My Jake

Сонхун лениво тянется к телефону, глядя на экран, где высвечивается «Джей», и нехотя принимает вызов. — В следующую пятницу ты обязан прийти на открытие моего нового ресторана, — раздаётся в трубке с напором, едва Сонхун успевает сказать хоть слово. — И я, между прочим, собираюсь познакомить тебя со своим парнем и его друзьями. Отказы не принимаются! — Ты идиот? — сонно спрашивает Сонхун, зарываясь обратно в подушку. — Я уже знаю Чонвона. И, возможно, даже лучше, чем ты... А его друзей мне знать не обязательно. — Не говори так! — жалобно взвизгивает Джей. — Я начинаю ревновать. Он вообще-то мой парень. Где-то на фоне говорит навигатор: «Через двести метров — поверните направо…» — Да-да. Передай своему навигатору, что он — единственный в машине, кто сейчас говорит по делу. — Очень смешно, — Джей фыркает. — Но ты же придёшь, да? — Нет. Я не люблю все эти открытия ресторанов, особенно твоих. На предыдущем ты поставил диджея в костюме лобстера, Джей… — Это был арт-перформанс! — возмущённо парирует Чонсон. — И ты сам говорил, что это прикольно. — Я просто пытался быть вежливым. Как ты вообще уломал Чонвона встречаться с тобой и придти на открытие твоего ресторана? Я думал после той ночи в клубе, где он тебе врезал из-за внезапного поцелуя, у тебя нет больше никаких шансов. — Во-первых, он сначала ответил мне на поцелуй, а потом уже врезал. Во-вторых, Чонвон не знал, что это мой клуб… Я его увидел издалека, и тут же подмазался к его другу, у которого был день рождения. А сегодня я снова позвонил его другу Сону и пригласил на открытие моего нового ресторана, а также намекнул, что он обязан взять с собой как можно больше друзей… а именно Чонвона. — Вот теперь всё ясно. И я напомню тебе кое-что, Ян Чонвон всё ещё не твой парень. — Ты такая задница, Пак Сонхун. — И я тебя люблю, даже несмотря на твои попытки заманить меня в стрёмные клубы и рестораны. — Но ты же придёшь? — голос Джея становится плаксивым. — Мне будет одиноко без тебя… — Ты собираешься быть в окружении людей, которых лично пригласил на открытие. Тебе не будет одиноко, Джей. — Но тебя-то там не будет… — Сонхун слышит, как друг драматично вздыхает. — Ты — моя социальная подушка безопасности… Моё кармическое равновесие… — Ты все сказал? — Ну пожалуйста-а-а-а! — тянет Джей с нотками умирающего лебедя. — Если ты не придёшь, я выкуплю твой дворец спорта и развешу по всем стенами свои портреты. Сонхун закатываелхт глаза, затем молча смотрит в потолок, выдыхая: — Я подумаю, — усмехается он и сбрасывает вызов. На экране загорается новое сообщение от Джея: «Твоё «подумаю» это «приду», и ты это знаешь. Открытие ровно через шесть дней!)))))» Сонхун бросает телефон на кровать. Возможно, ему действительно стоило бы немного развеяться. Выйти куда-то, сменить обстановку, просто дать голове передышку от ежедневной рутины. Но всё внутри Сонхуна упрямо нашёптывало: «Лучше бы ты провёл эту пятницу с Джейком…» Он уже представлял себе этот уютный вечер. Они бы сидели на кухне, пили бы горячий чай, может, с лимоном, как любит Сонхун. Говорили бы ни о чём, иногда о чём-то важном. А потом… потом они бы включили приставку, устроили бы небольшой соревновательный матч, где каждый крик победы звучал бы как шаг к сближению. Идея стать ближе к соседу, подружиться по-настоящему — вдруг обрела острые очертания, превратившись из мимолётной мысли в настоящее желание. Но всё это осложнялось одной, конкретной фигурой. Сонхун никак не мог понять Ли Хисына. Точнее, его отношения к нему. Ли смотрел на него, как будто видел в нём угрозу. Иногда с насмешкой, иногда с плохо скрываемой неприязнью. Во взгляде Хисына было что-то хищное. И Сонхуну начинало казаться, что Джеюну нельзя произнести ни слова, если он не получит одобрения своего парня. Эта мысль оставляла во рту горечь. Сонхун был не дурак, он видел, как