My Jake

Джейк осторожно открывает дверь, как будто она способна выдать его с головой одним неосторожным скрипом. Он снимает кроссовки и аккуратно вешает куртку Хисына на вешалку, в том же порядке, в котором она висела. Если капюшон будет смотреть влево, а не вправо, Хисын это обязательно заметит. Он всегда всё замечает. Шим проходит в спальню крадущимся шагом, затаив дыхание. Хисын всё ещё спит. Всё в порядке. Он лежит в той же позе, в которой Джейк оставил его несколько часов назад. Часы на прикроватной тумбочке показывают 6:34 утра. До пробуждения Хисына ещё минимум полтора часа. Спать для Джеюна уже не имеет смысла, всё равно придётся вставать и готовить завтрак. Шим пробирается на кухню и, нашарив в кармане палочку от мороженого, прячет её на верхнюю полку в шкафу, где стоят крупы. Туда Хисын не залезает принципиально, потому что для этого у него есть Джейк. Зевая, Шим запускает кофемашину. Эспрессо начинает свою короткую, но благородную жизнь. С чашкой в руке он выходит на балкон, чтобы вдохнуть утренний воздух и… совсем "случайно" бросить взгляд вниз. Нет, серьёзно, он не специально. Ну… разве что совсем чуть-чуть. Площадка пуста. Ну, конечно… Сонхун, должно быть, давно ушёл и сейчас спит у себя, раскинувшись на кровати. Джейк уже собирается вернуться внутрь, но тут дверь подъезда открывается, и в поле зрения появляется Пак Сонхун. На нём серые спортивные штаны и белая майка, которая делает всё возможное, чтобы продемонстрировать широкие плечи и рельефные руки. Джейк мечтательно зависает. Потом хватает стоящую на кухне табуретку и, как истинный наблюдатель с многолетним стажем, устраивается на балконе поудобнее. Если уж следить за соседями, то делать это качественно. Сонхун тем временем начинает разминку. Плавные наклоны, вращения плечами, повороты корпуса… Его мышцы двигаются, как синхронизированный балет. Джейк почти слышит «Лебединое озеро» в голове, только с корейским вайбом. — Ну почему это выглядит так хорошо, даже если это просто разминка… — ворчит он себе под нос и делает глоток кофе. Джеюн завидует. Не в злом смысле. Просто ему бы тоже хотелось так: выйти утром, размяться, пробежаться по парку, почувствовать себя живым посредством спорта. Но Хисын категорически против. На улице слишком опасно. В зале слишком много людей, и Джейку нельзя напрягать руки после перелома. «Я куплю тебе беговую дорожку, Джейк-и. Или эллипс. Или, хочешь, тренажёр, как у айдолов, с экранчиком?» — пытался его подбодрить пару месяцев назад Хисын. Но это не то... это всё не то. Дома заниматься скучно и душно. И, если честно, очень тоскливо. Шим снова смотрит вниз. Сонхун перешёл к отжиманиям, и это уже нечестно. — Утро доброе, мистер «даже разминка выглядит как реклама спортивного бренда», — Джейк разговаривает сам с собой и отхлёбывает кофе, усмехаясь. Ему кажется, что жизнь где-то рядом идёт как надо. И она в белой майке и спортивных штанах. На часах 8:11 утра, когда из спальни доносится шорох — не громкий, но характерный. Затем тяжёлый, обречённый вздох. Видимо, Хисын осознал, что его существование всё ещё продолжается. Джеюн неторопливо делает последний глоток остывшего кофе, аккуратно ставит чашку в раковину и возвращается в гостиную как раз вовремя, чтобы застать Хисына, ползущего из спальни с видом человека, которого не столько разбудили, сколько воскресили против его воли. На голове у него гнездо. Глаза — узкие щёлочки, кожа светится похмельной драмой. — Доброе утро, — осторожно произносит Джеюн, будто пробует лёд