My Jake

Отпуск Хисына тянется ещё несколько дней, и для Джейка это похоже на пытку, только извращённо переосмысленную. Не ту, к которой он успел притупить чувства. Первая неделя была настоящим адом: побои, дрожь тела под иглами капельниц, затуманенное сознание, провалы в памяти. Но после того, как Сонхун неожиданно появился в их спальне, всё меняется... Хисын вдруг перестаёт быть чудовищем. Больше нет седативных уколов, нет ядовитых проклятий в адрес Пака, нет приказов, произнесённых тоном, от которого хочется исчезнуть. Ли Хисын словно становится другим человеком. Перемены приходят плавно. Хисын окутывает Джейка заботливой тишиной. Не повышает голоса. Не напоминает, что ему некуда идти. Красноволосый ночует в гостиной, и это не просто попытка отдалиться. Это тщательно разыгранная демонстрация. Диван всегда аккуратно застелен чистым одеялом, которое он не убирает до полудня, чтобы Джейк успел увидеть. Поздно ночью, когда дом уже погружён в полумрак, он нарочно хлопает дверцей холодильника, включает яркий свет, проходя мимо спальни, как бы невзначай скользя взглядом в щёлочку приоткрытой двери. Всё это слишком точное, чтобы быть случайным, как сцена, сыгранная для единственного зрителя. По утрам утрам раздаётся позвякивание столовых приборов, затем насыщенный треск масла, в которое осторожно опускают что-то шипящее. Глухой щелчок капсульной кофемашины, и уже через минуту начинает растекаться густой аромат свежемолотого кофе, смешанный с запахом подрумяненного хлеба. Хисын появляется в спальне без спешки и ставит поднос на край кровати, поправляет подушку. От него пахнет привычным тяжёлым парфюмом, в котором прячется горькая цитрусовая нота. Этот запах у Джейка вызывает холодный спазм в животе… Но он всё равно вдыхает глубже, сам не зная почему. Еда на подносе выглядит как на картинке: ровный, золотистый край омлета; гренки, уложенные веером; ломтики помидоров, на которых блестят прозрачные капли сока. Даже чайная ложка лежит под идеальным углом. Джеюн не ест. Хисын не злится и не уговаривает. Только чуть наклоняется, заглядывает в глаза: — Ничего страшного... Может, позже проголодаешься. В квартире исчезают следы хаоса. Полы становятся зеркально гладкими, в ванной густо пахнет эвкалиптом, книги на полках стоят ровно по высоте корешков. Лампы переставляются так, что свет теперь мягкий — в таком трудно чувствовать опасность. — Пойдём на улицу? — предлагает Хисын. — Листья уже начали желтеть. Ты же говорил, что любишь осень… Джейк молчит. Сжимается в пледе, втягивает колени, его тело пытается занять как можно меньше места. И Хисын не давит, не настаивает, он молча уходит. К концу недели Ли чаще держит телефон в руке, говорит с кем-то коротко и собранно. Обрывки фраз задевают слух Шима: «с понедельника», «оформлю бумаги», «перешлю в архив». А в воскресенье, поздним утром, Хисын заходит в комнату с кружкой чая, держа её обеими руками, и буднично произносит: — Завтра я выхожу на работу. И подумал… Ты слишком долго сидишь в четырёх стенах. Тебе стоит прогуляться одному. Я оставлю тебе безлимитную карту, ни в чем себе не отказывай. Хисын замолкает на секунду, словно тщательно подбирает слова, и спокойно продолжает: — Ты мне очень важен, Джейк-и, — голос Хисына мягкий, но в этой мягкости нет ни капли искренности. — Я вел себя ужасно. Это был всего лишь порыв, глупость… Но ты ведь понимаешь, как мне больно из-за того, что ты отстраняешься? Я хочу дать тебе максимальную свободу. Доказать, что доверяю. А ты… доверься мне ещё раз. Слова звучат, как хорошо отрепетированный монолог, и Джейк это чувствует. Горло