My Jake

Выступление Ким Сону, к счастью для Хисына, всё-таки подходит к концу. Красноволосого не отпускает ощущение, будто по его коже ползут невидимые пауки. Когда звучат аплодисменты, Ли хочется встать и заорать. Или плюнуть каждому из этих слепых, восторженных зрителей прямо в лицо. «Как можно хлопать этой шлюхе?» Он в два больших шага оказывается рядом с Ники и хватает его за плечо, наклоняясь к самому уху и с ядом произносит: — Ты ослеп? С кем ты связался? Этот Ким Сону ведёт себя как самая настоящая шлю— Хисын не успевает договорить. Холодная, обжигающая жидкость выплёскивается ему на лицо. Алкоголь попадает прямо в глаза, он отшатывается и от неожиданности едва не теряет равновесие. Когда зрение проясняется, он видит перед собой Нишимуру, того самого, всегда сдержанного Рики... с разочарованием в глазах. — Я не ударил тебя только потому, что ты мой друг, Хисын, — голос его натянут, как и остатки самообладания. — Но я не собираюсь терпеть подобное. Мне плевать, что ты там думаешь… Для меня Сону — важный человек. Я люблю его. И если ты действительно уважаешь меня, то будешь уважать мой выбор. Хисын вытирает лицо рукавом рубашки. Пальцы дрожат от распирающего гнева. Его губы искривляются, являя надменный оскал: — Правда глаза режет? — Правда в том, что ты говоришь то, чего не должен. Уходи отсюда, пока Сону не вернулся, или следи за своим язы— — Я понял тебя... — перебивает Хисын, его голос всё ниже, как рык, — вот чего стоит наша дружба? Нишимура молчит. — Ники, ты серьёзно? Променял друга на эту дешёвую… Выражение лица японца становится таким, что Хисын понимает: стоит ему договорить фразу, и он получит кулаком в лицо. Поэтому он лишь горько усмехается, разворачивается и уходит, не оглядываясь. Хисын, словно загнанный зверь, заходит в туалет и включает воду. Закатывает рукава чёрной рубашки и вглядывается в собственное отражение. Изнутри, от самого сердца, поднимается мерзкая волна. Его кулак резко летит в зеркало. Стекло трескается, кровь из царапин на костяшках тут же окрашивает раковину. Он тяжело дышит, глядя в разбитое отражение. Смотрит на себя и видит — мерзкого призрака прошлого... И тогда дверь открывается. Он чувствует его ещё до того, как слышит этот запах — медовый, тошнотворный, такой же дешёвый, как вся суть его обладателя. — Жаль, что он не врезал тебе, — издевательский голос Ким Сону льётся, как патока. — Закрой свой блядский рот, — выплёвывает Хисын, не оборачиваясь. — А если нет? Ударишь меня? — за спиной раздаётся гортанная усмешка, Сону отражается там, где кровавая вмятина. — Ты такой жалкий… — Что тебе нужно? — Джейк, я так понимаю, еще не понял, какое ты чудовище? Хисын оборачивается, глаза полыхают алой ненавистью из-за лопнувших капилляров. Он хватает Сону за горло мокрой ледяной рукой и впечатывает в стену, рыча в побледневшее лицо: — Мы оба знаем, ты сам всё испортил. Ты довёл меня до безумия. И поверь, мне нечего терять… Стоит мне сказать Ники, где я тебя подобрал, и ваша сказка тут же закончится. — Скажи! Давай! Расскажи, как мы встречались три года... Как два из них ты избивал меня. Как я вынужден был обратиться в полицию. А ты заплатил, чтобы дело замяли. Деньги безупречно отмывают совесть, верно, Эван? — Я — Ли Хисын, — с нажимом цедит красноволосый, будто хочет стереть имя, которое звучит как клеймо. — А ты шлюха без имени и фамилии… — Нет, ты больной ублюдок! И ты не изменился. Наверное, даже хуже стал... — Я… я правда любил тебя... — голос Хисына срывается. На мгновение