на прочность. — Как спалось? — Отвратительно спалось. И ничего в этом утре нет доброго, — сипит Хисын, прижимая ладонь ко лбу. — А ты чего так светишься? — Выспался… — Где мои таблетки, Джейк? — Сначала поешь, — говорит Шим, уходя на кухню, а Ли плетется за ним. — У меня нет аппетита. — Меньше нужно было пить, — цедит сквозь зубы Шим, закатывая глаза. Хисын, конечно, этого не видит и ничего не слышит. Он смотрит на тарелку с отвращением, как будто в ней помои, а не каша: — Таблетку принеси, у меня голова раскалывается. Джейк молча выполняет приказ. — Ты не хочешь ничего сказать? — интересуется Хисын так, будто ждет момента, чтобы наброситься. — Не злишься, что я снова пил с Ники? Джейк делает глубокий вдох. Ему хочется просто доварить кофе, выключить плиту и сказать, что всё нормально. Но внутри уже всё кипит. Нишимура Рики, или Ники, как его звал Хисын, был личностью противоречивой. Его появление всегда вызывало у Джейка неясное чувство. Он видел его несколько раз. Один — когда Ники приехал за Хисыном в выходной, другой — когда привозил какие-то документы. И каждый раз в нём ощущалась странная отстранённость, даже холод. Надменный взгляд из-под тяжёлых ресниц, выражение скуки на лице, поджатые пухлые губы, будто он еле сдерживался от пренебрежительного замечания. В то же время Ники был довольно вежлив, но подчеркнуто сдержан… Как будто знал нрав Хисына. Знал, что тот вспыхнет, как сухая трава, если заподозрит друга в чем-то. Джейк уверен, Хисын мог бы приревновать его к даже Ники. — Ты хочешь, чтобы я закатил сцену из-за того, что ты в который раз уже напиваешься до беспамятства со своим лучшим другом? — Тебе что, совсем плевать? — спрашивает Хисын, явно провоцируя. Он недовольно отодвигает от себя тарелку, кидая грязную ложку на стол. — Испортил аппетит. — Нет, Хисын, мне не плевать, — отвечает равнодушно Джейк. — Я просто понимаю, ты устаёшь на работе и имеешь право расслабиться. Я бы даже сказал… я тебе завидую. На это Хисын криво улыбается: — А я завидую тебе, Джейк-и. У тебя всё в шоколаде, не нужно ходить на работу, не нужно изображать из себя примерного сына. И парень у тебя просто загляденье, верно? Джейк, не споря, кивает. Но в этом кивке нет согласия — только смирение. — Почему табуретка стоит на балконе? Не помню, чтобы ты раньше там сидел, — в голосе Хисына звенит ленивое подозрение. — Мне это не нравится. Джейк поворачивается к нему медленно, как будто что-то внутри него сворачивается. На долю секунды в глазах вспыхивает страх. Но лучшая защита — это нападение: — Прости, что я смотрю на улицу, а не на тебя пьяного двадцать четыре часа в сутки. Такая реакция для Джейка — редкость. Обычно он сглаживает углы, отвечает мягко или вовсе молчит, лишь бы не разжигать пламя. Но не сегодня. Хисын сужает глаза, губы растягиваются в оскале. — Чего ты заводишься? — с наигранной обидой спрашивает он, вытирая рот салфеткой. — У меня, между прочим, болит голова. И твое недовольное лицо — последнее, что мне сейчас хочется видеть, Джейк-и. — Если у тебя плохое настроение, это не значит, что ты имеешь право портить моё, — отрезает Шим, швыряя турку с закипающим кофе в раковину. Металл звенит, но тревожка Джеюна вопит ещё громче. — Что с тобой не так? — А что со мной так, Хисын? Рука красноволосого взмывает в воздух, и тарелка с кашей летит по диагонали через половину кухни. Она врезается в стену рядом с головой Джейка с таким треском, будто это не фарфор, а кости самого Шима. — Собираешься и дальше мне дерзить? — насмешливо