My Jake

Джеюн резко вскакивает с груди Сонхуна, словно его окатили ледяной водой, когда в дверь раздаётся настойчивый стук. Его сердце поднимается к горлу, начиная шумно греметь. Сонхун, едва проснувшись, лениво хлопает ресницами, замечая встревоженного парня. Он вытягивает затекшую шею и сипло выдыхает: — Что за… — Это он, — голос Джейка дрожит, он сглатывает сухой ком, взгляд метается по комнате, словно ищет путь к бегству. — Это точно Хисын! Он пришёл за мной... Сонхун моргает сонно, но в глазах мелькает заметное раздражение. Он садится, проводит ладонью по лицу и зевает, широко раскрывая рот: — Как пришёл, так и уйдёт. — Я… я должен переодеться, — Шим говорит сбивчиво, глядя в пол, пальцы вцепляются в край одеяла. Он переступает с ноги на ногу, стоя у кровати. — Мне нужно… мне срочно нужна моя одежда! Пак никак не реагирует на его смятение. Он поднимается, медленно разминает шею и плечи, и направляется в коридор. Джейк семенит позади него, втянув голову в плечи, и снова неуверенно повторяет: — Мне нужно переодеться… — Ты не будешь переодеваться, — твёрдо говорит Сонхун. — Просто вернись в кровать и продолжай спать. — Я… я должен поговорить с ним, — шепчет Джейк и останавливается в коридоре, опустив голову так низко, что челка закрывает глаза. — Но если он увидит меня в твоей одежде… — Успокойся, Джеюн. Стук превращается в грохот — звонкий, раздражающий, будто стены вот-вот треснут. Сонхун сжимает зубы, мышцы на его челюсти ходят ходуном. Он ускоряет шаг и распахивает дверь, злобно гаркая: — Я сейчас вырву твои руки и затолкаю тебе в задницу! — Где он?! — рявкает Хисын, но трусливо отступает на шаг. Его кроваво-красные волосы всклокочены, глаза лихорадочно сверкают, под ними тёмные синяки. Он похож на человека, который всю ночь бродил по аду. — Ты меня не понял? — злится Сонхун. — Проваливай отсюда. Пальцы Ли судорожно сжимаются в кулаки, голос срывается, он начинает отчаянно звать своего парня: — Джейк, я был не в себе… Джейк-и, иди сюда! Сонхун, даже не дав ему сделать шаг в попытке войти, резко толкает в грудь. Красноволосый отлетает к стене, глухо ударяясь спиной. — Он тебе не собака, чтобы бежать по свистку, — голос Пака ровный, но в нём едкое презрение. — Ты конченая мразь. Поднял на него руку, а теперь оправдываешься тем, что был не в себе? — Не лезь в наши отношения, — шипит Хисын, пытаясь прорваться внутрь, но Сонхун вновь жёстко отталкивает его. — Джейк-и! Пожалуйста! Нам нужно поговорить! Джеюн, дрожащими руками сжимая край футболки, наконец не выдерживает. Он выходит из-за угла и останавливается за широкой спиной Сонхуна. Глаза Шима сверкают влажным блеском, дыхание сбито, он не спешит выйти вперёд. Взгляд Хисына цепляется за чужую одежду на теле парня. Лицо зло искажается. В одну секунду он бросается вперёд и хватает за ворот футболки, вопя прямо в лицо Джейка: — Ты чёртова шлю— Фраза застревает в зубах, которые в тот же миг окрашиваются яркой кровью. Кулак Сонхуна врезается точно в рот. Хисын от мощности удара падает на пол, шумно кашляя. — Не надо! — Джеюн хватается за талию Сонхуна, удерживая, и отодвигая его назад. — Пожалуйста… не трогай его. — Верно, Сонхун, — сплёвывает кровь Хисын, медленно поднимаясь и вытирая губы тыльной стороной ладони. — Не трогай меня, ведь я прав. — Закрой свой поганый рот, — Сонхун смотрит на него сверху вниз, взглядом