он становится уязвимым, почти виноватым. — Я хотел защитить тебя… оградить от всех. — Ты издевался надо мной! — верещит Сону. — Ты держал меня в сарае три месяца без воды и еды… Это была твоя любовь? — Я любил тебя… — отчаянный протест. — Ты изменил мне, предал меня… Ты сам во всём виноват! — Ты чудовище… я никогда тебя не предавал, — шипит Сону и плюёт ему прямо в лицо. И пока Хисын застывает от неожиданности, тот со всей силой толкает его в грудь и выходит, не оборачиваясь. Дверь хлопает, и Хисын остаётся в тишине. Он медленно оседает на холодный пол, опускаясь в темноту собственных мыслей. Если Сону расскажет Джейку об их прошлом, всё тут же закончится… Хисын потеряет даже эту иллюзию нормальности. Эту попытку снова быть кем-то, кого можно любить. Он должен остановить это. Хисын продолжает сидеть на полу, спина опирается о мраморную стену, а разбитое зеркало отражает только куски его лица. Кровь на руке уже начала подсыхать, но жжение сохраняется. Как и внутри. Он зажмуривается, и мысль ползёт в голову, как змея: «Если бы Сону не был таким…» Он выдыхает. «Если бы он не работал в борделе… Не был бы таким вульгарным и распущенным... Ким Сону сам всё испортил. Сам меня сделал таким... Превратил в монстра!» В глазах Хисына появляется убеждённая тень. «Он наслаждался вниманием. Флиртовал со всеми. Нарочно выводил меня. Он хотел, чтобы я взорвался. Он хотел, чтобы я его наказал. Он всегда этого хотел…» Хисын встаёт, подходит к раковине, смотрит на свою окровавленную кисть. Омывает её, наблюдая, как алые струи исчезают в сливе. Как и все его сомнения. «А Джейк не такой… Он верный. Преданный. В его глазах нет этой вызывающей искры, как у Сону. Он чистый. Он правильный. Его не нужно ломать, чтобы он стал послушным, он и так послушный.» Ли вытирает лицо бумажным полотенцем, смотрит на своё отражение, глаза всё ещё покрасневшие, лицо бледное, но в нём появляется утешение: «С Джейком всё будет иначе…» Хисын поправляет рукава рубашки, лицо снова становится каменным, только внутренний голос не умолкает: «Если человек любит тебя по-настоящему — он не даёт повода... Не провоцирует... Не убегает в полицию, когда становится неудобно!» Красноволосый проводит пальцами по холодной щеке, где недавно был плевок Сону и искривлённо улыбается. Он открывает дверь туалета и выходит в коридор. Он снова собран и уверен в себе. Осталось только убедиться, что Сону ничего не раскажет Джейку. Тогда всё будет хорошо. Тогда он сможет начать всё с чистого листа. И на этом листе не будет Сону. Не будет ошибок. Хисын идёт уверенно, шаги отдаются глухим эхом по мраморному полу. Рубашка слегка смята, на лице — идеальная маска. Та самая, которую он носил все эти годы. Сону он находит у выхода на крышу, тот стоит один, в полумраке, с бокалом шампанского, прислонившись к перилам. Увидев Хисына, он пытается сделать вид, что не пугается. — Я хочу попросить у тебя прощения за всё, что между нами было, — голос мягкий, как бархат, улыбка близка к нормальной. — Срал я на твои извинения, чёртов урод! — Сону отворачивается, всем своим видом показывая, что разговор окончен. — Сону, мне правда очень жаль… Ким делает большой глоток и перебивает нелепую попытку Хисына: — Ты ещё здесь? Проваливай, пока я не вызвал охрану или Рики. — Ты не сделаешь это. Сону усмехается, но без радости: — Думаешь, я всё ещё боюсь тебя? — Нет. Думаю, ты всё ещё помнишь меня и чем всё это может закончиться. Сону отставляет бокал. — Если ты пришёл угрожать, не стоит. Я не тот