произносит Хисын, еле сдерживая остатки гнева. Джейк не отводит взгляда и не двигается. Он не в оцепенении — он приучен. Это механизм защиты. Он видел это уже много раз. Броски, удары, крики, расколотая посуда, треснувшие стены. — Почему ты молчишь? — его глаза краснеют, ярость захлёстывает. Он сокращает расстояние между ними... Рука резко тянется вперёд, хватает Джейка за шею, вцепляется, как клещи. — Почему смотришь на меня как на чудовище? — Потому что я живу в четырёх стенах, где даже воздух фильтруется твоим мнением. Какой смысл лишний раз открывать рот? — чётко произносит Джейк и смотрит в глаза Хисына — прямо, без страха. — Ты что, злишься на меня? — звучит очередная насмешка, будто Джейк не способен на такие эмоции, как злость или раздражение. — Не прикасайся ко мне, — выдыхает Шим и резким движением срывает с себя чужую руку. И тогда Хисын замирает. На секунду. Всего на одну. Но в эту секунду всё меняется. Его лицо опустошается, взгляд уходит в глубину. В место, куда Джейк не хочет заглядывать. Никакой гримасы, ни оскала, лишь пугающая тишина. Джейк не знает, что она значит. Тишина в доме Хисына всегда хуже, чем гнев. Тишина — непредсказуема. В груди Шима нарастает ощущение клаустрофобии, как будто стены кухни приближаются. Он делает шаг назад и ощущает резкую боль в ступне. Осколок тарелки возился прямо в кожу, алая кровь расползается по полу. . — Мне нужно собрать осколки... — отчуждённо произносит Шим и отворачивается, хромает к углу, оставляя за собой кровавый след. Рука дрожит, когда он берёт веник и начинает подметать. — Прости, малыш, — хрипит Хисын, режа глазами спину Джейка. — Я не хотел тебя задеть... прости меня. Шим не отвечает. Просто продолжает подметать, лишь бы снова не разбудить чудовище внутри своего любимого человека. *** Сонхун только начинает догадываться, о чём говорила его соседка. Та самая старушка, что на лестнице шептала про «громкие крики и хлопанье дверей у парочки снизу». Он стоит на кухне, насыпая в шейкер протеин, когда внизу что-то резко гремит. Звук отчётливый и точно не бытовой. — У сладкой парочки снова весёлое утро, — бормочет Пак, усмехаясь себе под нос, и делает глоток густого коктейля. — Хорошо, быть холостяк... Поначалу он думал о соседях снизу с раздражением — грубые и, возможно, извращенцы. Но с недавних пор его мнение изменилось, точнее с сегодняшнего раннего утра. Джейк — вернее, Джеюн (так имя звучало изящнее, Сонхуну нравилось больше) — показался ему не просто милым парнем. В нём было что-то трогательное и при этом вызывающе-яркое. Застенчивая улыбка, как будто извиняющаяся за свою красоту, и этот дерзкий, влажный язык, привычно касающийся пухлых губ… Сонхун ловил себя на мысли, что Джеюн вызывал в нём симпатию. А что касается Хисына… Ну, Пак надеялся, что и он — просто парень с тяжёлым характером. Ведь разве такой, как Джеюн, стал бы встречаться с кем-то недостойным? Хотя с каждым днём в это верилось всё меньше. Если бы он озвучил всё это Джею, тот бы тут же начал издеваться: «Ты запал на соседа, Хун-и». А ведь и правда — что-то в этом было. Сонхун отгоняет мысли. Он уверен, что не воспринимает Джеюна иначе, как просто соседа. Друг, не больше. В конце концов у Джейка есть парень. И они, чёрт возьми, хорошо смотрятся вместе. Пак не из тех, кто вмешивается в чужие отношения. Даже если парень в этих отношениях кажется тебе чертовски милым. Даже если его взгляд застревает у тебя в груди, как заноза. Сонхун надевает удобную одежду, закидывает спортивную