сжимается, во рту пересыхает, сердце бьётся неровно — два быстрых удара, пауза, ещё три. Он не верит. Ни единому слову. Но молчание становится невыносимым, и он, без надежды на выполнение просьбы, просит: — Помоги мне с документами, Хисын. Я хочу получить гражданство. В глазах красноволосого вспыхивает что-то тёмное. Он тут же отворачивается, пряча выражение лица, и бросает через плечо: — Я подумаю над этим. И этого достаточно. Очередное доказательство: Хисын не собирается меняться. Он просто пробует вернуть контроль, запудрить голову. Джейк вдруг ясно понимает — и из дома, вероятно, выпускать его всерьёз никто не собирается. Но в понедельник он просыпается и видит на прикроватной тумбочке связку запасных ключей и банковскую карту. Хисын уже ушёл на работу — в квартире тихо, даже холодильник гудит как-то тише обычного. Значит, он не соврал? Джеюн может выйти из дома? Шим долго смотрит на ключи и карту — вещи, за которыми, возможно, кроется ловушка. Свобода от Хисына выглядит слишком искусственной. Но сам факт, что он оставил карту, выбивает воздух из лёгких. В голову тут же вторгается мысль: снять с карты максимум и исчезнуть... Но этот план гаснет так же быстро, как загорается. Вместе с ним встаёт горькая, как ржавая вода, правда: кроме Хисына, в этом мире его никто не ждёт. Ни друзей, ни семьи, ни даже адреса, куда можно постучаться. И эта пустота оказывается страшнее, чем контроль Хисына. До полудня Джеюн просто сидит дома, завернувшись в плед, как будто сам себя пытается уговорить, что лучше не выходить. Воздух в комнате становится тяжёлым, и он открывает балконную дверь, впуская прохладу. Взгляд цепляется за подростка с лохматым псом, который смешно запутался в поводке. Собака вырывается вперёд, тянет за собой хозяина, тот смеётся, пытаясь её остановить. И в этот момент Джейку приходит в голову неожиданная мысль — поехать в приют для бездомных животных. Там всегда шумно, пахнет шерстью, кормом и чуть-чуть чем-то домашним. Он помнит, как часто ездил туда с мамой, помогая мыть клетки или просто гулять с собаками. Это занятие всегда отгораживало его от тревог, давало ощущение, что мир может быть простым и добрым хотя бы на несколько часов. Он даже не думает переодеваться, просто накидывает лёгкую куртку поверх мятой домашней футболки, натягивает кепку, пряча глаза в тени козырька, и вылетает из квартиры. На улице воздух влажный, тянет холодом, но Джейк не чувствует его. Ноги сами приводят его к ближайшему зоомагазину, он находит его по карте, почти не осознавая, как сверяет повороты. Дверь со звоном открывается, и на него накатывает смесь запахов: сухой корм, свежие опилки, пластик и что-то сладковатое, может быть, витамины или печенье для собак. Джейк хватает тележку и начинает сметать всё подряд: премиум-корм для щенков, огромные мешки для взрослых собак, игрушки из резины и верёвки, лежанки с плюшевым краем, поводки всех цветов, миски из нержавейки, яркие пакеты с лакомствами. Руки двигаются быстро, почти агрессивно, как будто он вычищает полки в приступе ярости. Это сладкая месть. Месть Хисыну за его «заботу», за эту показную щедрость, за цепь, которую он называет доверием. Когда тележка начинает скрипеть от веса, Джеюн замирает. Смотрит на гору вещей, а потом медленно направляется к кассе. — Можно оформить доставку всего, что у вас есть для собак, — он делает короткую паузу, подбирая слова, — и в зале, и на складе. — Простите? — продавщица поднимает глаза от монитора, её брови взлетают вверх. — Это займёт… ну, минимум неделю. У нас огромный склад. — Отлично, — вежливо кивает Джейк, словно