восемнадцатилетний мальчик, которого ты держал под замком. — Я не угрожаю, Сону. Я просто хочу поговорить. Сону сжимает перила, но молчит. Хисын подходит ближе. Его руки в карманах, голос звучит неожиданно тепло: — Я действительно тебя любил. Даже если совершал ужасные вещи… Но ты тоже не святой. Мы оба стоим друг друга. — Ты меня сломал, — резко перебивает Сону, с плохо скрываемой болью в голосе. — Я до сих пор вздрагиваю, если кто-то просто хватает меня. Я боюсь закрытых дверей. Я не могу спать, когда рядом никого нет. Ты не имеешь права это уравнивать! — Возможно, — спокойно кивает Хисын. — Но ты ведь хочешь быть счастливым, правда? Сону смотрит на него с недоверием: — О чём ты? Я и так счастлив. Я люблю Рики, и он действительно хороший человек. — Ты счастлив, пока Нишимура Рики и его окружение не знают, кем ты был… Ты сказал ему, что работал моделью, — гнусаво усмехается Хисын, — неплохая попытка скрыть прошлые заслуги. Ты даже сменил имя… Помнишь, когда я забрал тебя из борделя, то уничтожил еще и все видео с твоим участием… — Ты не сделал это?.. — выдыхает еле шевеля губами Сону, осознавая, что Хисын солгал ему. Очередной раз ударил в спину. — Конечно. И я с радостью поделюсь этим с Ники. — Оставь нас в покое, — просит Ким. — Хисын, пожалуйста, не делай это… — Тогда и ты оставь меня в покое. И наше прошлое. Не делай из меня монстра. Не разрушай то, что я строю. У тебя есть новая жизнь. У меня тоже. Просто не мешай мне жить. Не лезь к Джейку. Сону усмехается, но Хисын видит, как сильно он нервничает: — Ты влюбился в него? — Я… — Ли на мгновение замирает, затем фальшиво улыбается. — Я просто больше не хочу быть тем, кем был с тобой. Он делает меня лучше. — Нет, — резко отвечает Сону. — Он просто ещё не видел, кем ты можешь быть. Хисын приближается ещё ближе и шепчет в самые губы парня: — А может, я изменился. Может, ты действительно был просто слишком… шлюхой. Слишком неправильным… А Джейк — другой. Его не нужно исправлять. Он и так идеален. Сону смотрит ему прямо в глаза, в груди вспыхивает жгучая ненависть. Его лицо белеет от опасной близости, но он не отводит взгляда и твёрдо произносит: — Ты больной ублюдок… Ты просто ищешь новую жертву. Хисын медленно моргает, его усмешка исчезает. Он делает шаг назад, словно удовлетворён происходящим. — Тогда расскажи ему всё... И заранее попрощайся с тем, кого любишь. Я знаю Ники давно, знаю его семью, его привычки… И стоит мне только рассказать о нашем прошлом, и ты будешь для него тем, кем стал для меня — ошибкой. — Нет… — Я вижу прямо за твоей спиной Ники, он идет в нашу сторону… Ты сделаешь вид, что я самый приятный человек на свете. Ясно? — лицо Хисына спокойно, как будто они только что обсудили деловой контракт. — И тогда я буду считать, что мы с тобой обо всём договорились. *** Тревожные мысли не отпускают Джейка до самого дома. Всё внутри глухо ноет, вдруг Хисын что-то натворил? Одно дело — привычная язвительность в адрес Джеюна или Рики, и совсем другое — если он вздумал испортить чужой праздник. Джейк надеется, что Хисын, хоть раз, удержался от того, чтобы быть собой, или хотя бы Ники сумел его утихомирить. Он несколько раз звонит Хисыну, однако тот не отвечает. «Наверное, не слышит… или не хочет слышать», — думает Джеюн, сжимая телефон в ладони, в которой скапливается раздражение, смешанное с беспокойством. Ревность Хисына — вещь обыденная, как смена фаз Луны. Но сегодня было что-то не то. Когда он, наконец, заходит домой, в дверном проёме его перехватывает входящий