Хисын подавляет Джеюна, как держит его рядом, будто не парень или партнёр — а хозяин. И, несмотря на всё это, Джейк продолжал улыбаться, делать вид, что всё нормально. И Сонхуну оставалось лишь догадываться из преданности ли, из страха, или просто потому, что он давно перестал верить, что заслуживает чего-то иного. Сонхун не знал, как найти с Хисыном общий язык. Но чувствовал, если он хочет быть рядом с Джейком, это испытание не обойти. Потому что Джеюн, кажется, не решался даже сделать шаг без тени Ли Хисына за спиной. И от этого Сонхуну особенно неприятно. *** Хисын подъезжает к небольшому магазину недалеко от дома — за продуктами, список которых Джейк прислал с забавной припиской: «Если забудешь морковь, я обижусь». Ли выходит из автомобиля, и глаза невольно останавливаются на знакомой фигуре, примостившейся у автомата с напитками прямо у входа. Пак Сонхун уже сросся со своими обносками... Серые широкие спортивные штаны и светлая обтягивающая майка, из которой торчат слишком выставленные на показ мускулы. Даже сейчас, лениво облокотившись на автомат, он ухитряется держать себя как главный герой второсортного фильма. «Кретин тупоголовый…» — с презрением думает Хисын. Но лицо его остаётся безупречно спокойным — маска, отточенная годами дипломатических ужинов и светских приёмов. Ни намёка на раздражение, ни единой тени презрения, хотя внутри всё кипит. Он направляется к входу, даже не удостоив Пака взглядом, но, как он и ожидал, тот не может удержаться. — Ли Хисын, — звучит голос, сдобренный небрежной фамильярностью, — добрый вечер! Хисын останавливается и медленно разворачивает голову, как будто ему пришлось приложить огромное усилие, чтобы потратить драгоценные секунды своей жизни на эту реплику. — Здравствуй, Сонхун. Решил заесть очередную пробежку мороженым? Пак отрывается от лакомства, насмешливо скользит взглядом по красноволосому, будто проверяя, в хорошем ли тот настроении, и только потом аккуратно ломает двойное мороженое пополам. — Хочешь? Это мое любимое мороженое, — он протягивает половинку, смотря с вызовом. Знает, что Ли не возьмёт. — Со вкусом латте. Хисын смотрит на предложенное угощение с видом, будто ему протягивают дерьмо на палочке. Он тут же отклоняет предложение Пака брезгливым движением руки. — Благодарю, но я обойдусь. Меня дома ждёт Джейк… Голодным я точно не останусь. Фраза звучит очень двусмысленно. На лице Сонхуна что-то меняется, между бровей проскальзывает тень. Он не отвечает сразу, просто молча кивает и, бросив через плечо: — Хорошего вечера, — уходит вдоль фасада магазина, не дожидаясь ответа. — И тебе, ошибка природы, — сквозь зубы бросает Хисын, усмехаясь себе под нос. Сонхун его, конечно же, не слышит. В магазине Хисын быстро собирает всё по списку. Плавно движется меж полок, скользя взглядом по товарам, как по скучному бизнес-отчёту. Как только дверь квартиры отворяется, Хисын не успевает и шагнуть внутрь, как прямо перед ним уже стоит Джейк. В чёрной огромной футболке, с растрёпанными волосами и глазами, полными того самого выражения, которое выбивает у Ли почву из-под ног. Он выглядит так, будто тосковал целую вечность. Как самый милый щенок на свете. — Как прошёл день? — интересуется Джейк, расплываясь в улыбке. — Ты — лучшее, что случилось за этот день, — отвечает Хисын, обнимая его за талию и неторопливо целуя в губы. Джейк ещё больше веселеет и тянется к пакетам, но Хисын мягко, но уверенно перехватывает его руки. — Ты забыл, что тебе нельзя поднимать тяжёлое? Твои кости хоть и почти срослись, но всё ещё нужно беречь. — Я и правда забыл, но уже нет никаких неприятных ощущений, честно… — Шим опускает взгляд, словно стесняется своей беспомощности. — Ты заботишься обо мне больше, чем я сам. — Потому что ты мой глупый малыш, Джейк-и, — Хисын с тёплой улыбкой несёт пакеты на кухню. — Кстати… чем это