обсуждает погоду. — А не знаете... приюты для собак поблизости? — Эм… на Мёндоне есть один. — Отлично. Давайте всё туда. — Простите, я вас правильно поняла? Вы хотите купить всё, что у нас есть для собак? И даже то, что на складе? — Да. — Одну секунду… — она всё ещё ошарашенно щёлкает по клавиатуре, потом неловко добавляет, — Выходит… очень большая сумма 190 782 800 вон. — Это не важно, — Джейк натягивает улыбку, он впервые в своей жизни тратит такие огромные деньги. — Хорошо, но такой большой заказ удастся собрать и доставить не раньше, чем через неделю. — Такой вариант мне подходит. Тогда то, что в тележке, я заберу сразу. А все остальное пусть доставят позже. — Хорошо. Оплата наличными или… Она не успевает договорить, Шим уже достаёт карту и одним движением прикладывает её к терминалу. Он никогда не знал точно, сколько зарабатывает Хисын, но сейчас уверен: только что он потратил на приют целое состояние. И это приносит ему странное удовлетворение. — Не могли бы вы назвать своё имя, чтобы приют знал, кто сделал такой… щедрый жест? Джейк улыбается шире, чем нужно, и радостно отвечает: — Ли Хисын. Он крепче перехватывает пакеты, чувствуя, как пластиковые ручки впиваются в пальцы, и выходит на улицу. Глубоко вдохнув, Шим ощущает, как холодный воздух режет лёгкие и проясняет голову. Такси подъедет через пару минут, и он поедет в приют, а мысли о Хисыне наконец уйдут на второй план. И плевать, что его ждёт скандал. Плевать на все слова, угрозы и побои. Джеюн смотрит на своё отражение в витрине магазина — усталые глаза, впалые щёки, но губы трогает искренняя улыбка. Потому что он понимает: самое худшее уже случилось... А значит, бояться больше нечего. Ему абсолютно всё равно. Такси останавливается, и водитель лениво опускает стекло, бросает на Джейка недовольный взгляд. Так смотрят на пассажиров с кучей пакетов. Но Джеюн не замечает этого. Он подхватывает сумки, чувствуя, как их вес приятно тянет руки вниз — напоминание, что он сейчас везёт всё в место, где ему действительно будут рады. — Куда едем? — монотонно спрашивает водитель, уже набирая что-то на навигаторе. — В приют для бездомных собак на Мёндоне. Машина трогается, за стеклом начинают медленно проплывать серые многоэтажки. Город ещё окончательно не проснулся, и в этой сонной тишине Джеюн впервые за долгое время чувствует, что дышит легко. Чем дальше от дома, тем свободнее. Шим прижимается лбом к прохладному стеклу и, закрыв глаза, позволяет себе роскошь не думать о том, что будет вечером. Сейчас он едет туда, где ждут не упрёки и крики, а тёплые морды и радостный лай. *** Сону всегда умел отфильтровывать чужое внимание, особенно если оно приходило в форме назойливых звонков с неизвестных номеров. Ещё с вечера он перевёл телефон в беззвучный режим, но под утро вибрация всё равно пробралась сквозь сон, разбудив его в самый сладкий момент дремоты. Сквозь щурящиеся веки он уставился на экран и машинально взял трубку, даже не собираясь быть вежливым: — Заебали... — Это Пак Сонхун. — Господи, — Сону зевает и даже не пытается скрыть недовольство. — Так это ты мне названиваешь уже второй день подряд? Чего тебе надо? — То, что ты сказал мне в туалете… — начинает Сонхун, но не успевает закончить. — Я тебе в туалете ничего не говорил, — перебивает Ким так резко, что в голосе сквозит угроза. — Не звони мне больше. Пальцы Сонхуна сжимают телефон, костяшки белеют. Его в очередной раз сделали идиотом, причём так легко, словно это не требовало усилий. Сонхун глубоко втягивает воздух, но вместо облегчения чувствует, как раздражение расползается по груди горячими