Вестники пламени

      Азарата давно уже свободна от огня и святого долга, но жар пламени продолжает снедать ее в ночных кошмарах и разъедать душу изнутри, забивая горло тем, что остается от ее сути — пеплом. В полусонном бреду она кашляет, силясь вздохнуть, жадно хватает ртом воздух и тянется руками к шее, а сердце болит так, словно придавлено огромным камнем. И когда Азарата просыпается, она еще долго не может шевельнуться оттого, что боль не унимается; каждый судорожный вдох кажется последним, полным дыма когда-то минувшего пожара. Мир туманится страхом и, пораженный им, плывет, а мысль заснуть снова вызывает панику, душащую страхом перед мнимой смертью.       И хотя Азарата не боится смерти, не единожды вырвавшись из ее настоящих лап, в такие ночи она больше не засыпает. И хотя Азарате не нужно теперь бороться со смертью, ведь даже те, кого она считала мертвыми, ожили, она не перестает с ней бороться во снах.       Марианна, заметившая изнурение, проступившее на бледном лице, беспокоится, но Азарата, никого не подпускающая к себе близко, отмахивается от всех вопросов. И тогда погожим днем Марианна тянет ее на улицу, с лукавой улыбкой обещая кое-что показать — то, что Азарате знакомо и без нее.       Марианна приводит ее к долине и подходит к самому краю пропасти, не страшась высоты, что погубила множество беспечных жизней.       — Знаешь, говорят, если долго стоять над пропастью, можно услышать голос ветра.       — Тогда ты обратилась не к тому человеку, — хмыкает Азарата, поравнявшись с ней. — Любимчик ветра — брат.       Привычная ирония к ней возвращается, и Марианна не скрывает радости, но все ее внимание приковывает пропасть, свистящий ветер которой добирается сюда и путает волосы женщин, желающих услышать его глас. Азарата не верит сказкам, пусть и сама была их частью, но закрывает глаза вслед за Марианной, весь облик которой выражает непоколебимую и блаженную веру.       Веру, которая вернула ее семье.

***

      — Ветер стонал всю ночь, а огонь горел, но не желал светить. Значит, дитя родилось вновь.       Матушка вздрагивает от звонкого голоса, эхом пронесшегося по стенам ее монастыря, и оборачивается, встречая бесстыдный взгляд огненной жрицы, на красной глубине которого, под стать стихии, пляшут черти.       — Примите мои соболезнования, — склоняет Арата голову, но настоятельница знает, что в этой голове нет ни капли уважения и почтения к служителям света. К тем, кто жертвует жизнью, заново даруя жизнь Дитю; к ее нареченным дочерям, с одной из которых монастырь попрощался утром.       Арата приподнимает веки, но обращение все так же остается без ответа, и она поджимает губы.       — Наверное, вы ожидали поздравлений. И вы их уже получили — император недавно был здесь, и дух его присутствия распаляет мою кровь, преданную заветам. Но разве пристало мне радоваться рождению ребенка, который убивает матерей напрасно, так и не найдя применения великой силе, что убьет его следующую мать? Разве пристало Матери Матерей Света радоваться бессмысленным смертям дочерей?       Под сводами собора, поглотившего колкие от гнева слова Араты, какое-то время царит тишина, но жрица, последняя в своем роду, не отступает перед молчаливым напором монастырской матушки.       — Разве хранительнице огненного бога ведомы пути, проложенные светом? — в конце концов вырывается хриплый ответ настоятельницы, спокойный и сдержанный в противовес Арате, сжатые кулаки которой лишь чудом не обуяны ее стихией. — Твое дело — взывать к огню и слушать, что скажет его брат-ветер, а общение со светом оставь тем, кто присягнул ему на верность.       «Верность… Верность мнимому миру у императорских ног».       Арата кривится в усмешке, расслабляя руки, и пожар внутри нее затухает так же быстро, как гаснет свеча под шелохнувшимся воздухом. Не холодный тон настоятельницы этот воздух, нет, но напоминание о собственном достоинстве, ни на что не променянном. О силе, что пылает только в ней, не утратившей связь со своим богом. И об образах будущего, принесенных древним огнем.       Но когда Дитя Света обратится к свету, оно погубит бессчетное множество матерей. Как и всех тех, кто мог бы спастись, если бы спасителю позволили прозреть.       — У ветра нет жрецов. И никогда не было. — Арата, не утратив гордой осанки, разворачивается к выходу. Она знала, что ничего не добьется, но должна была попытаться преломить ход времени, у которого тоже нет жрецов. — И не потому, что ветер не терпит несвободы, хотя он и правда ее не терпит. А потому, что услышать его голос может любой, кто этого захочет, если будет достаточно долго стоять на краю пропасти. — И двери святыни захлопываются за Аратой с грохотом.       Но Мать Матерей Света не услышала бы голос ветра, даже если бы захотела.       Мать Матерей Света глуха.