так восхитительно пахнет? — Я приготовил пасту с морепродуктами. И ещё сделал салат. Ты же голоден? — Если бы даже и не был — съел бы всё, что ты приготовил. — Ты иногда невозможен, правда, — смеётся Джейк и начинает сервировать поздний ужин. Пока он раскладывает еду, Хисын скрывается в ванной. Возвращается он в домашней одежде, садится за стол и начинает рассказывать о делах. Про новых поставщиков, идиотские требования инвесторов и одного ассистента, который умудрился перепутать даты важной встречи. Потом он внезапно хлопает себя по лбу: — Чёрт! Малыш, принеси, пожалуйста, мой телефон. Он остался в пиджаке. Партнёры должны позвонить с Нью-Йорка, а эти часовые пояса — даже дома отдохнуть не дают. — Сейчас, — откликается Джейк и уходит в спальню. Хисын остаётся на кухне. Пробует салат и немного хмурится: — Недосолил… — бормочет он, и сначала собирается дождаться Джейка, но затем встаёт сам, чтобы найти соль. Ли начинает открывать навесные шкафы, вытягивая контейнеры и банки. Когда он достаёт коробку с крупами, из неё выпадает что-то лёгкое и деревянное. Стук совсем тихий, но всё равно отчётливый. Хисын наклоняется... На полу лежит палочка от мороженого. Простая, деревянная, но со знакомым логотипом. Он поднимает её и медленно поворачивает в пальцах. На ней выбито аккуратными буквами: «LATTE» Хисын стоит посреди кухни и начинает сжимать в руке деревянную палочку. Это абсолютно точно то самое мороженое, которое ел Пак Сонхун. Его любимое… — Извини, — появляется Джейк с телефоном в руке, — он был не в пиджаке, поэтому я так долго. Что-то случи... — Шим замолкает, наткнувшись на мрачнеющий с каждой секундой взгляд Хисына. — Ты виделся с ним? — голос низкий и холодный, пробирающий до самых костей. — С… кем? Хисын смотрит в его глаза, и Джеюн чувствует, как в груди зарождается паника. — С Пак Сонхуном, — Ли медленно поднимает руку с палочкой, его глаза блестят. — Ты был с ним? Джейк открывает рот, словно его кинули в ледяную воду, потом закрывает, он пытается найти правильные слова. Руки начинают мелко подрагивать, в горле образуется нервный ком — не от вины, а от того, как страшно смотреть в глаза полные гнева, которые минутами ранее сочились нежностью. — Это… просто мороженое. Он подошёл ко мне на улице. Предложил. Я… я не думал… — Ты не думал, — повторяет Хисын и улыбается так, что по телу бегут мерзкие мурашки. — Конечно... Ты ведь никогда не думаешь. Просто выходишь без разрешения на улицу и разговариваешь с тем, с кем не должен даже одним воздухом дышать. — Я не… не сделал ничего плохого, — Шим оправдывается, чувствуя, как голос начинает хрипеть. — Я только вышел на улицу. — Нет, ты мне нагло врал всё это время. — Я не врал… не хотел… — Джейк инстинктивно делает шаг назад. Хисын подходит ближе, прижимая его к кухонной тумбе, шипя в лицо: — Ты был с ним. Вы говорили. Ты ел с ним мороженое. Что ещё?.. Может, ты сидел с ним на лавочке? Может, ты даже улыбался ему и по-блядски кусал свои губы? — Хватит, — Джеюн разочарованно качает головой, — ты говоришь сейчас не со мной, а с кем-то из своего прошлого. Я не твой бывший! Я не изменял тебе! — Правда? — Хисын прикасается палочкой от мороженого к покусанным от напряжения губам парня и гнусно скалится. — Пока ты ел это сраное мороженое... представлял его член? — он вдавливает палку в нижнюю губу парня. — Тебе бы хотелось, чтобы он трахал твой лживый рот? — Хисын, пожалуйста… — голос Джеюна дрожит, он поворачивает голову, чтобы красноволосый перестал пихать в его рот эту проклятую деревяшку. — Всё не так. Не говори то, о чём пожалеешь… — Сколько раз вы виделись? — Всего лишь раз… Джейк не умел врать. Ни голос, ни глаза, ни дрожащие пальцы не подчинялись его воле. И впервые в жизни он об этом искренне жалеет. Его собственная честность становится ловушкой. Хисын стоит напротив и смотрит