно разбивали его жизнь на всё более беспросветные «До» и «После».       Стоило тьме схлынуть, как бы он ни умолял её остаться навсегда, укрыть сердце от беспощадной реальности, мир в который раз утратил привычные краски и, казалось, превратился в бескрайний тронный зал Смерти, устланный тяжёлым пепельным ковром.       Но на этот раз спасительного забвения не последовало.       Лишь жжение в запястьях смягчилось, цепи исчезли в голубом свете. Валерий бросился к краю расщелины и обессиленно рухнул на изодранные колени, чувствуя, что сейчас удержаться на ногах — миссия недостижимо высокого уровня.       Он успел подхватить худое тело Григория, исчерченное порезами и следами ожогов, за секунду до того, как тот исчез во тьме. Крепко сжал его плечи — твёрдые, безжизненно-белые; по пальцам заструилась алая кровь, пронизанная паутиной чёрных вкраплений.       — Не справился… — прохрипел Григорий тихо, чуть приподняв веки. Серые глаза устало посмотрели куда-то за Грань. — Жаль, ты не найдёшь… того, что искал…       — Береги силы, — шепнул Валерий ещё тише. Сердце резко сжалось, но, несмотря на это, стало странно легко дышать: крылья опали на землю россыпью бесцветной пыли. Её лениво подхватил порыв ветра — и тяжесть исчезла.       Слишком привычная, слишком быстро и слишком некстати.       Фон чужой боли потускнел. Крики стихли.       Люди больше не гибли; тьма отступала.       Но и Время шагало с ней в ногу, убегая прочь.       — Ты ещё можешь исцелиться…       Григорий слабо покачал головой.       — Тьма заберёт с собой… последнюю жертву. Я согласен уйти — вдруг иначе… — Григорий сжал плечо Валерия, рвано выдохнув, и посмотрел ему в глаза с такой лихорадочной тревогой, что всё стало понятно без слов. Его рука снова безвольно опустилась на землю. — Моя вина. Не смог… заполнить пустоту у тебя в душе. Так глупо… Почему я не сказал раньше? — Григорий поднял на него тусклый взгляд. Взгляд, который безнадёжно быстро покидала жизнь. — Папа… я люблю тебя. — И, прижавшись щекой к его груди, замер.       Валерий попытался сжать его в объятиях крепче, не понимая, что должен чувствовать, не решаясь верить в реальность происходящего. Но руки схватили только пустоту.       И этими самыми руками захотелось вырвать собственное сердце.       Бледное тело Григория растаяло в зыбком облаке золотистых огоньков. По запястью невесомо скользнуло перо его крыла и осыпалось сквозь пальцы чёрной пылью.       Валерий содрогнулся в немом подобии рыданий — что-то упорно не давало слезам пролиться — и, впиваясь ногтями в окровавленную землю, обессиленно склонился так низко, чтобы больше не смотреть на ненавистный искажённый мир, в котором правит Смерть.       И в тот момент последняя нить связи начала рваться. Медленно, по-живому, и в то же время несправедливо быстро — не удержишь.       Разве что на миг, который не спасёт так или иначе.       Валерий вытянул дрожащие ладони вперёд. Сквозь черноту пробились тусклые лучи серебристого света и потянулись в сторону башни, а у её подножия — резко метнулись вниз и сплелись в объёмную фигуру. Тёмная масса расступилась в стороны с бессильной яростью, и как только контуры фигуры стали чётче, а сама она — объёмнее, последние сомнения растаяли.       Центр Мира всё же откликнулся на призыв.       Раздался ещё один гулкий звон, отдаваясь в костях болезненным эхом. Валерий попытался приблизиться, но крылья, сотканные из черноты, казалось, намертво приковали его к земле. Он в отчаянии протянул руку вперёд, и от Центра Мира к нему покорно скользнуло ещё несколько серебристо-белых лучей. Крылья дрогнули в их безжалостно ледяных объятиях и осыпались на землю грудой тонких изорваных лоскутов.       На мгновение гул вокруг стих.       Невесть откуда взявшийся порыв ветра всколыхнул полы пиджака, встрепал волосы и унёс горсть чёрных окровавленных обрывков прочь.       Валерий встал и едва снова не рухнул на колени, настолько резко каждую вену наполнила непривычная опустошающая лёгкость. Центр Мира приглашающе замерцал; сбоку его рассекала трещина — ровная, как стрелка часов, и глубокая. Валерий сделал несколько шагов в его сторону и прикоснулся к её краям кончиками пальцев. Центр Мира откликнулся серебристым светом и слабой вибрацией, чем-то напоминающей тихий стон.       