вызов. Хисын? Нет. На экране его имя, но звонит Ники. — Алло? — Эй, — в трубке слышен шум вентиляции и какие-то далёкие голоса. — Я не заметил, когда ты ушёл. Ты нормально добрался? — Да, спасибо, — Джейк даже не удивляется этой внезапной заботе, его волнует лишь одно. — Где Хисын? — Он перебрал... И я подумал, будет лучше, если он останется у меня на ночь. Ты ведь не против? — Конечно, нет. Спасибо. Я просто… надеюсь, он не испортит день рождения Сону. — Знаешь… я тоже за это волновался. Но вроде обошлось. По-моему, они даже… поладили. — Поладили? — Джейк хмурится. — Может, тебе показалось? — Представь себе. Не до дружбы, конечно, но вполне хорошо общаются. Алкоголь творит чудеса! — Верно, — усмехается Джеюн. Хотя откуда ему знать, он сегодня не пил. — Доброй ночи, Рики. — И тебе, Джейк. Он кладёт трубку, облегчённо выдыхает и сам себе шепчет: — Ну, слава богу. Видимо, Хисын просто приревновал его к Сону, или ему не понравилось, что Джейк смотрел на слишком откровенный танец — ничего нового. Шим даже улыбается, он рад, что все так обернулось, и он вернулся слишком рано. В клубе было совсем не комфортно. Шатен идёт на кухню, чтобы заварить ромашку или что-нибудь успокоительное, вроде мяты. Он начинает расстёгивать пуговицу жилета — и в этот момент на кончик носа падает что-то холодное и мокрое. А затем и на грудь. Джеюн поднимает голову... На идеально выкрашенном потолке кухни, прямо над раковиной, — тёмное пятно, и оно растёт. — Чёрт! Джейк выскакивает на балкон, надеясь докричаться до Сонхуна, но тот, видимо, не на кухне. Он с явной тоской смотрит на свои дорогие туфли, которые натёрли ноги, и снимает их, выбирая домашние тапочки с Пикачу. Он захлопывает за собой дверь, ключ со звоном проворачивается в замке. Под ногами гремит лестница, от каждого шага отдаёт в висках. Джейк тяжело топает вверх и, наконец, добирается до восьмого этажа. Кулак с грохотом врезается в дверь Пака, будто он не сосед, а омоновец на штурме: — Сонхун! Пак Сонхун, открой! Ты нас заливаешь... Проходит, наверное, целая вечность, хотя на деле не больше минуты. Джейк уже замахивается другим кулаком, и думает, что было бы неплохо выбить дверь с ноги, как та вдруг резко распахивается. На пороге, прижатый к косяку, стоит Сонхун… В одном лишь сером полотенце, небрежно повязанном на бедрах. Его влажные волосы прилипли к вискам, щеки пылают, грудь вздымается от сбившегося дыхания. — Что случилось?! — сипло выдыхает он, сглатывая и прикрывая рукой грудь. Джейк забывает, зачем пришёл. Он опускает взгляд — сперва на тонкую линию кадыка, вздрагивающего при каждом слове, потом ниже — на гладкую, рельефную грудь, затем ещё ниже — на идеально очерченный пресс, сверкающий каплями воды. Шим сглатывает уже сам. Он и думать не хочет, какое достоинство скрыто под этим тонким полотенцем. Горячая волна стыда накрывает его с головой. «Господи, прекрати пялиться! Скажи что-нибудь…» — верещит внутренний голос. — Ты… — хрипло выговаривает он, наконец. — Ты нас заливаешь! Лицо Сонхуна вытягивается в забавной гримасе, и в следующую секунду до него, похоже, доходит смысл слов. Пак разворачивается и срывается с места, будто его окатили кипятком. Бежит на кухню, еле удерживая полотенце. Джейк застывает в дверях, слышит шумные шаги, звон посуды, ругательства. И вдруг делает то, о чём наверняка будет жалеть ещё не один вечер… Он переступает порог и заходит. Квартира Сонхуна встречает мягким светом и чистотой. Всё в белых и светло-серых тонах, словно кадр из скандинавского