My Jake

Сонхун стоит у двери, стиснув челюсти так крепко, что отчётливо слышит, как в висках бьётся пульс. Кулак снова и снова врезается в дверь. С каждым разом сильнее и злее. Тревога и гнев смешались внутри него. Он расстёгивает ещё одну пуговицу рубашки, разрывая последнюю преграду между собой и тем, что должен сделать. Затем с вызовом закатывает рукава, обнажая напряжённые предплечья. Он к чертям выбьет эту дверь, если она не откроется в ближайшие несколько секунд. Наконец, за дверью раздаётся ленивое шарканье, и она резко распахивается. Лицо Хисына скривлено раздражением, алые волосы растрёпаны, взгляд мутный, но со странным блеском. На его плечах небрежно накинут белый халат, который вот-вот соскользнёт, оставляя голое тело почти на виду. — Где Джеюн? — вопрос Сонхуна режет чужой слух. Хисын с шумным вздохом закатывает глаза, опирается на дверной косяк, скрещивая руки на груди, и ехидно произносит: — Я приятно удивлен, оказывается, ты носишь что-то помимо своих излюбленных спортивок. Сонхун делает шаг ближе, пропуская колкость мимо ушей. Его глаза угрожающе сужаются: — Ты глухой? Я спросил, где Джеюн? Хисын цокает языком, почти с сожалением, будто уговаривает упрямого соседского ребёнка, уйти домой. Его голос тянется лениво, снисходительно: — Я знал, что спортсмены недалекие, но ты умудряешься опускать планку ещё ниже. Я же вчера тебе всё сказал. Он в Австралии. — Правда? А Ники сказал, что он болеет. По лицу Хисына скользит нечто похожее на настоящее удивление. На одно короткое мгновение, прежде чем оно снова скрывается под гадкой ухмылкой. — Откуда ты знаешь Ники? — Это неважно, — отрезает Сонхун и хватает Хисына за горло так резко, что тот даже не успевает среагировать. В узком коридоре раздаётся глухой хлопок тела о косяк. — Не испытывай мое терпение. Хисын издаёт сиплый смешок. Даже сдавленный, прижатый к стене, он ухитряется смотреть нагло и с вызовом. — Ты… серьёзно? — шипит он, гримасничая. Пальцы цепляются за запястье Сонхуна, тщетно пытаясь ослабить хватку. Но Пак слишком силен, Хисына охватывает унижение, приправленное злобой. — Убери руки, пока ещё можешь. Сонхун не отпускает. Его пальцы сжимаются сильнее, словно хотят выдавить из горла весь яд. — Говори. Где. Джеюн. Хисын смеётся. Смех его громкий, хриплый, рвущийся сквозь сжатое горло. Лицо наливается кровью, почти сливаясь с волосами, но он и не думает отводить глаз. В них — мерзкое удовольствие. — Я затрахал его до смерти, — выдыхает он сквозь зубы, растягивая губы в отвратительном оскале. — Ты пришёл забрать прах? Сонхун не успевает даже осознать движение, кулак сам срывается. Удар выходит мощный, смачный, прямо в переносицу. Раздаётся глухой треск, и Хисына швыряет назад, как тряпичную куклу. Он влетает в дверь, распахивая её полностью, и валится на пол, затылком ударяясь о паркет. Халат сползает с плеч, обнажая грудь, а из носа тонкой струйкой начинает сочиться кровь. — Я заявлю на тебя, тупое животное! — взвизгивает красноволосый, приподнимаясь на локтях. Кровь из носа стекает по губе, окрашивая подбородок в зловещий бордовый. — Тебя посадят, Пак Сонхун! — Где Джеюн? — рычит Сонхун и поднимает ногу, с сокрушительной силой вдавливая тяжёлую подошву ботинка прямо в грудь Хисына. Что-то хрустит. Может, кости, а может, остатки достоинства Ли. Хисын выгибается от боли, глаза наливаются слезящейся яростью, рот судорожно приоткрывается: — Пошёл ты… — хрипит он, с трудом выдавливая каждую букву, будто это последнее, что он может себе позволить. Усмешка искажает лицо, и в ней только жалкий вызов, отдающий трусостью. — Я задам этот вопрос ещё раз, — цедит сквозь зубы Сонхун и демонстративно поднимает ногу. — И если ты не ответишь, я размажу твой череп об пол. Хисын смотрит вверх, и в его взгляде появляется страх. Удар будет точно не в грудь. Он знает. Видит это в чужих глазах. И в этот момент всё в нём сдаёт. Всё внутри сжимается от унижения. — В спальне… — едва