Валерий обернулся туда, где только что стоял. Там на земле среди мрака выделялось особенно тёмное пятно в форме крылатого силуэта.       Несмотря на жар пламени, вокруг стало холодно.       — Верни… на свои места… что ещё можно.       Из разлома донёсся тяжёлый гул. Башня накренилась сильнее — назад, вбок, снова назад, и трещины потянулись по ней сверху вниз, как струи дождя, бегущие по стеклу под болезненный рёв грома и плач ветра.       Земля вокруг основания башни провалилась, а само здание задрожало, будто пытаясь вырваться из ловушки, и в расщелину посыпалась чёрная пыль.       Миг тишины, толчок, укол боли, и обломки намного крупнее хлынули туда же стонущей лавиной, а темнота вокруг, досадливо колыхаясь, начала медленно отступать.       Валерий услышал неразборчивый прощальный шёпот, проваливаясь в черноту, и закрыл глаза, сжимая нить, но зная, что она вскоре оборвётся. Надеясь запомнить её тёплый золотистый свет, танцующий на кончиках пальцев.       Ноги больше не держали.       Темнота захлестнула тело, унесла мысли и поставила сердце на паузу до пробуждения в пустом, теперь действительно пустом настоящем.

***

      Моргарт ничего не чувствовал, когда невидимые нити оборвались, стрелки на башне закружились с огромной скоростью, а на площадь обрушился похоронный бой. Разлом с грохотом разверзся шире — быстро, не оставив времени даже на вдох, и дотянулся до подножия башни. Её основание качнулось из стороны в сторону. Ещё раз. Ещё и ещё — всё сильнее, всё отчаяннее, продолжая дробить землю на куски. Как умирающий в попытках уцепиться за остаток своего Времени, вырвать у него ещё хоть крохи жизни в долг.       Чернота из трещин расползалась, полностью окрасив башню в чёрный, и та с низким гулом, словно тонущий корабль, рухнула во мрак. Последним исчез во мгле сломанный циферблат, и разлом — хотя теперь, скорее, только тонкая трещина — закрылся с прерывистым шумом, который походил то ли на вздох облегчения, то ли на стон.       Последнего боя слышно не было, разве что отрывистые усталые отголоски, которые затихли, когда разлом исчез.       Центр Мира растаял в серебристом свете, и остатки черноты осыпались на землю дождём выцветшего пепла.       Моргарт молчал. Всё ещё слишком своей ощущалась чужая скорбь об упущенном, а ковёр пепла безмолвно обволакивал ступни.       Было ли это победой? Счастливым финалом?       Моргарт не мог позволить себе охарактеризовать произошедшее подобным образом и, вспоминая о близких, понимал: они бы впервые единодушно разделили его чувства, будь они сейчас здесь.       Время почти вышло.       Моргарт вздрогнул, услышав в голове голос — знакомый, но с такой чужой интонацией, что он не сразу его узнал. Всё вокруг потемнело. Только там, где стоял Валерий, несколько искр всё ещё мерцали, но тускло, то и дело проваливаясь в пелену черноты.       Время почти вышло. Используй его.       На этот раз Моргарт сразу понял, что слышит Посланника, но, прежде чем он спросил, как именно должен использовать время, его шёпот, безжизненно тихий, растворился в отголосках призрачного звона.       Темнота начала таять пугающе быстро, и рядом, на расстоянии вытянутой руки, промелькнула истёртая нить, окроплённая каплями крови.       Искры вспыхнули вновь — отчаянно ярко, и так же резко поблёкли; секунда — потухнут без следа.       Тьма исчезла, и огней больше не было видно, но Моргарт чувствовал, что они ещё горят. И что это продлится совсем недолго.       Он передёрнул плечами, сбрасывая оцепенение, пошатнулся и ступил на самый край провала, в который рухнула башня. Недавно, но в то же время будто в прошлой жизни, потому что иногда несколько жизней разделяет всего один миг.       Замер на краю, отклонился, едва не сорвавшись, и отчаянно, с трудом сгибая пальцы, ухватил золотистый конец.       Мир расплылся, и всё вокруг потемнело.       Даже те осколки небосклона, которые потусторонняя Тьма пока не успела окрасить в чёрный, пропали, а почва уплыла из-под ног, оставив пустоту.