интерьера: спокойствие, порядок, простор. В воздухе тонко витает аромат хвои, перемешанный с чем-то ещё. Всё это создаёт ощущение уюта, которое резко контрастирует с хаосом на кухне... Вода течёт по кафелю, собираясь в лужи, и струится к порогу, как упрямая речка, не желающая останавливаться. В этом водяном бедствии мечется Сонхун, всё ещё в одном полотенце, которое, кажется, держится на честном слове. Он лихорадочно суетится: срывает тряпки с ручек шкафов, швыряет их на пол, пинает ногой какие-то ведра, ругается шепотом, будто спорит с самой судьбой. — Чёрт, я же всего на пять минут зашёл в душ… Там совсем немного капало, я подставил тазик, думал... хватит. Джейк, в дизайнерском жилете и идеальных брюках, уже не думая ни о чем, опускается на колени возле раковины и начинает помогать. Руки в воде, штанины тоже, но он почему-то чувствует себя счастливым. — Признайся, ты просто терпеть не можешь своих соседей и решил утопить всех разом? — неожиданно для самого себя шутит Шим. Хочется хоть как-то облегчить напряжение, сбить тревожную волну. — Прости! — выкрикивает Пак, растерянно оглядываясь на него. — У меня сломался слив. Я думал вызвать мастера, но... решил сделать это завтра. — Вот почему не стоит откладывать на завтра то, что можно затопить сегодня, — фыркает Джейк, и Сонхун не выдерживает и громко смеётся с его слов. — Хватит издеваться, мне и так тошно… Давай сюда, — улыбаясь, говорит он и опускается рядом. Берёт из рук Шима тяжёлое мокрое полотенце, выжимает его в ведро. И в этот момент Джейк замечает, как двигаются мышцы на его широкой спине… Плавно, слаженно, как в замедленной съёмке. Полотенце на бедрах опасно съезжает вниз, обнажая немного больше, чем дозволено приличием. Джейк резко опускает глаза. Он делает вид, что смотрит на пол. Он пытается не смотреть. Но взгляд сам крадётся по каплям воды на спине, по линии плеч, по влажной коже, сверкающей под светом ламп. — Тебе бы… одеться, — бурчит он, почти шёпотом, стараясь звучать спокойно. — И оставить тебя тут одного? Тебе настолько нравится вытирать чужие полы? — Сонхун снова улыбается. А когда он обнажает свои острые клыки, у Джейка перехватывает дыхание. Будто кто-то ударил кулаком в солнечное сплетение. И, засмотревшись на чужую улыбку, Джеюн вдруг теряет связь с реальностью. Его нога скользит по мокрому полу и он приземляется на одно колено. Шим отчаянно машет руками, хватается за край кухонного стола, чтобы встать, но вместо опоры пальцы предательски скользят по пластику, вцепляются в край таза с водой. Всё происходит слишком быстро... Содержимое таза взмывает в воздух и, словно водопад, обрушивается прямо на него! С глухим шлепком Джейк приземляется в лужу… Полностью мокрый, с прилизанными волосами и лицом, искажённым от шока и смущения. — О боже… — Сонхун едва сдерживает истеричный смешок. — Ты… ты в порядке? — В полном! — сгорая от стыда, выпаливает Джейк и торопливо поднимается. Но судьба не сдается: его левая нога в тапке с Пикачу предательски подворачивается. Вскрик, не то испуганный, не то обречённый, и он снова падает… Прямо на Сонхуна. Джейк лежит сверху, всем телом прижимая Пака к холодному мокрому полу. Их дыхание сплетается. Влажная ткань прилипает к телу, кожа под ней пульсирует от напряжения. Шим ощущает каждую мышцу… Каждую линию чужого тела. Кажется, даже сквозь слои одежды чувствует, как бьётся сердце под ним. Или это его собственное так грохочет. Лицо Сонхуна… слишком близко. Невыносимо близко. Пара сантиметров, и губы коснулись