волнами. Хватит. Пошло всё к чёрту. Он больше и пальцем не пошевелит. Пусть всё катится в пропасть — это больше не его забота. Утро понедельника Сонхун стабильно ненавидел всей душой. Но сегодняшний день встретил его не просто раздражением, а тягучей злостью. И причиной этого был один-единственный человек — Шим Джеюн. Само имя отдавало неприятным металлическим привкусом, будто кто-то провёл гвоздём по языку, а потом повторил это снова и снова. На кухне Пак распахнул дверцу холодильника излишне грубым движением. Так, что та ударилась о стену и слегка отскочила. Он вытащил яйца, бекон, бросил всё на стол, щёлкнул плитой. Руки работали на автомате: яйца разбивались отточенными движениями, нож скользил по бекону, сковорода зашипела, и масло заструилось по дну, но в голове не было того утреннего пустого шума, который обычно давал ему проснуться. Вместо этого там звучало назойливо, как заевшая пластинка: «Джеюн… Джеюн… Джеюн…» На работе Сонхун двигался по инерции. Лёд под коньками казался отстранённым и чужим, как будто катался кто-то другой. Его тело лишь механически повторяло знакомые движение. А губы сами растягивались в неестественной улыбке, чтобы не расстраивать детей А вечером, уже по дороге домой, закутавшись в олимпийку и думая только о кровати, он замечает парня. Движения, осанка, лёгкий наклон головы — всё в нём знакомо. Сердце едва заметно грохочет, но разум тут же отрезает: «Паранойя... Опять мерещится...» И всё же Пак ускоряет шаг. Ему кажется, что сердце подгоняет ноги — неосознанно, как на льду, когда чувствуешь, что вот-вот догоняешь соперника. Он просто хочет обогнать, скользнуть взглядом, убедиться, что ошибся… и выбросить это из головы. Но, поравнявшись, понимает, никакой ошибки нет. Это действительно Шим Джеюн. — Сонхун? — голос соседа срывается на испуг, и голова тут же опускается, пряча лицо под козырьком кепки. Почему-то этот жест не вызывает у Пака жалости. Наоборот — раздражение и нарастающий гнев. — Нет, всего лишь сосед-извращенец, любитель поглядывать за чужими БДСМ-практиками, — резко бросает Сонхун, чувствуя, как слова выходят грубее, чем хотелось. — Я не считаю тебя извращенцем, — мямлит Джейк, не поднимая головы. — Забудь, — отступает Сонхун. — Я просто устал после рабочего дня. — Мне очень жаль, что тебе пришлось это увидеть, — продолжает Джейк, и его голос дрожит. — Прости... — Тебе не за что извиняться. Я сам ворвался в вашу квартиру, хотя Хисын чётко сказал, что вы заняты. — Почему ты это сделал? Сонхун поджимает губы. Ему хочется сказать правду, что один Ким Сону, который сейчас отрицает всё и бросает трубки, убедил его, что Хисын опасен. Но вместо этого он устало выдыхает: — Я не видел тебя какое-то время и… — голос Сонхуна срывается на полуслове, — и решил, что с тобой могло что-то случиться. — Спа… спасибо за заботу, — Джеюн пытается улыбнуться, но губы дрожат, и вместо улыбки выходит болезненная гримаса. Он торопливо трёт глаза тыльной стороной ладони, но слёзы всё равно предательски блестят. — Мне так стыдно… Ты не должен был это видеть. Сонхун машинально тянется к нему — к плечу, к запястью, к чему угодно — но в последний момент отдёргивает руку, и делает шаг назад. — Перестань, — хрипло говорит он. — Давай… сделаем вид, что этого не было. — Но это было, — возражает Джейк, громко всхлипывая. Его подбородок дрожит, взгляд упирается в асфальт. — Джеюн! Тебе нечего стыдиться. Это я вёл себя как идиот... И подними уже голову. — Нет... — Подними её, — повторяет Сонхун с нажимом. — Что ты прячешь? Джеюн медлит. Его плечи нервно дёргаются, будто он борется сам с