***

      Нить изогнулась, хлестнула его по запястьям огненной плетью — в черноте рассыпались алые капли, но Моргарт вцепился в неё только крепче и яростно дёрнул на себя; он не знал, что мрак бывает ещё глубже.       Что разглядеть, что из себя представляет тьма, по-настоящему возможно только тогда, когда больше не нужен свет, чтобы видеть.       За нитью из глубины потянулись другие — свалявшиеся, до боли крепко связанные с чем-то незримым. С чем-то, не имеющим чётких границ.       Моргарт не услышал — почувствовал неровный ход стрелок через эти нити. Они спотыкались, замирали и снова мчались по кругу, но не вперёд, а каждая в своём направлении. Возвращаясь к давно пройденным кругам.       Моргарт проследил взглядом за плетением связи.       И увидел хрупкую фигуру, опутанную ими так, будто этими нитями её прошили насквозь, будто кто-то плёл их без разбору в отчаянной попытке удержать что-то, ускользающее в пустоту.       Как теперь вслед за плетением безвольно ускользала эта фигура без возможности осознать, что с ней происходит.       Один крохотный шаг, и он оказался рядом. Видно, пространство значило здесь так же мало, как время.       Моргарт потянулся к ножнам и, на удивление, почувствовал знакомую рукоять. Она не была ни холодной, ни горячей, только в груди при каждом вздохе волнами разливался жар. От этого и тьма вокруг казалась горячей, сковывала движения, застилала взгляд, но Моргарт выхватил меч из ножен и бросился сквозь неё.       Взмахнул обожжённой рукой — резко, почти вслепую, и нити, успевшие почернеть даже внутри, оборвались с отчаянным треском, отталкивая его назад невидимой волной.       Моргарт вздрогнул всем телом, как от удара раскалённым молотом в грудь, вопреки этой волне бросился назад и крепко прижал Григория к груди, не давая ему провалиться глубже.       Его руки почернели, губы были бледны, как могильная плита.       Концы нитей, хищно извиваясь, потянулись к груди Григория, последний раз вспыхнули злотым и, мягко выскользнув из ладони, потухли и затерялись в темноте.       Удушающий жар схлынул.       Но вслед за обрывками нитей Моргарт, к своему ужасу, всё быстрее погружался в черноту с бездыханным Григорием на руках.       Раздался неразборчивый шёпот, и почему-то от него, несмотря на безумное падение в никуда, стало спокойнее.       Вдалеке, там, куда раньше тянулись нити, послышался тихий гул и сверкнула серебряная восьмиконечная звезда, и от её сердцевины к ним тонкой серебристо-белой дугой потянулся мост.       Моргарт рухнул на его край, прежде чем окончательно увязнуть в безбрежном мраке, и мягко опустил Григория рядом. Его грудь, твёрдая и холодная, как камень, не вздымалась, но Моргарт чувствовал, что его сердце тоже не бьётся. Что здесь, на изнанке мироздания, общей для всех слоёв реальности, не нужен воздух, чтобы сердце продолжало стучать, да и сердцу особо ни к чему биться. Потому что Жизни и Смерти здесь нет. Они сейчас где-то между — в том самом мгновении, которое всё решает, по истечении которого ничего не изменить. Замерли где-то у самой Грани.       И Григорий, похоже, готовился ступить на противоположный край.       — Нити прошлого разорваны, — услышал Моргарт слабый голос Посланника, — но только те, что вели вовне. В его сердце узел всё ещё слишком крепок, и не в его власти распутать его. Пока что. Сейчас всё, что ему остаётся — ждать. И именно этот узел будет поддерживать его существование здесь — между мирами, а вот вернётся ли он в свою реальность, будет зависеть не только от него. — Посланник говорил всё более прерывисто, тише с каждым словом, и Моргарт понимал: его время на исходе. — Как только Обратный Перезапуск завершится, система исчезнет. Если хочешь спасти тех, кому не дал погибнуть вслед за экспериментальным миром, нужно действовать сейчас. Оставшейся энергии Центра хватит, чтобы перестроить их, вплести в эту реальность и дать жизнь куда более короткую, но настоящую. Свободную от чужой системы. Обратный Перезапуск не может завершиться успешно, пока… А впрочем, скоро сам всё узнаешь. — Он замолк, и на миг даже темнота, убаюканная усталой тишиной, перестала хищно колыхаться. — Поторопитесь. Сомневаюсь, что твоих сил достаточно. Отсюда дотянуться до Центра Мира сложнее. — Тонкая хрустальная поверхность под ногами слабо замерцала. — Как только закончите, что от вас требуется, не теряя ни секунды идите дальше по этому мосту.       