бы губ. Джейк застывает. Глаза широко распахнуты. Он не дышит. Он чувствует не только взгляд. Он чувствует — всё. Запах, тепло, тяжесть рук Сонхуна, сжимающих его бёдра. Слишком крепко. Слишком низко. Слишком… откровенно. И да, он чувствует его немаленьких размеров… то, о чём не должен даже думать. От этого напряжения между ними внутри Шима всё сворачивается в тугой клубок. — Ты в порядке? — шепот Сонхуна касается кожи, как прикосновение. — Я… да! — сипит Джейк, резко отстраняясь, почти отлетая от соседа. — Мне… мне нужно домой, — выдыхает он, не глядя на Пака. — Подожди немного... — говорит Сонхун, осторожно подталкивая парня к кожаному стулу, — присядь и успокойся. Джейк с глазами полными смущения и растерянности садится и вздыхает, опуская голову на барную стойку. Пак начинает убираться с утроенной энергией, бегает по кухне, вытирает пол, выжимает тряпки. Пространство быстро возвращает себе опрятный вид, словно ничего и не было. Сонхун выпрямляется, вытирает лоб и переводит дыхание: — Ну вот. Как будто ничего и не было. Джеюн оборачивается на голос и видит, что полотенце на бёдрах соседа съехало ещё ниже. — Извини, я хотел тебе помочь, но сделал только хуже. Я… не уверен, что смогу забыть... — выдавливает Шим, закрывая лицо руками — как позорно распластался на тебе… Мне всё ещё ужасно неловко. Это всё... эти дурацкие тапочки! — Ты такой милый... — Что?.. — Джейк поднимает взгляд, совершенно сбитый с толку. Он надеется, что ослышался. — Тапочки, — уточняет Пак с крайней серьёзностью и каменным лицом, — милые! Мне тоже нравится Пикачу... Сонхун спокойно тянется к его ноге, хватает за щиколотку и стягивает один мокрый тапок, затем второй. — Я закину их в сушилку. Если бы мог, тебя бы тоже туда закинул. Но лучше просто переоденься. — Мне нужно домой… — Хочешь, чтобы тебя увидела старушка Шихуа и рассказала всему подъезду в каком виде ты шляешься? — улыбается Пак с едва заметной издёвкой. — Кто это вообще… — Поверь, лучше тебе не знать. Сонхун наклоняется, их взгляды снова пересекаются. — Планировка у нас одинаковая. Я принесу сухую одежду. Ванную найдёшь? — Д-да… — Супер. И я, наконец, оденусь и сделаю тебе имбирный чай. Очень серьёзный напиток. И, клянусь, больше ничего не затоплю. Ну, может только кухню ароматом корицы. Джейк невольно фыркает и смеётся. Сонхун забавный, однако всё ещё неловко смотреть на него после случившегося. — Звучит заманчиво. Но… уже поздно. Я просто переоденусь и уйду. Одежду верну потом. — Ещё не так поздно, Джеюн, — спокойно говорит Сонхун. — Ты можешь немного задержаться. — Да, но Хисын… — Его же нет дома, да? — А ты откуда знаешь? — Видел из окна. Ты вышел один из такси, — отвечает Пак так просто, будто это ничего не значит. — Так что… останься. И он снова улыбается. По-доброму. Но немного иначе. Шим стоит, не зная, куда себя деть. Ткань одежды липнет к телу, подчеркивая каждый изгиб. Ноги дрожат от волнения и холода. Он не понимает, почему это ощущается так. Всё слишком... остро и неправильно. Это ведь просто чай. Чашка чая. Обычное соседское гостеприимство. Пак Сонхун — его сосед. Он не сделает ничего плохого. Конечно, нет. И всё же… в горле пересыхает. Внутри смутное предчувствие, как будто он стоит на краю чего-то, что нельзя будет вернуть назад. И всё равно неуверенно кивает, тихо выдыхая: — Одну чашку. — Только одну, — повторяет Сонхун. И его голос как горячий имбирный чай — обжигающий, терпкий. Оставляющий след на губах. И почему-то Джеюну хочется сделать ещё один глоток.