полным отвращения. — Думаешь, Джеюн после всего, что ты сделал вернётся к тебе? — Он Джейк! — рычит Хисын, резко выпрямляясь. — И он мой, я тебе его не отдам! — Какой же ты жалкий, — Сонхун качает головой. — Если ты хоть заикнёшься о полици, вспомни, Джеюн не единственный. Сколько ещё жертв твоего «не в себе», а? В тюрьму пойдёшь ты, а не я. Поэтому подумай, прежде чем снова шантажировать Джеюна. Хисын на мгновение замирает. Перед глазами встаёт образ Сону, и его лицо бледнеет, как мел. — Сонхун, — тихо, но твёрдо говорит Джейк, поднимая взгляд на Пака. — Я хочу поговорить с ним. Наедине. Сонхун оборачивается к нему, в глазах вспышка протеста, но, встретив решительный взгляд Джейка, он лишь шумно выдыхает. Склоняется к уху Шима и шепчет, почти неслышно: — Не бойся. Я рядом. И, бросив последний тяжёлый взгляд на Хисына, уходит в глубину квартиры. Джейк делает шаг назад. Он хочет схватиться за руку Пака, как за успокоение, но пальцы дрожат, а Сонхуна уже нет. Теперь он стоит один, напротив красноволосого. Хисын смотрит на него, и в его глазах сплетаются ненависть, отчаяние и безумная надежда. Его рот растягивается в кривой усмешке. — Джейк-и… ты же понимаешь. Он никогда не даст тебе и половины того, что могу я. Твоё место рядом со мной. Я люблю тебя, а ты… ты… — Я не люблю тебя, — перебивает Джеюн, и голос его твёрд, как сталь. — Исчезни. Хисын дёргается, словно его снова ударили: — Ты… ты в своём уме?! — Между нами всё кончено. — Ты не можешь... — Ли делает шаг вперёд, глаза увлажняются. — Ты не можешь меня бросить… — С меня хватит! — Джейк смотрит прямо в его лицо с ненавистью. — Уходи, Хисын. — Джейк-и… ты же не останешься с ним? — голос ломается, становится выше. Он тянется рукой, пытается ухватить Джеюна за запястье, но тот резко отдёргивает руку. — Я… — Хисын оседает на колени, уткнувшись лицом в ладони, его плечи начинают содрогаться. — Мне жаль… Прости меня… На этот раз… Пожалуйста… — он хватает за ткань штанов Джейка, рыдает в голос, сотрясается всем телом. Но глаза Джеюна пусты, он лишь повторяет: — Всё кончено, Хисын. Шим последний раз смотрит на бывшего, плачущего и жалкого, и медленно делает шаг назад. Дверь захлопывается с таким звуком, словно кто-то взорвал все внутренности Джейка. Он замирает, всё ещё держа ладонь на ручке двери. Пальцы дрожат, сердце бьётся так сильно, что он чувствует каждый удар в горле. Он слышит, как Хисын поднимается и бормочет какие-то проклятия, уходя прочь. Джеюн не сразу понимает, что из глаз катятся слёзы. Сначала тихо, по одной капле, потом всё больше. Он прижимает ладонь к лицу, пытается остановить поток, но громко всхлипывает. Сонхун, который стоит в паре шагов от него, быстро подходит. Он осторожно, без слов, берёт Джейка за плечи и разворачивает к себе. — Эй… — шепчет он тихо. — Всё. Дверь закрыта. Его здесь нет. Джейк утыкается лбом в его грудь, руки сами обвивают талию Пака, сжимая ткань его футболки так, словно от этого зависит жизнь. — Я… я сказал ему… — голос Джейка дрожит, он едва выговоривает слова. — Сказал… что всё кончено… Но внутри так... страшно… Сонхун гладит его по волосам, по затылку, чуть наклоняя голову, чтобы прошептать прямо в ухо: — Ты сделал всё правильно. — Но… — Джейк всхлипывает, крепче сжимая его талию. — Но если он… если он не отстанет? Сонхун мягко отстраняет его, удерживая ладонями за плечи, и