Звон золотых подвесок

      Пальцы Люциса пробегают по вееру — тонкая ткань, чуть потёртая на сгибах, каркас из тусклого светлого дерева. Если развернуть, то узор переплетающихся линий соединяется в спящую кошку. Люци гладит её: он любит кошек, в странствиях, когда они с семьёй останавливались ненадолго в городах, к ним часто прибивались бродячие кошки, мурчали, тёрлись о ноги и просили еду. Им нравились хафлинги и заодно с ними, кошачьей милостью, нравился Люци.       Мама купила его на базаре далеко на востоке, недалеко от Кара-Тура, почти что в соседней лавке с той, где торговал учитель Люци, то ли отдавший, то ли наполовину продавший ему Тань Шуй. Мама поцеловала Люци в лоб — для этого ему пришлось согнуться, — и сказала, что он, свернувшийся во сне, когда ночи выпадали особенно холодными, всегда напоминал ей котёнка.       Мама сказала, что он настоящий Чайнолист, разворачивающийся, если его согреть, и рассмеялась. У неё был удивительно глубокий смех для хафлинга, и всё равно певучий, Люци его обожал. Люци обожал её всю, слепо и по-детски.       Он учился танцевать с веером, но танцы никогда не были его любимым делом и казались слишком скучными. В итоге он остановился на трюках: акробатика давалась ему хорошо, а хвост служил дополнительной конечностью и опорой. Спящая кошка путешествовала с Люци, свернувшись в рюкзаке клубком, и научилась щуриться одним глазом — там, где чуть стёрлась краска.       Люцис улыбается и складывает с тихим шорохом веер: кошка засыпает, когда и он сам сворачивается клубком, он гладит её кончиками пальцев, проваливаясь в сон. Ночь сегодня холодная.

***

      Тань Шуй с ним так долго, что он и правда начинает ощущать её частью своего тела. Говорят, у воинов так происходит с оружием — меч как продолжение руки и прочее. Люци никогда не понимал этого — о, конечно, он умел сражаться рапирой, но никогда не был по-настоящему хорошим фехтовальщиком. В битве его скорее спасла бы ловкость, рапира, висящая у пояса, чаще отпугивала бандитов на улицах, не желающих связываться с тем, у кого есть оружие.       Но Тань Шуй и правда стала продолжением него, и, кажется, тонко звенела, почти отвечала, когда он говорил, будто бы сам с собой. Она была проводником для чего-то, что учитель не смог назвать Люци — он всё же недостаточно хорошо знал язык, — но зато сумел описать лучше всех. Проводником для музыки, лежащей в основе этого мира, извечной гармонической связи, суть которой была не в нотах, а в самом звуке, в его существовании.       О, Тань Шуй была идеальным партнёром.       Пипа была, в своём роде, живой. Ни один, услышавший, как она звенит в утренней тишине, как мурлычут колки во время настройки, как она серебристо вторит, словно эхо, смеху Люциса, не посмел бы усомниться в этом.       Наверное, ей тоже давно нужен был хороший напарник.

***

      Рапире не досталось имени: Люци никогда не любил раздавать имена просто так, имена, почти как песни, и как любые слова, давали великую власть, а ему власть не была нужна никогда. Конечно, без прозвища не обошлось. Про себя, не обозначая вслух, Люци звал её Тихой: потому что она спала в ножнах, но, чуть что, легко выскальзывала в руку.       Люцису нравились зрелищные жесты, он много тренировался, чтобы выхватывать рапиру сразу. Мама сказала, что это может спасти ему жизнь. Люци слушал маму, а ещё ему было приятно чувствовать, как послушно руке оружие.       У рапиры были простые кожаные ножны, чтобы поменьше привлекать внимание, и причудливый эфес в виде плюща, вьющегося по ладони и защищающего её от ударов. Никаких украшений, только тонкий металл, сплетающийся сам с собой.       На рапире по вечерам плясали отблески пламени — и это было похоже на детство. Кэлли, младшая сестрёнка, обожала фехтование. И пускай она была Люци едва по пояс, и то, только когда подросла чуть ли не выше всех остальных, они часто дрались на деревянных палках, а потом и выструганных подобиях мечей. Кэлли смотрела на Тихую завороженно, и она единственная знала про прозвище.       Кэлли мечтала стать воительницей. Она могла говорить об этом целыми вечерами и до самой темноты, шевеля губами, читала старые баллады.       Люцис скучает по ней. Он надеется, что у маленькой смелой Кэлли всё получилось.

***

      Если спросить Люци про кольцо, которое он, в отличие от прочих, носит на шее на цепочке, он, скорее всего, рассказал бы историю о юной знатной леди, нежный взгляд которой достался ему во время представления в некоем городе. Имя, конечно, было бы некрасиво называть из некоторых соображений.       Имени он, конечно, не помнит. Цепочка плещется в вороте рубахи, кольцо прячется — раньше это было важно. Девушка, подошедшая к нему поздно вечером, после представления, была одета в дорогой плащ, и капюшон почти скрывал лицо в тени. Она назвала имя дрожащим голосом, но Люци и не старался его особо запомнить. Конечно, он наговорил комплиментов леди, почти невидимой в темноте, и, конечно же, из соображений осторожности носил перстень на цепочке на шее, а не на пальце.       Потом это превратилось в привычку, а инициалы, выгравированные на тонком металлическом ободке, ничего не говорили лично ему.       Перстень украшал крупный камень: может быть, сапфир, а может, и нет. В кольце не было ничего колдовского, девушка даже не приложила к нему записки.       Но, в конце концов, это было приятно.

***

      Был ещё тот странный зелёный камешек, ребристый, его было приятно перекатывать в пальцах. Люци было сказано принести его, ты же умный парень, а деньги лишними не бывают, правда? Никому не рассказывай, просто достань камешек, и каждый из нас получит, что хочет.       Его было приятно перекатывать в пальцах, и Люци до сих пор помнит это ощущение, оживить его в памяти не составляет труда.       Он не думал оставлять камень себе, но с ним был Касар, и Люци в шутку, дурачась, пока они отдыхали, сказал, что зелёный цвет очень подходит к глазам полуэльфа. Это не было любовью, но, может, оказалось влюблённостью, и, потом, Люци всегда нравилось делать комплименты.       Очень жаль, что многие не понимают шуток. Когда Люци проснулся, камешка не было, и не было Касара, и вот так он, наверное, впервые в жизни потерял друга.       Впрочем, мама предупреждала, что другие будут поступать с ним плохо, а Люцис был хорошим ребёнком и всегда слушал маму.       Он, конечно, не вернулся к тем людям, развернулся, едва собрав вещи, и пошёл прочь, чтобы больше никогда не пересечься с расстроенными заказчиками. Расстроенные люди слишком любят расстраивать других, незачем было попадаться им под горячую руку.       Наверное, встреть он Касара снова, он бы спросил, стоило ли оно того.