Последняя фраза прозвучала совсем тихо, и со слабым, облегчённым выдохом голос Посланника затих навсегда.       — Идите?.. — повторил Моргарт, и чернота колыхнулась, словно его вопрос её потревожил.       Он не ожидал ответа, но с другого конца моста донеслось эхо чьих-то нетвёрдых шагов, которые пугающе быстро стали ближе.       Моргарт услышал за спиной чужое дыхание и обернулся, закрывая Григория собой.       Пальцы инстинктивно сомкнулись на рукояти, но, увидев, кто перед ним, Моргарт только настороженно шагнул назад.       — Григорий, — прохрипел Валерий, не глядя на него, бросился к ним и рухнул на колени с надрывным стоном, не успев ступить ни шагу.       На его груди, запястьях и ногах затянулись золотые цепи, уходящие глубоко в черноту. Только сейчас Моргарт обратил внимание, что его изорванный костюм слева, около сердца, украшает фиолетовая роза и белый нарцисс.       Здесь они выглядели так, как их души. И то, что скрыто, было гораздо легче разглядеть.       Валерий вяло попытался освободиться, и оттуда, где цепь тянулась сквозь его грудь, по золотым звеньям в темноту вокруг медленно стекли чёрные струи.       Моргарт отчаянно схватился за грудь, сминая в пальцах лепестки розы. Узел, о котором предупреждал Посланник, затянулся сильнее.       — Остановись!       Он в полшага оказался рядом с Валерием и схватил его за плечи. Валерий поднял на него тусклый взгляд.       — В тебе говорит не любовь, а чувство вины. Чувство вины за то, что случилось в прошлом. Мысль, что могло сложиться по-другому. Но так ты не поможешь ему.       — Я всё ещё вижу их… — бессвязно пробормотал Валерий, извиваясь в его руках. — Всё ещё вижу…       Он посмотрел куда-то в сторону. Моргарт, проследив за его взглядом, не увидел там ничего, кроме черноты, как вдруг Валерий изо всех сил дёрнулся в ту сторону и едва не сорвался с моста вслед за цепями, которые соскользнули в темноту и потянули его вниз.       Моргарт обхватил его за плечи и, вытащив обратно на мост, крепко прижал к себе, не давая вновь сорваться вслед за ними в бездну. Цепи разъярёнными змеями накинулись на него и, пронзив грудь, намертво переплелись вокруг сердца.       Он почувствовал, что задыхается, что, хотя здесь и без воздуха можно существовать, он останется в этом месте навечно, продолжит вязнуть всё глубже — каждую секунду с ощущением, что вот-вот задохнётся. Но не ослабил хватку. Удерживая Валерия ещё отчаянее, одной рукой схватился за ближайшую связку — теперь их общую — и вырвал их из его груди.       Цепи мгновенно отпустили и его сердце, откликаясь разочарованным перезвоном.       Валерий молчал. Его взгляд по-прежнему был устремлён во мглу.       — Очнись. У нас не осталось времени! — Собственный голос показался оглушительно громким в пустоте. Моргарт снова обхватил его за плечи, на этот раз мягко, и посмотрел ему в глаза, заслоняя от манящей черноты. — Предотвратить худший исход, в том числе и для Григория, теперь можем только мы. Только сейчас.       — Прос…ти, — простонал Валерий рвано и содрогнулся под тяжестью оставшихся цепей. — Но теперь это не в моих силах.       — Ты всё ещё связан с Центром Мира. Через него. — Моргарт бросил взгляд на Григория. — К счастью, я не успел сломать и второй браслет. К тому же Григорий связан с твоей душой так же прочно, как был Центр Мира, доступ к которому у него всё ещё есть. Но если мы не поторопимся, эта связь исчезнет. А вместе с ней — все, кто не может существовать вне системы. Если ты действительно сожалеешь и хочешь, чтобы те, кто ещё может выжить, выжили, а у твоего сына был шанс освободиться — помоги мне.       Валерий попытался встать, но цепи снова яростно потянули его вниз, и Моргарт, поддерживая его под руки, снова чувствуя, что начинает задыхаться, помог ему устоять на ногах.       