слышно и сдавленно. — Он в спальне. Сонхун не колеблется, больше не смотрит на него. Только короткое, резкое движение ногой, и Хисын отлетает в сторону, как сброшенный с дороги мусор. Красноволосый ударяется о стену, захлёбываясь кашлем, и остаётся лежать. А Пак, не задерживаясь ни на секунду, переступает через его тело и пинает носком ботинка его ногу. Шаги гулко отдаются в тишине, Сонхун проходит вглубь квартиры. Он останавливается перед дверью спальни, тянется к ней, и та поддаётся без сопротивления, будто сама впускает его в кошмар. Сонхун застывает. Он был готов ко многому: ко лжи, к крови, даже к телу. Но не к этому... На широкой, небрежно сбившейся постели, в которой всё выглядит как после беспорядочной ночи, лежит Джейк. Обнажённый. Лицом вниз. Его запястья крепко стянуты кожаными ремнями к изголовью кровати, кожа на них покрасневшая, местами тёртая до боли. Спина изогнута дугой, вся в дрожащем напряжении. Бёдра полуразведены, ягодицы пылают следами от ударов — свежими, ярко-красными в приглушённом свете лампы. Всё это — смесь унижения, боли и какой-то жуткой, непрошенной красоты. Он выглядит беззащитным. И в то же время порочным и грязным. Сонхун резко втягивает воздух сквозь зубы. Его взгляд цепляется за серебристый ошейник на шее Джейка — тот самый, с которого всё началось. — Джеюн, — наконец, выдавливает из себя ошарашенный Пак, — ты… в порядке? — Сон… хун… — выдыхает Джейк надломленным голосом. Он чувствует приближающиеся шаги и вдруг издаёт звук, похожий на рык раненого зверя. — Не смотри на меня! Не подходи! Не смей! И тут за спиной Сонхуна, как змеиный шип, раздаётся: — Джейк-и, сможешь принять сразу двоих? — красноволосый тянет окровавленные губы в мерзкой улыбке и размазывает тыльной стороной ладони кровь по щеке. — Я пытался его остановить, правда, — продолжает он с насмешливой заботливостью. — Но наш сосед, как оказалось, слишком... настойчивый. — Хисын… прошу тебя... — Пожалуйста что? — Хисын скалится, сплёвывает кровь в сторону и касается разбитого носа, наслаждаясь происходящим. — Давай, говори. Смелее, Джейк-и. — Я… — Джейк сглатывает. — Хочу… только с тобой. И всё. Внутри Сонхуна что-то обрывается. Не трещит. Не гремит. А просто гаснет. Эти слова Джеюна — самый настоящий плевок в лицо. — Я ухожу, — бесцветно произносит Пак, не поднимая потухшего взгляда. — Простите, что помешал. — Уходишь? — голос Хисына мерзко дружелюбен. Он кладёт ладонь на плечо Сонхуна, сжимает пальцы чуть сильнее, чем нужно. — Ну уж нет, я настаиваю. Присоединяйся. Признайся, ты же мечтаешь трахнуть его с того самого дня, как увидел... — Отцепись, кретин, — Пак скидывает руку, смотря на Ли с отвращением, — пока я тебе зубы не выбил. — Ладно, можешь остаться и просто посмотреть, как его трахаю я. Гнев захлёстывает Сонхуна, распирает изнутри. Он тяжело сглатывает, и кулак без лишних слов врезается в грязный, ухмыляющийся рот Хисына, разбрызгивая кровь по его подбородку и щекам. Наконец-то. Жаль, что не сделал этого раньше. Жаль, что не размазал эту улыбку ещё на лестничной клетке. Жаль, что вообще связался с этим ублюдок, внимая его мерзким речам. Жаль, что поверил Сону и помчался спасать Джейка, которому всё это по душе. Жаль, что купил эту квартиру этажом выше. Жаль, что вообще вступил на порог этого дома. Но больше всего — разрывающим, тяжёлым, тошнотворным комом — Сонхуну жаль, что он познакомился с Джеюном. Потому что теперь внутри него пылает то, что нельзя потушить. — Хисын, прекрати! — срывается голос Шима. Он не видит происходящего, но бьётся в ремнях, думая, что удар пришёлся на Сонхуна. — Прошу тебя… умоляю... — Я ничего не делаю, Джейк-и, — хрипит красноволосый, не отводя искрящихся глаз от соседа. — Всё это Пак Сонхун. Я же тебе говорил, он агрессивное, неконтролируемое животное. Сонхун смотрит на него без эмоций. Как на труп, который почему-то ещё говорит. Затем он разворачивается и уходит, захлопнув за собой дверь так, что