Вестники пламени

      «История нашего королевства — это история морских походов и морских сражений. История нашего королевства — это история моря».       Первыми словами, запомнившимися Леонарду, были эти слова дяди, и под их знаменем он жил. Думал о них, когда смотрел на корабль, заточенный в бутылку, шептал их детскими неумелыми губами, когда засыпал и погружался во сны, полные шума волн. Выплескивал их в лицо отцу-королю, когда отвоевывал право служить на флоте, и прокручивал их в голове, когда, дрожа, впервые поднимался на корабль, — настоящий, огромный и скрипящий, — боясь не оправдать надежд адмирала, который все же протащил племянника на флот, убедив и сестру, и зятя. И если бы возникла такая нужда, Дионий заговорил бы зубы и ледяному богу, сотворившему их материк — Леонард в этом не сомневался. Но порой сомневался в себе, хотя морская даль влекла его с того мига, как он ее увидел, а корабли — с того дня, когда дядя подхватил его на руки, поднимая на высоту полки с бутылкой. Пусть обучение давалось ему так легко, словно он родился с умением прокладывать курсы и вязать узлы.       Но перед дядей он трепетал так, как не трепетал и перед отцом.       Единственный сын короля, рожденный не принцем, — сколько сочувствия его окружало с самого детства! Но он не замечал его, как и беспокойства матери, — морская вода заполоняла уши, а шторм бушевал в душе, перебивая все прочие думы. Ему приписывали скрытую зависть к наследнику престола, но Фредерик мог удостоиться лишь жалости, ведь Леонард, в отличие от названого брата, был свободен от бремени короны. Пока принца нагружали обязанностями, которые он себе не выбирал, Леонард принимал вызов непокорного океана и растворялся в соленых брызгах. Благословение бога минуло его — и тем самым благословило.       Когда Леонард тянется к штурвалу, руки его трясутся, а лицо заливает пот, но отступать он не смеет. Не тогда, когда столько вытерпел ради того, чтобы оказаться здесь. Не тогда, когда за ним внимательно следит адмирал, благодаря которому он оказался здесь.       Когда Леонард тянется к штурвалу, он тянется к морю. А, тянясь к морю, — тянется к далекому и недостижимому идеалу, воплотившемуся в дяде. Как бы ободряюще Дионий ни хлопал его по плечу и сколько бы ни давал советов, Леонард все равно ловит себя на мысли, что с дядей ему никогда не сравниться, как и не совладать с самой морской стихией. Не встать с ним на одну ступень и не понять тоску, плещущуюся на дне глаз бывалого морского волка. Не стать достойным его и их общих предков.       А дядя чуть улыбается, будто зная об уготованной Леонарду участи. Будто зная о ней с тех времен, как он славил маленькому племяннику подвиги предшественников, несмотря на молчаливый укор сестры.       Флот служит королевству, а не королю.       Самые тяжкие испытания тебя ждут на суше, и чем дальше ты убегаешь в море, тем крепче приковываешь себя к земле.       Леонард поймет эти слова тогда, когда потеряет единственную любовь, заглушавшую тягу к морю, и ее ценой обретет новую, сильнее моря в сто крат.       Когда поравняется с дядей.

***

      С первого мига, как Аврелия себя помнит, она знает о величии своего отца. Сколько бы он ни берёг ее от ночных кошмаров, сколько бы ни шептал ласковых слов и ни прижимал к груди, в его сердце она не слышит даже биения — только шум волн. Или же — в своей голове? Когда она начала его слышать? Тогда, когда увидела корабль в бутылке, сидя на руках у отца? Или тогда, когда наслушалась баек от дяди, перед которым трепещет и мир?       Но перед отцом мир трепещет сильнее.       Аврелии неважно, последует ли за ней брат, когда она последует за отцом. Она все равно до него дотянется, дотянется до безграничного моря, омывающего его душу, и поймет странную грусть в его могучем и волевом взгляде, смягчающемся при ней.       И покорит океан, но не тот, который за горизонтом, а тот, что бушует внутри.       Когда Аврелия тянется к штурвалу, ее руки дрожат, а недостижимый отец стоит рядом.