собой. И всё же нехотя он поднимает голову. Козырёк кепки открывает лицо. Сонхун застывает от шока. На скуле, ниже левого глаза, — желтоватое пятно заживающего синяка. У виска — глубокая царапина, уже затянувшаяся коркой. И под губой розоватый шрам, ещё свежий, но уже не кровоточащий. Сонхун чувствует, как что-то тяжёлое оседает в животе. — Кто это сделал?.. — Никто, — безэмоционально отвечает Джейк, стыдливо уводя глаза в сторону. — Это вышло случайно. Я оступился... — Джеюн, — Сонхун делает полшага вперёд, — я не слепой. — Я упал. — Ага, — Пак горько усмехается. — Прямо лицом на кулак Хисына? Несколько раз? Джеюн не отвечает, и снова пытается опустить голову, но Сонхун ловит его взгляд. В глазах Шима — усталость, тянущая за собой страх, и что-то отчаянное, будто он всё время стоит на грани. — Если он… — Сонхун сглатывает, но всё же выдавливает, — если он ещё раз к тебе прикоснётся… — Ты ничего не сделаешь, — перебивает Джейк, и голос его ломается, но в нём слышен панический приказ. — Не смей подходить к Хисыну. И я не… — он выдыхает, как после удара, — я не нуждаюсь в твоей жалости. Я сам могу за себя постоять. Шим делает шаг назад, говоря этим действием, что разговор окончен. — Мне пора, — голос Джейка уже не дрожит, но в нём появляется какая-то искусственная пустота, как будто он намеренно вырезал из разговора всё, что могло оставить след. — Пока, Сонхун. — Не «пока», — настойчиво произносит Пак и, прежде чем успевает подумать, перехватывает запястье Шима. Его пальцы тёплые, хватка крепкая, но без грубости, скорее, чтобы остановить, чем удержать. — Если у тебя всё в порядке, тогда почему ты убегаешь? Давай немного поболтаем. Джеюн удивлённо дёргается, но не вырывается. — О чём? — Не знаю, — Сонхун прищуривается, разглядывая его. — Ты ужинал? — Я… нет, — робко признаётся Джейк, будто это что-то постыдное. — Отлично. Тут недалеко есть неплохой ресторанчик, — Сонхун произносит это слишком буднично, но взгляд выдаёт, что он на самом деле внимательно изучает каждую реакцию Шима. — Не мог бы ты… — щёки Джейка заливает неловкий румянец, когда он замечает, как жилистая ладонь Пака бережно держит его руку. Он бросает короткий взгляд на их переплетённые пальцы, — ...отпустить меня? Я не сбегу. — Прости, — Сонхун только сейчас осознаёт, что делает, и неловко прочищает горло, убирая руку и тут же меняя тему. — Откуда ты вообще шёл? — Я ходил в собачий приют, — отвечает Джейк, расплываясь в улыбке. — Я очень люблю собак. Они такие милые. — Ты прав, — Сонхун наклоняет голову, и в уголках губ появляется усмешка. — неудивительно, что ты их любишь. Ты ведь и сам похож на щенка. — Очень смешно... — огрызается Джеюн. Разговор медленно уходит в сторону, теряя острые углы. Они цепляются за случайные реплики — о погоде, о собаках, о том, что в этом районе слишком мало хороших кофеен — и так, незаметно, доходят до небольшого ресторана с выцветшей вывеской, перекосившейся от старости. Узкая дверь, витрина с запотевшим стеклом, и тёплый запах наваристого бульона, ласково тянущий их внутрь. Джейк замирает у порога, он явно не привык просто так заходить куда-то перекусить. Но Сонхун легко касается его локтя и подталкивает к столику с облупившейся лаковой поверхностью. Стол стоит прямо под сенью старого клёна, чьи ветви склонились так низко, что в слабом вечернем ветре листья шуршат над головами, словно шепчутся. — Садись, — бросает Пак, не глядя на него, и скрывается за дверью. Джейк садится, чувствуя, как дерево под его ладонями чуть шершавое, с мелкими трещинками. Вскоре Сонхун возвращается, держа в руках меню — всего