сотрясаются стены. Хисын с трудом поднимается, потирая лицо. В ухмылке больше злости, чем боли. Он приближается к кровати и медленно опускается на колени у края. — Теперь он точно считает тебя жалкой, развратной шлюшкой. Правда же, мило вышло? Он так вовремя заглянул. — Мне плевать, что он думает, — лжёт Джейк. Его душит стыд. Унижение не даёт вдохнуть. Он захлёбывается обречённостью. — Малыш… — тянет Хисын с любовной интонацией. — Если бы ты только видел, как он пожирал тебя глазами. Думаю, не появись я, он бы уже раздвинул твои сладкие половинки и… — Заткнись! — срывается Джейк. — Я не хочу это слышать! — О, теперь я почти верю, что он тебе не нравится, — усмехается Хисын, обводя пальцами его запястье. — Всё же я не пожалел о своём решении дать тебе ещё один шанс. Ты бы мог сказать ему всё, что происходило последнюю неделю, но ты выбрал молчать. Ты выбрал меня. Джейк стискивает зубы. В горле стоит тошнотворный ком. Он кусает губу до крови, чтобы не закричать, не сорваться, не разрушиться окончательно. — Хотя нет, — продолжает Хисын наигранно печально. — Не вышло бы. Он бы всё равно ушёл. Они все уходят. Такие, как он, никогда не остаются... Красивые обложки, а внутри — гниль. Хисын стягивает ремни с истерзанных запястий Джейка. Его пальцы нежно касаются кожи, не причиняя боли, но оставляя следы намного хуже. Он обнимает Джеюна за талию и бережно укладывает на спину, словно больного ребёнка, у которого лихорадка и бред, и за которым нужно присматривать, чтобы тот не потерял сознание. Медленно, неторопливо, с вниманием к каждой детали. Джейк не сопротивляется. Он не может. Тело словно чужое. Руки не слушаются, пальцы вянут. Глаза смотрят в потолок, но ничего не видят. Он молчит. Не потому что не знает, что сказать, а потому что язык окаменел, забыл, как складываются звуки. Ладони Хисына медленно скользят по плечам Джейка, по лопаткам, вычерчивая круги. Голос его меняется. Становится мягким, обволакивающим, почти человеческим: — Ты можешь ненавидеть меня. Я не против. Я даже пойму... Но ты жив. Ты под крышей. У тебя есть еда. Есть тепло. Есть… я. Он замолкает на несколько секунд, словно позволяя словам проникнуть под кожу, пропитаться в сломанный разум. Затем добавляет с нежностью, как что-то очень важное: — Я, который всё ещё рядом. Я, который не ушёл. Я, который останется, даже когда все остальные бросят. Он склоняется ближе, его дыхание касается ключицы Джейка, а рука медленно скользит по его боку, как будто гладит не человека, а сломанное сокровище, которое всё равно принадлежит ему. Только ему. — Остаться со мной — это твой выбор, Джейк-и, — лицо Хисына всё ещё в засохших следах крови, губа треснута, глаза блестят. Он улыбается, и от этой улыбки хочется исчезнуть. — Ты не пожалеешь. Обещаю тебе. — Я тебя… — Джейк делает последнее усилие, еле шевелями истерзанными губами, — боюсь. — Малыш... — Хисын склоняет голову, взгляд мягкий, полон фальшивой нежности. — Конечно, ты боишься. Но это всё потому, что ты не доверяешь мне до конца. Он ласково касается щеки Джейка. Его пальцы пахнут железом, где-то под ногтями засохшая кровь. — Знаешь, что страшно? — красноволосый склоняется, его голос становится тише. — Страшно — остаться одному… Остаться без меня. *** Сонхун мчится вверх по лестнице, не чувствуя ни ступеней, ни собственных ног. Сердце стучит где-то в горле. В голове сплошной белый шум, как будто кто-то включил радио на мёртвой волне и выкрутил громкость до предела. Он влетает в квартиру, захлопывает за собой дверь и, не включая свет, оседает спиной к стене, словно весь воздух выдрали из лёгких. Образ Джейка… Боже! Привязанного. Раздетого. Лежащего лицом вниз, с выгнутой спиной, с тем самым ошейником на шее… Сонхун стискивает челюсть. Это видение снова и снова вспыхивает перед глазами. Ему становится физически дурно. «Всё это время Джеюн был… в порядке. Не пропадал. Не был похищен. Он просто… трахался с Ли Хисыном?..» Пак сам не