сумку на плечо и выходит из квартиры. Рабочий день не станет ждать. Лифт ползёт вниз, и вдруг застывает на седьмом этаже. Двери открываются. Пак, сам не зная зачем, замирает с лёгкой надеждой. Может, это Джеюн? Но нет. В кабину входит Хисын. — Доброе утро, — говорит Ли, растягивая слова. Его улыбка выглядит как идеально натянутый шов на дорогом костюме. Он явно знает, как произвести впечатление. Идеальная укладка, солнцезащитные очки с тонкой серебряной оправой, хорошо сидящая белая рубашка и тёмно-серые брюки. — Доброе, — отвечает Пак без энтузиазма, натянуто улыбаясь в ответ. — Тоже на работу? — Разумеется, — кивает Хисын, затем, даже сквозь очки, Пак чувствует на себе оценивающий взгляд. Не просто заинтересованный, а пронзительный, чуть свысока.. Видимо, ему совсем не нравится обыкновенный чёрный спортивный костюм Сонхуна. — Ты же… тренер, да? — спрашивает Ли с мягкой интонацией, от которой почему-то становится мерзко. — Всё время вижу тебя в этой форме… спортивной. Хисын смотрит так, будто воздух вокруг Пака оскорбляет его обоняние. Хотя он сам, по ощущениям Сонхуна, с утра, похоже, принял душ из парфюма, а не воды. Отвратительно тяжёлый запах. — Фигуристов тренирую. — Неожиданно... — Хисын надламывает брови, будто ему только что сообщили что-то смешное. Улыбка расползается по лицу медленно, губы сжимаются в линии, в которой читается хищное удовольствие. — Наверное, девушки часто вешаются на тебя. — И парни тоже, — бросает Пак негромко, но с особой интонацией. Усмешка у него острая, клыки тут же обнажаются. Сонхун приподнимает подбородок выше, словно бросая вызов прямо в лицо соседа. — Особенно милые парни с щенячими глазами. Сонхуну хотелось бы добить... Сказать в лоб: «особенно милые Джейки», — вот тогда бы Хисын точно перестал ухмыляться. Но нет, не нужно. Всё уже сказано. Хисын и так всё понял. Пак сделал это нарочно. Он метился и и точно попал. Стер с лица Хисына эту самодовольную ухмылку. «Джеюн не умеет выбирать», — теперь Сонхун в этом не сомневается. Если этот холёный, скользкий, надменный Ли Хисын — его парень, значит, со вкусом Джейка всё не просто плохо… с ним беда. Двери раскрываются. Пак выходит первым, чувствуя на спине не просто взгляд, а раскалённое жало. — Хорошего дня! — щебечет Сонхун и даже подмигивает. До работы он добирается быстро. У входа во дворец спорта Пак замечает припаркованную у тротуара знакомую машину — синюю, блестящую и безобразно пафосную, с номером «7777». — Вот и цирк приехал, — бурчит Сонхун себе под нос и ускоряет шаг. В просторном вестибюле его, конечно же, встречает знакомая сцена: Джей, его лучший друг и по совместительству ходячее воплощение уверенности, стоит с видом покорителя мира. Рядом с ним — угрюмый, напряжённый Ян Чонвон, смотрящий на него так, будто вот-вот сбросит с лестницы. — Сонхун, убери этого идиота, пока я ему нос не сломал, — выдыхает Чонвон сквозь зубы, не отрывая взгляда от Джея, будто тот мишень на тренировке. — Я разрешаю тебе это сделать, если согласишься пойти со мной на свидание! — Джея, конечно, ничего не пугает. Он улыбается так искренне, что у прохожей падает бутылка воды. Сонхун закатывает глаза во второй раз за последние десять секунд. Скоро глазные яблоки начнут жить своей жизнью. — Чонвон, мне жаль, правда, — говорит он, стараясь говорить серьёзно, но губы дрожат от сдерживаемого смеха. — Но тебе лучше сдаться. Он слишком упрям... и будет таскаться за тобой до старости и, поверь, даже на похороны придёт. Чонвон, не оценив поэзию, стискивает