склоняется чуть ниже, чтобы заглянуть в глаза. Взгляд Джейка затуманенный, глаза красные и воспалённые, длинные ресницы слиплись от слёз. Пак большим пальцем осторожно смахивает мокрые дорожки и тепло улыбается. — Я буду рядом, — произносит он уверенно, выделяя каждое слово, вбивая глубже в сердце. — Он тебе больше ничего не сделает. Джейку совсем плохо. Горло сжимает так крепко, что каждое слово застревает и рвёт изнутри. Он пытается ответить, но выходит только задушенный всхлип. В отчаянии он снова прижимается к Сонхуну, вцепляется в его талию мёртвой хваткой и утыкается лицом в грудь. Пак обнимает его в ответ так, как умеет только он. Его руки становятся щитом, за которым можно укрыться от страха, боли и воспоминаний. Пальцы мягко скользят по спине Джеюна, вверх и вниз, рисуя невидимые круги, стараясь стереть дрожь, вытянуть тревогу, заменить боль лаской. Они стоят так какое-то время. Плечи Джейка содрогаются всё реже, в груди становится тише. Сонхун чуть отстраняется, заглядывает ему в глаза и, хитро скосив губы в улыбке, тянет: — Ещё немного… и я тебя съем! — он забавно щёлкает зубами и делает вид, что кусает воздух. — Пошли, я умираю с голоду. — Не ешь меня... — Джейк издаёт новый всхлип, но уже совсем другой, неловкий и смешливый. Уголки его губ дрожат, намечая слабую улыбку. Шим послушно позволяет увезти себя в ванную. Там Сонхун протягивает ему новую зубную щётку, аккуратно сложенное полотенце и показывает, где шампунь и мыло. Потом приносит стопку одежды. Джеюн замирает. Эта одежда ещё вчера была испачкана грязью от рук Хисына. Сердце болезненно сжимается. Надевать её совсем не хочется. Но руки Сонхуна, аккуратно положившие вещи на полку, не дают шанса. После душа Джейк выходит посвежевший. Капли стекают по шее, тёмные пряди спутаны и липнут к вискам. Он шагает на кухню осторожно, Сонхун уже ждёт его у плиты. Когда Пак оборачивается, его улыбка озаряет так ярко, что Шиму приходится усилием воли сдержать слёзы. Он пытается улыбнуться в ответ, но выходит жалкая попытка. Сонхун сияет за двоих. — Я сварил кофе, — бодро говорит он и придвигает дымящуюся чашку. — Холодильник твой. Можешь приготовить что-нибудь сам… или подожди немного, и я сделаю нам завтрак. Сонхун уходит в ванну, а Джейк осторожно берёт чашку. Глоток обжигает язык, горечь сильная, но в ней есть что-то успокаивающее. Голова по-прежнему гудит, мысли навязчиво возвращаются к Хисыну. Шим думает: было бы хорошо отплатить Сонхуну за его заботу, приготовить завтрак… Но сил нет совсем. Когда Пак возвращается, он тут же наклоняется ближе: — Есть что-то, что ты не переносишь? Или предпочтения в еде? — Извини… у меня нет аппетита, — едва слышно отвечает Джейк, опуская глаза. — Всё в порядке, — мягко говорит Сонхун, кладя ладонь ему на плечо. — Не извиняйся. Он ловко надевает фартук и берётся за готовку. Нож в его руках мелькает быстро, а запах подрумяненных помидоров и свежего хлеба наполняет кухню. И Джейк вдруг понимает — это совсем не тошнотворное ощущение, как при готовке Хисына. Этот запах хочется впитывать глубже. Через несколько минут перед ним появляется тарелка — золотистая яичница, ломтики помидоров и хрустящие гренки. — Джеюн, всё хорошо? — осторожно спрашивает Сонхун. — Ты какой-то слишком задумчивый. — Нет, — честно выдыхает Джейк, не поднимая головы. — Я не могу перестать думать о нём... Пак