пронизывающе, разрывая глазами. Он видит ложь насквозь, читает Джейка, как открытую книгу, и с каждым взглядом вырывает из него страницу за страницей. — Я… я просто... вышел на улицу. Я не думал… — голос гаснет. Джеюн уже чувствует, что теряет почву под ногами, но не может остановиться. — Это ничего не значило… просто мороженое. На последних словах Хисын свирепо улыбается, но это не улыбка — это хищный оскал. Сердце Джейка пропускает удар. Он впервые чувствует, как это — говорить правду и быть за это уничтоженным. — Хисын, я виноват только в том, что вышел без твоего ведома… Больше ни в чём. — Закрой свой лживый рот! — в порыве ярости, рука Хисына срывается. Хлопок кожи о кожу — сухой и страшно резкий. Джейк цепенеет, прикрывая пылающую щеку рукой, и делает медленный вдох. В его груди что-то безвозвратно трещит и впивается глубоко, доставляя неимоверную боль. Хисын смотрит на свою ладонь, будто сам не верит, что это сделал. На лице отражается сожаление вперемешку с неверием: — Джейк-и… — он делает шаг назад. — Я... мне жаль… — Я ничего не сделал, Хисын, — Джейк поднимает на него потухшие глаза, он совершенно разочарован. — Ты был прав. Я действительно плохо разбираюсь в людях. — Я не хотел сделать тебе больно! Я… сорвался, я… Ты сам виноват! Ты вынудил меня… — Вынудил? — голос Шима звенит болью. — Ты думаешь, что можно переложить вину на меня? Я виноват в том, что у тебя паранойя? Что ты видишь в каждом, кто подошёл ко мне на улице, угрозу? Я виноват в том, что у тебя проблемы с доверием? В том, что ты смотришь на меня через призму своего бывшего, который изменял тебе… Хисын молчит, но его лицо начинает терять человеческие черты. — Ты боишься, — продолжает решительно Джейк, — но не за меня. Ты боишься потерять контроль. Это не любовь, Хисын. Ты любишь не меня, а своё чувство собственности. — Джейк, — выдыхает Ли, шагнув ближе. — Я… люблю тебя. Очень. Но ты не понимаешь, ты не знаешь, что может случиться, если ты оставишь меня. Ты не знаешь, как это — когда тебя предают. Я не выдержу, если ты… — Нет. Не после этого. Спасибо, Хисын. Эта пощечина и твои омерзительные слова, наконец, отрезвили меня. Ты стянул с меня розовые очки, — резко отрезает Джейк, сжав кулаки. — Я не думаю, что наши отношения могут продолжаться... — Ты хочешь уйти? — уязвлённо спрашивает красноволосый. — После всего, что я сделал для тебя? — Я хочу дышать, Хисын, — отвечает Джеюн, и его голос теперь звучит как сталь. — Просто дышать. — И кому ты будешь нужен? — ледяная усмешка изгибает губы Ли. — Пак Сонхуну? — Причём тут он? Ты поднял на меня руку и продолжаешь нести какой-то бред. — Я защищаю то, что моё, Джейк... Ты мой! Джеюн делает шаг назад, ему становится дурно. — Я люблю тебя, Джейк-и… Я очень сильно люблю тебя… Хисын пытается приблизиться, но Шим со всей силой пихает его в грудь, чувствуя боль в запястьях, и разъяренно выплёвывает: — ЛЮБИШЬ ТЫ ТОЛЬКО СЕБЯ! Хисын вскипает в один миг, он приходит в самое настоящее бешенство — и рассекает костяшками пальцев чужие губы, которые тут же лопаются, не выдерживая силу удара. Джейк от неожиданности теряет равновесие. Он падает на пол, и сначала это просто тупая, рассеянная боль от удара. Но почти сразу приходит другое… хуже. Гораздо хуже. Его дыхание сбивается. Как будто грудь сдавило ремнями, и каждое движение лёгких даётся с таким трудом, что он начинает паниковать ещё сильнее. Губы приоткрываются, он жадно втягивает воздух, но тот словно не доходит до конца. Как будто кислород есть, а дышать всё равно невозможно. — У тебя паническая атака, Джейк-и? — ядовито спрашивает красноволосый. — А помнишь, как я раньше помогал тебе с этим справляться? Теперь тебе никто не поможет… Пальцы Шима цепляются за кафельный пол, и только теперь он замечает, что они не слушаются. Джеюн хочет подняться, хочет встать, убежать, сказать хоть