челюсть. Его уши предательски розовеют. Ян Чонвон — тренер по тхэквондо, человек-дисциплина. Его не интересует ничего, кроме расписания, правильной стойки и расправленных плеч. А вот такие, как Джей — самодовольные, обаятельные, с сердечками в глазах — вызывают у него стойкое желание кого-нибудь припечатать. Например, этого самого Пак Чонсона. Желательно об татами. — Я тебя предупредил. Если увижу твою фамилию в списке новичков, будешь собирать себя по кускам, — шипит Чонвон и уходит, оставляя после себя яростную ауру. Джей остаётся стоять с выражением абсолютной влюблённости. Сонхун машет рукой перед его глазами. — Земля вызывает Пак Чонсона. Ты вообще слышал, что он сказал? — Конечно, слышал! — отвечает Джей, сияя. — Он просто так флиртует. — С угрозами насилия? Романтика у вас, конечно, специфическая. — Он дерзкий... это мило. — Ты серьёзно пытался записаться на тхэквондо? — И я запишусь снова! Пусть привыкает ко мне как к реальности. Сонхун разражается искренним смехом, хлопает друга по плечу и с ухмылкой говорит: — Могу дать номер знакомого травматолога… Удачи тебе, друг! Он разворачивается и уходит в свой кабинет. Сумку кидает в угол и быстро пробегает глазами по расписанию: день обещает быть лёгким. Несколько групп, никаких форс-мажоров. Значит, домой он попадёт раньше обычного. На льду ему спокойно. Дети тянут носки, спотыкаются, но стараются. И даже если кто-то падает, в них всё равно больше решимости, чем в половине взрослых. Сонхун ловит себя на мысли, что чувствует себя на катке так же, как когда-то в детстве — до травмы, до взрослых решений. Это согревает. К вечеру он выходит из дворца спорта не совсем уставший, но с приятной тяжестью в теле и отличным настроением. День выдался насыщенным, но дал именно ту усталость, которая вызывает лёгкую улыбку, а не раздражение. Он закидывает сумку на плечо и уже на ходу размышляет: рис с овощами или с морепродуктами. Первый вариант — проще, второй — вкуснее. Пак почти доходит до подъезда, когда взгляд вдруг цепляется за силуэт, будто вырезанный из неба... Джеюн стоит на балконе седьмого этажа, опершись на перила. Его фигура скована, но кожа на фоне закатного золота сверкает, а глаза… Они смотрят прямо на Сонхуна. Сквозь высоту в семь этажей. Сонхун чувствует, как внутри что-то дрожит. Сердце, сбившись с ритма, на мгновение соскальзывает вниз, проваливается в живот. И оттуда вспыхивает щемящее тепло. Почему именно этот щенячий взгляд и бронзовая кожа выбивает из равновесия — он не знает. Сонхун отбрасывает все сомнения… И поднимает руку и размашисто нелепо машет. Как ребёнок, которому всё равно, кто смотрит. И громко, некрасиво смеётся, до звонкого эха. Настолько шумно, что прохожая оборачивается с удивлённо-недовольным взглядом. Джейк стоит, не веря глазам. Сонхун смотрит прямо на него, как на солнце... Немного жмурясь, но широко улыбаясь. Удар тепла проходит по груди Джеюна, сбивая дыхание. Словно кто-то осторожно дотронулся до самой уязвимой части. До чего-то, что он давно прятал, не веря, что это может быть нужно. Сонхун не боится быть глупым. Смешным. Настоящим. Он живёт так, как Джейк когда-то только мечтал. Джеюн ловит этот взгляд и чувствует, как губы сами робко поднимаются в улыбке. Шим поднимает неуверенно руку, как будто этот жест может что-то сломать. И машет в ответ, сияя от улыбки. Его сердце срывается вверх, в горло. Слишком быстро, слишком громко. Шим облизывает пересохшие губы — старый нервный жест, ставший привычкой. И он замечает его. Как