понимает, чего сейчас больше в его теле — ярости, тошноты или обиды. И кому вообще адресованы эти чувства? К себе? Хисыну? Или Джейку? Он же переживал. Он метался, как идиот, был готов драться, убивать, спасать. А в итоге… оказался просто незваным зрителем чьих-то грязных игр. Сонхун наконец понимает, почему Хисын так истерично смеялся. Почему ржал, как сумасшедший, склонив голову, с кровью на лице и мерзким блеском в глазах. Не потому что одержал победу. А потому что он знал. Всё это время он знал, что Сонхун — наивный идиот. И теперь это знает и сам Сонхун. Пак проходит в спальню, опасаясь, что узкие стены коридора тоже начнут смеяться над ним. Всё внутри сжимается. Его захлёстывает волна раздражения. В голове всё ещё звучит противный смех Хисына. Глаза падают на тыльную сторону рук, замызганных кровью, и Сонхун идет ванну, чтобы смыть эту мерзость. Он вжимает пальцы в край раковины, вода льётся и льётся, но не приносит облегчения. — Я… — он шумно выдыхает. — Я ведь правда думал, что спасаю его. Какой же я тупой! Он не просто зашёл в чужую квартиру. Он поверил, что Джеюн в беде, что надо действовать, спасти его из лап Хисына, этого грязного ублюдка. Он рисовал себе Джейка жертвой. А потом увидел… Сонхун хочет заорать. Закричать, чтобы стало пусто. Чтобы выветрилось всё, что накопилось за последние несколько дней. Он чувствует, как голова наливается свинцом… Перед глазами всё ещё Джеюн. Эти красные следы на коже. Этот голос, похожий на мольбу. Но не к нему. К Хисыну. «Если ему там хорошо… Если это его выбор… Значит, я не нужен...» — эти мысли добивают. И Сонхун вдруг понимает, что всё, что он чувствовал к Джейку — эту осторожную нежность, желание защитить, этот невысказанный трепет — всё это теперь грязно. — Дерьмо… — выдыхает он. — В какой момент всё пошло не так? Сонхун ведь не просил об этом. Не звал это в свою жизнь. Он просто хотел спокойствия. И теперь, он не знает, что делать. Потому что внутри, несмотря на отвращение, на ярость, пробивается слабое: «А вдруг Джеюн не знает, что можно иначе?» Сонхун берет телефон. Пальцы зависают над экраном. Гудки. Один. Второй. — Джей, — рычит он, — передай трубку Сону. Это срочно. На том конце пауза, потом растерянный голос: — Они уже ушли… Ты что, серьёзно? Запал на Ким Сону? Бро, не питай ложных иллюзий, ты для него даже не— — Ты, блять, идиот? — взрывается Сонхун. — Просто скинь номер. Без комментариев, Джей. Чонсон не успевает ответить — звонок обрывается. Сонхун сдавленно выдыхает, рука с телефоном повисает в воздухе. Он смотрит в пустоту, сжимая мобильный, пока тот не скрипит от напряжения пластика. Затем резким движением швыряет его на диван и оседает в кресле. Он же не хотел этого. Не мечтал, не искал, не тянулся. Он просто хотел жить. Без лишнего шума, без близостей, без драмы. Он же специально переехал поближе к работе, чтобы никого не видеть. Чтобы не завязывать разговоров, не слышать чужие истории. Чтобы быть одному... Но одиночество оказалось иллюзией. Всё началось с этих нелепых взглядов. Казалось бы, случайных. Слишком долгих. Слишком пронзительных. Слишком многозначительных для того, чтобы остаться просто игрой света. С лёгких столкновений, с мимолётных улыбок, в которых Джейк каждый раз выглядел как побитый щенок — тепло, трепетно, будто прося за что-то прощения, сам не зная за что. А в следующую минуту рычал. Огрызался. Цеплялся за слова, как за кость. Как будто боялся, что если станет слишком мягким — его сломают. Дерзость и невинность в Джеюне уживались так странно, что было невыносимо смотреть. Не влюбиться в это было сложно. Почти невозможно. И Сонхун, чёрт возьми, даже не понял, когда перешёл черту. Он зарывает пальцы в волосы, будто пытается выдрать мысли вместе с корнями. Но бесполезно. Они расползаются внутри, как тараканы, шуршат под кожей, под рёбрами, под языком. Он не хочет думать о Шим Джеюне. Потому что он остался с этим ублюдком. Сонхун ревнует до тошноты.