накрывает его руку своей, медленно проводя пальцем по костяшкам. — Сейчас тебе тяжело, — говорит Сонхун с сожалением. — Я не могу стереть твои воспоминания. Но сегодня мы поедем к Джею. И у тебя будут документы. Это очень важный шаг вперёд. Джеюн кивает. Вдруг Сонхун отстраняется, складывает руки на груди и надувает губы, сильно хмурясь. — Ты чего? — Джейк моргает непонимающе. — Что с твоим лицом? — Я собираюсь разреветься, — бурчит Сонхун, вытягивая слова, как ребёнок. — Потому что мне до смерти нужна твоя улыбка! — он трясёт подбородком, кривляется и громко хнычет, изображая капризного малыша. Джейк невольно прыскает и прикрывает рот рукой: — Прекрати… ты ведёшь себя как дурак. — Кто дурак?! — возмущается Сонхун и хватает гренку, кидая её в Джейка. Хлеб отскакивает от груди Шима, оставляя жирный след, и падает прямо в чашку с остывшим кофе. — Трёхочковый! — ликует Пак, вскидывая руки вверх, будто на баскетбольной площадке. — А ещё тебе придётся выбросить эту кофту, ты обречён ходить в моей одежде. Джеюн смотрит на него с округлёнными глазами, а потом разражается смехом. Сначала тихим, сдавленным, но уже через секунду смех вырывается из груди громко, так что он сгибается пополам. И в этот момент вся тяжесть последних дней испаряется. После завтрака Сонхун, как ни в чём не бывало, отставляет тарелки в раковину и, будто между делом, заявляет: — Ну что, теперь пора выбрать тебе одежду. Ты же не собираешься идти к Джею в домашнем? Он скептически выгибает брови и оценивающе смотрит на Джейка, у которого на лице до сих пор следы тревожности. Шим смущённо ёрзает на месте, машинально поправляя рукав. — Я… не знаю, — выдыхает он. — У меня ведь ничего нет. — У тебя есть я, — просто говорит Сонхун, и ведёт его в свою комнату. — Пользуйся мной! Дверца шкафа с лёгким скрипом открывается, и Джеюн застывает. Перед его глазами аккуратно развешанные ряды рубашек, футболок, кофт. Всё выглажено, пахнет ненавязчивым порошком и каким-то лёгким хвойным ароматом. Шим теряется: чужой гардероб всегда кажется особенным, а здесь каждая вещь словно отражала характер хозяина — уверенный, стильный, немного педантичный. Он не решается коснуться вещей, только медленно скользит взглядом по вешалкам. — Давай, не стесняйся, — ободряюще толкает его Сонхун. — Считай, что у тебя появилась подписка «полный доступ к гардеробу Пак Сонхуна». Он ухмыляется и, не дав Джейку привыкнуть, вытаскивает чёрную рубашку с ярко-оранжевыми пятнами. — Вот! Смотри, идеальный вариант. Сразу видно, человек свободный, уверенный, готовый к приключениям, — Сонхун дурашливо прижимает вещь к груди Шима. — Почти тигр-р-р! Джейк на секунду ошарашено смотрит, а потом вдруг срывается на неловкий смех: — Ты издеваешься? Я похож буду на попугая, а не тигра, — качает он головой и всё же отодвигает рубашку в сторону, возвращаясь взглядом к более спокойным вещам. Его рука останавливается на джинсовой рубашке и тёмно-серых брюках. — Вот это другое дело, — довольно говорит он, уже более уверенно. Джеюн надевает куртку. Ткань чужая, запах чужой — приятный, с примесью того же парфюма, что витал в шкафу. И от этого ощущения становится приятно, как-то спокойно. — Странно… — вырывается у Джейка. — Странно? — Сонхун, склонив голову набок, рассматривает его с улыбкой. — А по-моему, очень даже идёт. И, не удержавшись, подмигивает: — Хотя, думаю, после того как мы съездим к Джею и разберёмся с документами, нам точно стоит пройтись по магазинам. Джеюн недоуменно смотрит, не понимая, серьёзно ли это было сказано. — Но… у меня нет денег, — неловко признаётся он, голос едва слышен. — И что? — Сонхун даже не задумывается. — Зато они есть у меня. Шим сразу опускает глаза, смущённо дёргает рукав куртки: — Сонхун… это неправильно. Мне очень неудобно. Я и так свалился тебе на голову со всеми своими проблемами. Ты помогаешь мне с документами, теперь ещё и одежду хочешь купить… Пак слушает его с полуулыбкой, а потом усмехается так, что даже глаза хитро сверкают: — Ты что, серьёзно думаешь, что будешь ходить в одном и том же? Перестань. Я не против помочь другу. — Но… — Не переживай, — Сонхун решительно перебивает его, и голос становится серьёзнее, но от этого только теплее. — Как только твоя жизнь наладится, вернёшь мне всё до последней воны. Я даже список составлю, чтоб точно ничего не забыть, — он шутливо толкает Джейка в плечо, и тот от неожиданности делает шаг назад, но уже без прежнего напряжения. — Как твоя нога? Не болит? — Все в порядке. Думаю, это был всего лишь ушиб. Наконец, собравшись, они выходят из квартиры. На улице солнечно, лёгкий ветер тянет за собой первые осенние листья. Люди куда-то спешат, смеются, кто-то торопится на работу, кто-то прогуливается с кофе. Для Джейка этот мир кажется непривычно ярким, даже слишком: после всех ночных кошмаров и тревог он словно оказался в другой реальности. В такой, где всё ещё возможно нормально жить. Сонхун идёт рядом, его шаги уверенные, лёгкие. Он что-то рассказывает — мелочи, почти ерунду, но делает это так живо, что Джеюн невольно заслушивается и улыбается. *** За последний час Хисын скуривает почти всю пачку сигарет. Пальцы дрожат, ладонь пропахла гарью, горло саднит от едкого дыма, но остановиться он не может. Одна сигарета гаснет в переполненной пепельнице, и тут же из пачки выскальзывает следующая. Ему бы сейчас налить себе что-то крепкое, чтобы притупить зуд в груди и нестерпимую ревность, но в голове мелькает мысль: «Завтра на работу. Отец не простит ещё одного прогула…» Красноволосый стоит на балконе, облокотившись о перила, и глядит вниз на двор, где жизнь течёт своим чередом. Он затягивается, чувствуя, как дым наполняет лёгкие, и думает только об одном: Джейк вернётся. Обязательно вернётся. Это вопрос времени. Ему ведь некуда больше идти. А если и появилось место, куда он сбежал, то это ненадолго. Хисын не отпустит его так просто. Он найдёт способ, найдёт нужные слова, найдёт решение. «И никакой Пак Сонхун не помеха», — с презрением думает он, стискивая зубы. И именно в этот момент, словно в насмешку над его мыслями, он замечает их. Внизу, у подъезда, появляются Джейк и Сонхун. Они выходят бок о бок, Пак оживлённо о чём-то говорит. Они застенчиво переглядываются. И самое ужасное: Джейк улыбается. Настоящею улыбкой. Такой открытой, чистой, без тени страха или боли. Улыбкой, которую Хисын никогда прежде не видел. Ревность, мерзкая и липкая, накатывает так резко, что он сдавленно закашливается. В гневе он тушит сигарету прямо о ладонь, но это лишь на секунду заглушает то, что творится внутри. Он отшатывается от балкона и уходит в квартиру, не в силах больше смотреть на них. Картина, которую он увидел, засела в голове... Джейк — счастливый. Счастливый