что-то, но руки становятся ватными. Он чувствует, как холодный пот покрывает лоб, как сердце бьётся в бешеном ритме, словно пытается вырваться наружу, из груди, из этой комнаты, из этого тела. Он снова оказывается в своём кошмарном сне. Он стоит посреди улицы. Перед ним высокие, гнусно смеющиеся фигуры, с затенёнными лицами. Руки, пахнущие табаком, грязью и железом, тянутся к нему, вцепляются в волосы, душат, толкают к стене. Он тогда не мог кричать, только всхлипывал и молил про себя, чтобы это скорее закончилось. И теперь тот же взгляд. Только лицо другое. Не лицо из прошлого. А Ли Хисын. И Джейк не различает, где кошмар, а где настоящее. Он моргает, всматривается в его искаженные черты и шепчет с трудом, еле слышно: — Н-не… трогай… м-меня… — прорывается сквозь сдавленное дыхание, как скулёж. Его губы трясутся, и тонкая полоска крови от уголка губ тянется к подбородку. Джейк жмётся к стене, почти сливаясь с полом, будто это может его спасти. Ярость застилает глаза Хисына, руки зудят от давно забытого чувства превосходства. Внутри него пробуждается что-то животное. Его разум затягивается туманом ярости, обиды и ревности. Ли приседает на корточки, не сводя взгляда с побледневшего Джейка. «Он виноват… он предал меня…» — звучит в голове, и красноволосый хватает Джеюна за отросшие волосы, сжимая их в руках до сдавленного всхлипа, и наносит ещё один удар, разбивая Шиму нос. Мир вокруг Джейка начинает сжиматься. Всё становится слишком громким и слишком глухим одновременно. Свет над головой расплывается. В горле поднимается тошнота. Он сглатывает — раз, второй — безуспешно. Комок в горле становится всё плотнее, перекрывая не только речь, но и разум. В глазах уже давно стоят слёзы. Хисын держит Джейка за пряди, словно тряпочную куклу, и бьет по окровавленному лицу, пока руки не начинает саднить. Джеюн захлебывается кровью — это зрелище будоражит Хисына… Заставляет хотеть большего. Тело Шима начинает висеть в его руках, переставая издавать какие-либо звуки, и тогда Ли, наконец, останавливается. — Ты не понимаешь… — шепчет красноволосый, его голос как стон затравленного человека. — Только я смогу защитить тебя… Он тянется к разбитому лицу, едва касаясь бордовой щеки, размазывая по коже кровь, будто не замечая её вовсе. Его пальцы нежно зарываются в пряди спутанных темных волос: — Я просто… боюсь тебя потерять. Я не могу без тебя, понимаешь? Без тебя всё рухнет, весь мой мир, я… я сам… — его голос срывается, становится тоньше. — Мне страшно, что ты посмотришь на кого-то, кому не всё равно… так же, как когда-то смотрел на меня. Хисын укладывает голову Джейка на своё плечо и губами касается окровавленного виска: — Джейк-и, мне так жаль… Волосы Джеюна липнут ко лбу, пропитанные кровью. Когда-то мягкие пряди теперь свалялись, спутались, будто прилипли к коже намертво. Лицо исписано ссадинами, кровавыми потёками и пятнами запёкшейся крови. Губа рассечена, из нее уже не течёт кровь, но всё ещё блестит в уголке. Нос опух, почерневший сбоку, он выглядит чужеродным, неестественным. На щеке багровый след от удара, с фиолетовой глубиной, обещающей долгую боль. Джейк не двигается. Только веки едва дрожат, как у больного в лихорадке, на грани пробуждения. Но Шим не приходит в себя. Хисын едва дышит, его пальцы до сих пор дрожат, помня хруст чужого тела под костяшками. Он сторожно прижимает Джейка к себе, как что-то бесконечно ценное и беззащитное, как единственную вещь в этом мире, которую он способен любить по-настоящему. — Я так сильно люблю тебя, Джейк-и… — шепчет он, и в этом шепоте гремят осколки безумия. — Прости... прости меня. Я не могу… я не умею… я просто… Ты — всё, что у меня есть. Хисын обнимает его крепче, одной рукой укрывая плечи, другой гладит спутанные из-за крови волосы. — Ты мой. Только мой… мой навсегда. Никто не заберёт тебя у меня. Никогда…