замечает и то, что безумно волнуется. Слишком сильно. Испугавшись собственных чувств, Джеюн быстро уходит с балкона. *** Хисын, как обычно, вернулся поздним вечером. Джейк, свернувшись на диване, вовсе не удивился, услышав щелчок замка. Не поднялся. Даже не обернулся. — Я не голоден, спасибо, — бросает Ли, проходя мимо кухни, где на столе остывает запоздалый ужин. — Но у меня есть кое-что для тебя. Его голос как лёд, только слегка подтаявший. Он звучит примиряюще, обволакивающе, будто утром ничего и не случилось. Будто не было тарелки, что разбилась в двух сантиметрах от головы Джейка. Он подходит, бросает на колени Джейку большую прямоугольную коробку. Шим вздрагивает, коробка тяжёлая. — Ну же… открывай, — в голосе Хисына нет настоящей доброты, только нетерпение. Как будто он хочет поскорее увидеть выражение лица Джейка — удивлённого, тронутого, благодарного. Но Шим больше не удивляется. И благодарность даётся ему с трудом. Тем не менее, он разрывает бумагу, открывает крышку... Внутри — брючный костюм, дорогой, утончённый: бежевый шёлковый жилет, под тон к нему — идеально скроенные брюки. Всё словно создано для него, будто снято по меркам его тела, даже не побывав на нём. Под костюмом — маленькая коробочка цвета небесной лазури. Tiffany & Co. Он открывает её, и сердце невольно ёкает. Тонкая золотая цепочка и браслет. Их плетение изящное, почти воздушное, как будто они созданы не для человека, а для невесомой куклы. — Это… мне? — в голосе не радость, а растерянность. Подарок красив, безумно красив, но Джейк не понимает зачем... Он не выходит из дома. Он домашний призрак, а не тот, кто надевает костюмы от дизайнеров. У него нет друзей. Нет работы. Нет поводов. И от этого внутри вдруг становится тоскливо. Как будто пустота внутри вдруг хлынула к горлу. Хисын улыбается фальшиво, но красиво. Джеюн, несмотря на всё, любит его эту улыбку. — Тебе, Джейк-и. — Но зачем?.. — В пятницу мы идём на день рождения нового парня Ники, — буднично произносит Ли, снимая часы и не глядя на Шима, словно это дело решённое. Всё становится ясно... Он хочет показать его. Похвастаться. Надеть на него шелк, золото и поставить рядом с собой, как красивую, податливую куклу. У Джейка нет ни сил, ни желания спорить. Внутри него слишком много пустоты. Часть его цепляется за мысль: «Хоть выйду из дома». Хоть увижу других людей. Может, хоть на мгновение почувствую себя живым, а не комнатным растением…» Но Джеюн знает: Хисын будет держать его за запястье крепко, как за поводок. Будет стоять слишком близко, смотреть пристально, говорить за него. Так уже было на свиданиях и прогулках... Костюм на нём сидит безупречно. Как влитой. Ткань — дорогая, мягко переливается в свете, каждый шов говорит о вкусе, деньгах и тщательно отстроенном образе. Возможно, в другой жизни, в другой, более честной реальности Джейк бы и правда улыбнулся своему отражению. Но не сейчас. Сейчас губы натягиваются с трудом, словно он тянет их за ниточки, привязанные к лицу. И улыбка выходит такая же неживая, искусственная — как у Хисына. В сознание врывается улыбка Пак Сонхуна. Та — яркая, дурацкая, шумная. Смешная в своей неуклюжей живости. Она не просит позволения. Она просто как солнечный луч, пробившийся сквозь щель в плотно занавешенном окне. Джеюн чувствует, как внутри всё сжимается от тоски. Он хочет улыбаться так же... Хисын подходит сзади и обнимает за талию. Его дыхание касается шеи и он нежно шепчет: — Ты прекрасен, мой Джейк-и. От этих слов Шиму хочется исчезнуть.