Валерий сделал шаг в сторону Григория, и цепи мёртвым грузом потянулись за ним.       — Поверь мне… — Обернувшись, он пошатнулся и вцепился в перила моста. Его губ коснулась безнадёжно горькая улыбка, стоило ему снова на секунду посмотреть в черноту. — Я действительно сожалею.       — Тогда и ты мне поверь. — Моргарт опустился рядом с Григорием и коснулся его запястья, на котором устало мерцал браслет. — Ещё не поздно.       Браслет вспыхнул ярче, обжигая, и Моргарт попытался отдёрнуть руку — волна жара разлилась от кончиков пальцев до самого плеча, — но не смог даже шевельнуть ею. Золотые лучи хищно потянулись к его груди, сплетаясь в тонкие цепи.       Но на полпути разбились о серебряный росчерк во мгле.       Спустя миг его догнал ещё один, задел оправу браслета — выверенно, чтобы не разбить, но и не позволить ему снова намертво приковать чью-то душу.       А затем так же быстро, как и первый, исчез.       По мосту разлилось мягкое жемчужное сияние. Браслет, треснув по краям, беспомощно потух.       Моргарт обернулся. Валерий стоял там, откуда росчерки появились, вытянув в его сторону дрожащую руку. В его ладони ещё теплилось блёклое мерцание.       — Мне жаль, — тихо повторил Валерий, накрыл ладонью его запястье, потянулся к связи вместе с ним, и обрывки цепей на его руках покрылись узорами из тонких трещин.       А в темноте фейерверком тёплых искр вспыхнул серебристо-белый свет.       Браслет под их ладонями почернел примерно на треть. Завершение Перезапуска приближалось — время таяло.       — Целители! — прохрипел Моргарт, сжав браслет так отчаянно крепко, что тот едва не разбился на осколки. — Нужно помочь им встроиться в этот мир.       Валерий, кивнув, с опаской потянулся глубже, и на долю секунды мгла опасно сгустилась.       Но Центр Мира снова откликнулся ему, и обрывки связи, разгоняя мглу, окутало серебряное мерцание.       Чернота вокруг стала ещё более вязкой, смялась, и сквозь неё пробился лиловый бутон лотоса — как кинжал, рассекая чёрный плащ колдуна. Лепестки начали раскрываться с завидным упорством, пока над ними снова и снова вздымались волны гибнущей тьмы.       — Ты должен знать, — уронил Валерий, когда лотос распустился, открывая Междумирью сердцевину в виде дворца в серебристо-лиловых тонах, а перед ними распахнулась воронка, сквозь которую Моргарт увидел реальный мир… И сердце, застыв было в пугающем предвкушении, радостно встрепенулось. Тьма покидала испуганно притихшие улицы в яростной спешке, и от стен домов эхом отскакивал непрерывный бой сотен часов. — Твоя любовь к их принцессе — едва ли что-то большее, чем иллюзия. Призрак прошлого, который я ненадолго оживил.       Браслет почернел наполовину.       Из сердцевины лотоса, будто просыпаясь от долгого тревожного сна, выныривали целители и грациозно, со спокойной уверенностью, как будто точно знали, куда идти, шагали по океану черноты, как по обычной свежеасфальтированной дороге.       Моргарт вскользь вылавливал из шествия знакомые лица — ещё со времён, когда жил во дворце целителей на правах почётного гостя принцессы Вэл. И каждое знакомое лицо заставляло его сердце разбиваться и соединяться из миллиона осколков, только чтобы разбиться опять.       — Зачем? — Моргарт едва ли расслышал собственный вопрос, но рука снова потянулась к измятой розе на груди. И хотя сейчас это имело далеко не решающее значение, он почему-то заметил, что роза находилась дальше от сердца, чем нарцисс.       И вспомнил венок на голове Елены — из невозможно чистых белых нарциссов.       Лотос отчаянно ярко засиял, закрывая целителей от тьмы широкими лепестками, сталкиваясь с ней в смертельной схватке.       И тьма начала беспомощно тускнеть, сдаваясь.       Валерий опустил голову. Тени заплясали на его лице.       — Чтобы раздор в ваших рядах не дал вам… сорвать Перезапуск.       Моргарт сжал розу на груди крепче, и несколько лепестков отпало, потемнев. Он мгновенно ощутил вину, но какую-то призрачную, ненастоящую.       — Но что насчёт любви Вэл ко мне?..       — Она тоже любит только ваше прошлое. Моменты, которые связывают вас. Чувства между вами — не более, чем часть прошлого, которое я заставил всколыхнуться. Но даже так ему не удалось полностью вытеснить любовь к другим людям. Любовь, рождённую в ваших сердцах в настоящем.       Моргарт прислушался к себе в ожидании гнева или разочарования… Но с сердца наконец рухнул неподъёмный груз несуществующей вины, и он не почувствовал ничего, кроме облегчения.       На этот раз с розы, потемнев, осыпались все лепестки разом и смешались с танцующим вокруг серебристым светом.       Моргарт снова обратил внимание на шествие, в этот раз — с куда более лёгким сердцем, и ощутил на себе благодарный, по-матерински тёплый взгляд королевы Лии. Ответив ей глубокими поклоном, он неожиданно для себя улыбнулся и мягко погладил нарцисс.       Королева шагнула в воронку последней — проход закрылся.       Лотос увял, облегчённо склонив усталую чашечку навстречу свету.       И осыпался в тающую мглу горстью серебристо-белых искр вперемешку с фиолетовыми лепестками розы.       Браслет полностью покрылся чёрным и пропал с лёгким хрустальным звоном. Послышались отголоски боя часов — затихающего и усталого.       Моргарт привалился к перилам моста, судорожно пытаясь отдышаться и наблюдая, как от каждого его вздоха бледнеют и протестующе колышутся клоки черноты.       Остался последний шаг.       Валерий всё ещё молча сжимал ладонь Григория. Кончики его пальцев покрылись чёрным. Над ними склонились бледные фигуры мужчины и женщины, протягивая руки к Григорию. Валерий их не заметил, а Григорий, не открывая глаз, слегка улыбнулся, и тьма стала такой же густой, как прежде. Его запястья сковала золотая цепь.       — Ты слышал последние слова Посланника. Ведь так? — Моргарт подошёл ближе. Валерий не шелохнулся, а фигуры обратили на него пустые взгляды, затянутые пеленой тоски. — У него только один шанс. Помоги ему отпустить. Сам он не сумеет.       Фигуры синхронно подплыли вплотную к Григорию, схватили за запястья, и его руки почернели по локоть. Цепь пронзила грудь насквозь и почти дотянулась до сердца.       Валерий вновь оглянулся в темноту, и на этот раз в черноте Моргарт разглядел призрачные лица, знакомые ему из его воспоминаний.       Валерий, замерев на миг, резко отвернулся, и цепи, почернев, раскрошились, оставив только обрывки, свисающие с его запястий и груди.       Мгла подёрнулась блёклой дымкой, которая вспыхнула жемчужно-белым и превратилась в аркообразные врата.       Моргарт опустил руку на плечо Валерия, кивнул и направился в их сторону.       Валерий прижал Григория к себе и, бережно взяв его на руки, шагнул следом. По его щекам заструились чёрные слёзы. Моргарт крепче сжал его плечо, прежде чем шагнуть в дымку, мерцающую серебристым.       Врата захлопнулись, лязгнув, словно зубы голодного хищника, и они резко сорвались вниз.       Грудь сдавило. Бой часов заполонил всё его существо, пронзил эхом пространство, сквозь которое он нёсся то ли к спасению, то ли к Смерти.       Моргарт мотнул головой, но бой стал лишь громче, а ударов было столько, что, казалось, за секунду промелькнули годы. А возможно, целые века…       Моргарт, с трудом удержав плечо Валерия, закрыл глаза, не сомневаясь, что ещё миг — и они захлебнутся во мгле и навеки затеряются в Безвременье.       Но всё закончилось даже слишком быстро.       Падение в неизвестность прекратилось, и Моргарт почувствовал под спиной что-то мягкое. Что-то, что должно было согреть, но от чего веяло холодным одиночеством и почему-то ожиданием скорой смерти.       Он знал, что это отголоски чужих воспоминаний, и использовал остатки сил на то, чтобы вдохнуть приятный прохладный воздух, пропитанный запахом лекарств.       Мгла вокруг, изорванная в клочья, поблёкла и истаяла в слабом белом свете.       Следом за ней стих опостылевший звон.       Моргарту удалось открыть глаза, только когда на плечи легли родные руки, каждым бережным прикосновением счищая с тела и души вязкий мрак.