не с ним. Это оказывается слишком… больно. Хисын срывает телефон со стола и, не раздумывая, набирает номер Ники. Он хочет услышать голос младшего, но вместо этого в трубке раздаётся приторное: — Алло. Это «аллло» Ким Сону становится спусковым крючком. Внутри Хисына прорывает плотину. Слова вылетают сами собой, сбивчиво, грязно, без фильтра. Он тараторит, захлёбываясь собственной яростью: какой Ким, по его словам, распутный, грязный, аморальный. Каждое слово отравлено ядом, каждая фраза звучит громче предыдущей. Он пытается словами прибить, уничтожить Сону, утопить в грязи. — …Ты даже не представляешь, что с тобой будет, когда я всё это расскажу Ники, — цедит Хисын, расхаживая по комнате из угла в угол. — Я уничтожу тебя, Ким Сону! На том конце — не возмущение. Не крик. Не даже гнев. А а давящая, холодная тишина. А потом — гадкий смешок. Сону звучит лениво, но в нём столько презрения, что Хисына выворачивает: — Ты серьёзно думаешь, что Ники выберет дружбу с тобой? Даже не мечтай. Я сам ему всё расскажу, — усмехается Ким. — И Джейк от тебя тоже уйдёт. Ты никому не нужен. — Пошёл ты… — рычит Хисын, стиснув зубы так, что белеют губы. — Пошёл к чёрту, понял? Телефон летит на диван, отскакивает и глухо ударяется о пол. Квартира наполняется тишиной. Удушающей. Звенящей. Той, что лишь усиливает сумасшедший гул в голове. В висках пульсирует кровь, дыхание рваное, хриплое. Хисын не понимает, плачет ли он или злится так, что глаза режет. — Неправда… Это всё неправда… — шепчет он сам себе, но это уже не голос разума. Это бред, почти застревающий в горле. — Я нужен Джейку! Красноволосый бросается к кухонному столу и с силой опрокидывает на пол пепельницу. Недокуренные окурки рассыпаются по ковру, дымящиеся угли оставляют крошечные тёмные точки. За пепельницей летят стаканы, бутылка с водой, несколько тарелок. Всё падает, гремит, разбивается. Комната наполняется звоном стекла и хаотичным стуком предметов. — Он любит меня! — кричит он в пустоту, хрипло, так, что голос рвётся. — Любит! Затем он оказывается в спальне, безумный взгляд падает на шкаф. На нижнюю полку, где до сих пор лежат все вещи Джейка. — Нет, не любит… — хрипло шепчет Хисын, и глаза его дико сверкают. — Чёртова шлюха… Он рвёт дверцы на себя, хватает первую попавшуюся футболку. Вдыхает её, словно хочет впитать остаток запаха Шима, и тут же с яростью швыряет на пол. Следом летит джинсовка, несколько рубашек, брюки… Всё. Вся одежда, которую когда-то касалось тело того, кого он любил. Хисын действует неостановимо, как в бреду. Он хватает чёрный мусорный пакет и с яростью запихивает туда вещи. — Сжечь… — шепчет он. — Нужно сжечь всё к чёртовой матери! Он волочет мешок через всю квартиру в ванную, швыряет его в пустую белую чашу. Сердце гулко бьётся в ушах. Ли хватает зажигалку, подносит к пакету, пальцы трясутся. Огонёк дрожит, отражается в его глазах. Маленькое пламя, которое способно уничтожить всё, что напоминает ему о Джейке. Он почти выпускает колесико зажигалки, но вдруг останавливается. — Нет! — срывается с его губ отчаянный вопль, рука дрожит. Огонь то вспыхивает, то гаснет. — Я верну тебя, Джейк-и… Он бросает зажигалку в раковину, отшатывается и вцепляется обеими руками в волосы. Тянет так, что кожа на голове трещит. Волосы лезут клочьями, липнут к мокрому от пота лбу. Он падает на колени рядом с ванной и начинает