одна страница, пожелтевшая по краям. Джеюн скользит взглядом по названиям простых корейских блюд, но желудок уже болезненно сводит, и он вдруг осознаёт, что не помнит, когда ел в последний раз. — Выбрал? — спрашивает Сонхун, держа в руках такой же листок. — Рамен. — Тётушка! Два рамена и вот эти закуски, — громко заказывает Пак, обернувшись к приоткрытой двери, и тут же снова исчезает внутри. Джейк машинально тянется к телефону, чтобы посмотреть время. Хисын вернётся не скоро, и всё же фантомное ощущение его присутствия ползёт по коже мерзкими мурашками. «Всё равно будет злиться… Я потратил целое состояние — наказание неизбежно. Так почему бы не расслабиться хотя бы сейчас?» — пытается убедить себя, глядя в сторону, чтобы не встречаться с собственным отражением в стекле витрины. Сонхун возвращается с парой тарелок закусок — кимчи и золотистых пянсе. Тарелки стукают о дерево стола, и сразу же поднимается лёгкий аромат чеснока, кунжута и перца. У Джейка от этого запаха внутри что-то сжимается — желудок протестует из-за долгого голода. — Рамен придётся подождать, — Пак откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди. — Попробуй закуски. — Хорошо... — Мне здесь очень нравится, — Сонхун разваливается поудобнее, закидывает ногу на ногу и поднимает взгляд к веткам клёна над ними. — И мне, — тихо отзывается Джейк, опуская взгляд в тарелку. — Джеюн, — Пак улыбается, будто собирается сказать что-то необязательное, но потом меняет интонацию на серьёзную, — это прозвучит странно, но ты же понимаешь, что можешь на меня положиться? Джейк непонимающе моргает и поднимает голову. — Мы толком не знаем друг друга… — Это не важно, — отрезает Сонхун. Он наклоняется вперёд, опираясь локтями о стол, и его голос становится твёрже. — Просто знай, если тебе когда-нибудь понадобится помощь… любая, — он выделяет последнее слово, глядя прямо в глаза, — я помогу тебе. Между ними становится так тихо, что слышно, как где-то за стеной ресторана скрипит тележка с посудой. Джейк отводит взгляд первым. Его пальцы нервно крутят салфетку, он чувствует, что стоит всего лишь сделать один шаг, сказать правду. И, возможно, всё изменится. Но этот шаг кажется таким же невозможным, как вдох под водой. — У меня всё в порядке, — наконец произносит он, и голос звучит грубее, чем он рассчитывал. — Никакая помощь мне не нужна. Сонхун не отвечает сразу. Он лишь поджимает губы, но взгляд не отводит, и в нём нет ни раздражения, ни обиды — только упорство, от которого Джеюну становится ещё тяжелее дышать. — Два рамена! — раздаётся изнутри звонкий женский голос, и Сонхун резво поднимается, оставляя за собой еле слышный скрип стула. Он возвращается с подносом, от которого тянет пряным ароматом бульона. Пар клубится над мисками, заполняя пространство между ними, отделяя их от прохладного вечернего ветра и посторонних взглядов. — Осторожно, — предупреждает Пак, придвигая одну миску к Джейку и протягивая палочки, — горячо. — Спасибо… — шёпотом отвечает Шим, принимая их. Но когда пальцы обхватывают тонкие бамбуковые палочки, они нервно дрожат. — Ты в порядке? — голос Сонхуна становится серьёзнее, а взгляд требует правды. — Всё нормально, просто… голодный, — Джейк пробует улыбнуться, но улыбка выходит натянутой. Он быстро опускает глаза в бульон, пряча взгляд. Внутри уже всё ноет от голода. Он толком не ел почти неделю, отказываясь от всего, что готовил Хисын. — Приятного аппетита, — Сонхун слегка качает головой. — И, Джеюн… больше не пропускай приёмы пищи, — это не наставление, а скрытая угроза кому-то третьему. Пак почти уверен, что Джейка могли морить голодом. Они едят молча, только шум бульона и редкие звуки с улицы заполняют паузу. Сонхун время от времени краем глаза ловит, как Джеюн откидывает чёлку, и под ней виднеются тонкие, бледнеющие полоски — ссадины, уже почти затянувшиеся, но всё ещё выдающие недавнюю боль. — Ты его настолько любишь, что готов терпеть избиение? — шёпотом произносит Пак, не выдерживая. — Извини, что снова поднимаю эту тему. — Я же сказал, что упал, — Джейк машинально касается щеки, словно может стереть синяк вместе с вопросом. — Почему ты продолжаешь меня допрашивать? — Я не идиот, Джеюн, — Пак подаётся вперёд, и в его глазах нет ни тени шутки. — Я просто не понимаю, зачем ты позволяешь ему так с собой обращаться. Тебе это нравится? — Нравится! — неожиданно резко выпаливает Шим. Он делает большой глоток бульона, словно пытается запить злость. — Видел же сам, я мазохист. — Джеюн... — Сонхун опирается локтями на стол, наклоняясь ближе, и его голос уже не оставляет пространства для отступления, — мы оба знаем, что это не так. — Я не хочу об этом говорить. — Как скажешь, — Пак откидывается на спинку, опуская тему, но не взгляд. Они снова едят молча. Пар рассеивается, лапша остывает. Звуки улицы становятся громче, будто мир за пределами их маленького стола снова оживает. Сонхун первым кладёт палочки, достаёт кошелёк и расплачивается, не давая Джейку и рта открыть. Потом легко, но уверенно подхватывает его под локоть. — Не хочешь зайти в гости? — Я… не думаю, что это хорошая идея, — растерянно отвечает Шим, стараясь не обращать внимания на тепло чужой ладони. Он отворачивается, но слишком поздно, на губах мелькает крошечная улыбка. — Может, как-нибудь в другой раз? — Значит, сегодня не хочешь? Джейк медлит. И вдруг, сам того не замечая, произносит едва слышно: — Очень хочу... Но в другой раз, Сонхун. Пак поворачивает голову, прищуривается, изучая лицо Джейка, будто пытается решить, он ослышался или нет. — Очень хочешь? — повторяет Сонхун, смеясь, и тут же добавляет. — Ты забавный. Щёки Джейка предательски наливаются теплом. Он быстро отводит взгляд, пряча лицо под козырьком кепки. — Я… оговорился. — Ага, — Сонхун усмехается, но в глазах мелькает озорной блеск. — Ладно, оставим это на твоей совести. Джейк открывает рот, чтобы ответить, но так и не находит слов. И только тихое «мм» срывается с губ, больше похоже на звук, которым соглашаются, не осознавая, что уже согласились. Сонхун идёт чуть сбоку, словно не хочет навязываться, но и отпускать Джеюна из поля зрения тоже не собирается. В какой-то момент его рука невзначай задевает локоть Шима, и тот дёргается, будто от электрического разряда. — Расслабься, — насмешливо говорит Пак, — это всего лишь я. — Я и так расслаблен, — отвечает Джейк, но голос его звучит натянуто, а взгляд цепляется за плитку под ногами. Сонхун на секунду исчезает из его поля зрения, чтобы обогнуть лужу, и возвращается, снова выравнивая шаг. — У тебя всё время такое ощущение, что за тобой следят? — Иногда, — коротко кивает Джейк, не вдаваясь в подробности. — Это так заметно? — Очень, — Пак смотрит на него сбоку, усмехаясь. — А у меня сейчас ощущение, что ты собираешься раствориться в воздухе, как только мы дойдём до дома. — Может, так и есть, — негромко усмехается Шим, но в этой усмешке нет радости. Они поворачивают за угол, и в переулке темно из-за перегоревшего фонаря. В этом полумраке Сонхун вдруг задерживает Джеюна за рукав. Не крепко, но так, что он вынужден обернуться. — Джеюн, если что-то случится, ты мне должен сказать... Обещай. Шим смотрит на него и ошарашенно кивает, тем самым обещая.