жалко рыдать. — Почему? — повторяет он снова и снова, словно это слово может что-то объяснить. — Почему все меня бросают?! Он бьёт кулаком по кафелю, костяшки сразу же краснеют и покрываются царапинами. Его тело трясёт в истерике, грудь сжимает боль. Он качается из стороны в сторону, завывая, будто раненое животное. В зеркале над раковиной мелькает его отражение: красные глаза, опухшее лицо, растрёпанные алые волосы, губы, трясущиеся от рыданий. — Они все предатели… Все… — хрипит он, уже не разбирая слов, захлёбываясь соплями. — Даже мама… даже она предала меня! Слова выходят рывками, как будто вырываются изнутри вместе с кусками плоти. В груди всё сжимается, ломается, он чувствует, что не может дышать. Хисын сползает по холодной плитке вниз, стукается затылком о стену. Он обхватывает голову руками, покачивается взад-вперёд, повторяя снова и снова: — Все предатели… Все… Все… Все! Он чувствует себя маленьким ребёнком, которого бросили посреди пустого мира. И этот мир смеётся над ним. Джейк ушёл. Сонхун увёл его... Сону забрал Ники. Даже собственная мать, единственный человек, кто должен был быть рядом, оттолкнула, отвернулась, предала. — Никто… Никого нет… — рыдает он, слюна стекает на подбородок, волосы прилипают к мокрому лицу. — Никому я не нужен! Хисын ползёт на четвереньках из ванной, оставляя за собой хаос из одежды. Каждое движение даётся с усилием, колени скользят по полу. На кухне атмосфера ещё более давящая. Разбитая посуда на полу, тёмные пятна кофе, остатки пищи. Его взгляд падает на стол. Металлический блеск. Кухонный нож. Длинный, острый, такой холодный и нужный. Хисын медленно тянет к нему руку, пальцы дрожат. Он берёт нож и ощущает тяжесть в ладони. В отличие от людей, нож не предаст. Он будет с ним до конца. — Я верну Джейка… — шепчет он, искажённым, безумным голосом. — Даже если ради этого придётся рискнуть всем… даже собой. Его мысли скачут, рушатся, складываются в абсурдный узор. Он смотрит на отражение в кухонном окне, там красноглазый, опухший монстр с дрожащими губами и безумным взглядом. — Давай… Давай, трус! — орёт он сам на себя, захлёбываясь истерикой. — Сделай это! Лезвие холодное, опасное, и всё же он прижимает его к коже, к тому месту, где загнанно стучит пульс. Тело содрогается не от холода, а от ужаса перед собственной решимостью. На миг он словно слышит смех Джейка, тихий, светлый, тот, что совсем недавно звучал в этих стенах, в его объятиях. Улыбка на лице Шима вспыхивает перед глазами, и в ту же секунду всё искажается. — Предатель… — хрипит Хисын. — Подлая дрянь… Рука его дергается, лезвие царапает кожу, оставляя первую тонкую полоску боли. Не глубоко, но достаточно, чтобы мир вокруг на секунду остановился. Запах железа врывается в ноздри, тянет за собой удушливую волну воспоминаний. Он начинает ненормально смеяться. В этом смехе звучит треск рассудка. — Даже мама… даже она… — слова срываются слишком горько, язык заплетается, но он повторяет как в бреду. — Она тоже отдала меня… Оставила… В голове мелькают детские воспоминания: как мать гладила его волосы, как приносила сладости с работы, как говорила, что он особенный. Он прижимает нож сильнее, так, что лезвие впивается глубоко в кожу. Глаза наполняются слезами, но он не моргает. Слёзы катятся по щекам, падают на рукоятку, и она блестит от влаги, словно сам нож плачет над Хисыном.